Введение

1844 философская работа Сёрена Кьеркегора работа Сёрена Кьеркегора «Концепция тревоги: простое психологическое исследование догматического вопроса о наследственном грехе» (Begrebet Angest) – философский труд датского философа Сёрена Кьеркегора, написанный в 1844 году. Оригинальный английский перевод 1944 года, выполненный Уолтером Лоури (в настоящее время не издается), назывался The Concept of Dread. «Концепция тревоги» была посвящена «памяти профессора Поуля Мартина Мёллера». Кьеркегор использовал псевдоним Vigilius Haufniensis (который, по мнению Джозии Томпсона, является латинской транскрипцией «Стража Копенгагена») для «Концепции тревоги». Все книги Кьеркегора начинаются с предисловия, посвящения или молитвы. Эта книга содержит обширное введение. «Концепция тревоги» была опубликована в тот же день, что и «Префации», 17 июня 1844 года. Обе книги посвящены идее гегелевской опосредованности. Опосредованность – сквозная тема в трудах Кьеркегора. Его работа до этого момента была направлена на то, чтобы показать, что вера опосредована знанием. Здесь он обращается к вопросам греха и вины. Для Кьеркегора тревога/страх/angst – это «актуальность свободы как возможности возможности». Кьеркегор приводит пример человека, стоящего на краю высокого здания или обрыва. Когда человек смотрит вниз, он испытывает отвращение к возможности падения, но одновременно чувствует ужасающий импульс намеренно броситься вниз. Этот опыт и есть тревога или страх, возникающие из-за нашей полной свободы выбора – броситься или остаться на месте. Сам факт наличия у человека возможности и свободы совершить что-либо, даже самое страшное, вызывает глубокое чувство страха. Кьеркегор назвал это нашим «головокружением свободы». Кьеркегор сосредотачивается на первой тревоге, испытанной человеком: выборе Адама съесть запретный плод с древа познания или нет. Поскольку понятия добра и зла возникли лишь после того, как Адам вкусил плод, Адам не имел представления о добре и зле и не знал, что есть плод с дерева – «зло». Он лишь знал, что Бог запретил ему есть с этого дерева. Тревога возникает из того, что сам запрет Бога подразумевает свободу Адама и его возможность повиноваться Богу или нет. После того, как Адам вкусил плод, родился грех. Таким образом, по мнению Кьеркегора, тревога предшествует греху. Кьеркегор отмечает, что тревога является предпосылкой наследственного греха (который Августин первым назвал peccatum originale, «первородный грех»). Однако Кьеркегор также утверждает, что тревога – это путь к спасению человечества. Тревога сообщает нам о нашем выборе, самосознании и личной ответственности, выводя нас из состояния неосознанной немедленности к самосознательному размышлению. (Жан Поль Сартр называет эти состояния предрефлексивным и рефлексивным сознанием). Человек по-настоящему осознает свой потенциал через опыт тревоги. Таким образом, тревога может быть возможностью греха, но также и признанием или осознанием своей истинной идентичности и свободы. В противном случае, грех заключается в самом разрешении тревоги посредством правильного и неправильного; принять тревогу – значит не судить.

Прогресс

В 1793 году, за сорок один год до написания Кьеркегором «Концепции тревоги», Иммануил Кант написал свою книгу «Религия в пределах одних лишь разума»; его книга возвысила разум в сфере христианства. Многие континентальные философы писали свои работы, исходя из идей Канта. Кьеркегор был знаком со Второй книгой Кантовского труда «Борьба добра со злом» о суверенитете над человеком и провел аналогичное исследование; однако он мог бы назвать это конфликтом этики и тревоги о суверенитете над человеком. Кьеркегор заменил термин Канта «добро» на «этику», а его термин «зло» – на «тревогу о добре». Он писал об идеальном благе в противовес фактическому благу, которое способен совершить отдельный человек, следующим образом: «Этика предлагает воплотить идеальность в действительность. С другой стороны, ее движение не направлено на возвышение действительности в идеальность. Этика указывает на идеальность как на задачу и предполагает, что каждый человек обладает необходимыми для этого условиями. Таким образом, этика порождает противоречие, поскольку ясно показывает как трудность, так и невозможность». Он размышлял о том, как существующий человек может совершить какое-либо движение в идеальном мире. Кьеркегор начинает эту книгу с короткого предисловия. К настоящему моменту он ожидает, что читатели осознают, что предисловие является ключом к пониманию смысла книги. В своем введении Хауфниенсис несколько раз использует слово «поколение», а также слова «эпоха» и «эра», чтобы подготовить читателя к теме. Прогресс от «первой науки» – этики – к «второй науке» – психологии. Историки, психологи, антропологи, теологи и философы были единодушны во мнении, что прошлое необходимо сохранить, если человечество хочет иметь будущее. Эти гуманитарные науки интересовали Кьеркегора лишь постольку, поскольку они относились к прогрессу христианства. За предисловием следует его первое введение после публикации его диссертации «Концепция иронии». Это может означать новое начало, но это неизвестно наверняка. Фридрих Шеллинг написал «Философские исследования сущности человеческой свободы» в 1809 году, Георг Вильгельм Фридрих Гегель – «Науку логики» между 1812 и 1816 годами, а Иоганн Фридрих Гербарт – работы по педагогике. Все они обсуждали, как возникает добро и зло. Кьеркегор подверг сомнению акцент Гегеля и Шеллинга на негативном (зле) и солидаризировался с акцентом Гербарта на позитивном (добре). В этой книге Кьеркегор утверждает: «тревога о грехе порождает грех», а затем повторяет это: «раскаяние есть воспоминание о вине». С чисто психологической точки зрения, я действительно считаю, что полиция помогает преступнику избежать раскаяния. Постоянно пересказывая и повторяя свой жизненный опыт, преступник становится настолько опытным в перечислении своей жизни, что идеальность воспоминания исчезает. Для истинного раскаяния, и особенно для немедленного раскаяния, требуется огромная идеальность; поэтому природа также может помочь человеку, и отложенное раскаяние, которое в отношении воспоминаний незначительно, часто является самым трудным и глубоким. Способность вспоминать – это условие для всякой продуктивности. Если человек больше не желает быть продуктивным, ему нужно лишь вспомнить то же самое, что он хотел создать, и создание становится невозможным или настолько отвратительным для него, что чем скорее он откажется от него, тем лучше. Сёрен Кьеркегор, «Этапы жизненного пути», Предисловие, Хонг, стр. 14 (1845). Все они были вовлечены в диалектический вопрос о том, как именно «индивид», или группа, или раса переходит от добра к злу или от зла к добру. Кьеркегор продвинулся вперед со своей категорией «единого индивида». Введение Кьеркегора приведено в первичных источниках ниже. Я понимаю слова Петра: «К кому нам идти?» как выражение его осознания греха. Именно это связывает человека с христианством. И поскольку Бог, через осознание греха, связывает каждого человека с христианством, то следует предположить, что он также определяет конфликты каждого человека индивидуально. Журналы и труды Сёрена Кьеркегора IX A 310; J820. Перевод Кроксалла, «Медитации Кьеркегора», с. 119.

Тревога

Многие мужчины и женщины тревожатся о том, за кого им вступать в брак и как выбрать подходящего человека. Человек, испытывающий тревогу, стоит на перепутье и задается вопросом, куда идти. Кьеркегор запечатлел это чувство в своей книге «Или/или», которая полна примеров людей, оказавшихся на перепутье. Иоганн Гёте (1749–1832) оказался на перепутье и не мог решить, чего он хочет, поэтому он обсудил это с дьяволом в своей пьесе «Фауст». Адам Оеленшлягер (1779–1850) написал книгу об одиноком человеке, желающем жениться, в своей книге «Аладдин». Он позволил джинну принять решение за него. Кьеркегор отмечает, что Исаак также не имел свободы выбора своей жены. Он писал:

«Исаак, вероятно, осмелился с определенной уверенностью ожидать, что Бог, несомненно, выберет ему жену, которая была бы молода и красива, уважаема людьми и во всех отношениях любезна, но тем не менее нам не хватает эротического чувства, даже если он и любил эту избранницу Божью со всей страстью юности. Свободы не хватало. Или/или II, Hong p. 44». Исаак ожидал чего-то, но ему было нелегко, потому что выбор сделал Бог за него. Ни свобода, ни тревога не присутствовали в этих примерах трех личных выборов, но было невежество, поскольку ни один из них не был лично вовлечен в очень важное решение. Ни Гёте, ни Оеленшлягер не сообщают читателю, были ли Фауст или Алладин верны тем, кого выбрали для них, они просто заканчивают историю. Но история Исаака продолжалась и показала, что он был верен выбору, сделанному за него. Кьеркегор задается вопросом: как человек может оставаться верным выбору, сделанному другими? Другие – это внешние силы, в то время как его дух – внутренняя сила. Все три истории касаются мира духа. Кьеркегор считает, что «дух – это одновременно враждебная и дружественная сила». Он писал: «Именно тревога делает его проявление ключевым. Человек – это синтез психического и физического; однако синтез немыслим, если эти два не объединены в третьем. Это третье – дух. В невинности человек – не просто животное, ибо если бы в какой-то момент своей жизни он был просто животным, он никогда бы не стал человеком. Итак, дух присутствует, но он непосредственен, как сон. В каком-то смысле он является враждебной силой, поскольку он постоянно нарушает отношения между душой и телом, отношения, которые действительно имеют постоянство, но не имеют стойкости, поскольку они сначала получают последнее от духа. С другой стороны, дух – это дружественная сила, поскольку именно он составляет отношения. Каково же отношение человека к этой неоднозначной силе? Как дух относится к самому себе и к своей обусловленности? Он относится к ней как к тревоге. Дух не может отречься от себя, не может удержать себя, пока он сам не удерживает себя. Человек не может погрузиться в растительное состояние, потому что он определен как дух; убежать от тревоги он не может, потому что любит ее; по-настоящему любить ее он не может, потому что убегает от нее. Невинность достигла своего предела. Это невежество; однако это не животное безумие, а невежество, квалифицированное как дух, и как таковое невинность – это именно тревога, потому что ее невежество ни о чем. Здесь нет знания добра и зла и т. д., но вся реальность знания проецируется в тревоге как огромное ничто невежества». «Эта «неопределенная сила» обсуждается далее в книге Кьеркегора «Построение дискурсов в различных духах» (1847) и его книге «Христианские дискурсы» (1848), где он обнаруживает, что противостоит своим лучшим намерениям. Тот, кто должен быть хозяином (это, конечно, он сам), разрушает это; такой человек работает, возможно, едва третью своей силы в правильном месте и более чем двумя третями своей силы в неправильном месте или против себя. Теперь он отказывается от работы, чтобы начать все сначала, теперь он работает вместо того, чтобы размышлять, теперь он дергает за узды неправильно, теперь он хочет делать и то, и другое одновременно, и во время всего этого он не двигается с места. Во время всего этого его жизнь как бы останавливается; он не может твердо определить задачу, чтобы она оставалась твердой, чтобы он мог оторваться от этой работы и иметь свои силы для выполнения задачи. Задача не становится бременем, но он поглощен обременительным перетасовкой с задачей, чтобы получить ее, если возможно, оставаться твердым. Когда это так, он, естественно, никогда не добирается до того, чтобы нести бремя; в конце концов, он даже не может заставить его остановиться; в тот момент, когда он хочет отвернуться, как бы, чтобы поднять бремя, бремя, кажется, падает, и ему приходится складывать его снова. Ах, если посмотреть на жизнь людей, часто приходится с сожалением говорить: они сами не знают, какими силами обладают; они в большей или меньшей степени удерживают себя от того, чтобы узнать это, потому что используют большую часть своих сил, чтобы работать против себя». Сёрен Кьеркегор, «Построение дискурсов в различных духах», Hong p. 295–296.

Кьеркегор интересовался тем, как человек может поддерживать веру в бодрствовании и надежду живой. Молитва: «Боже мой и Отче! Вопрос о моем спасении касается никого, кроме меня и Тебя. Должна ли тогда оставаться неопределенность в страхе и трепете до последнего, я буду тем, кто я есть, а Ты – тем, кто Ты есть, я на земле, Ты на небе – разница бесконечно велика, я грешник, Ты – Святой? Должна ли, следует ли, должна ли быть тревога и трепет до последнего? Не была ли вина неразумных дев в том, что они уверились и заснули, в то время как мудрые девы бодрствовали? Но что значит бодрствовать? Это неопределенность в страхе и трепете. А что такое вера, как не пустая фантазия, если она не бодрствует? И когда вера не бодрствует, что это, как не то же пагубное чувство безопасности, которое погубило неразумных дев?» «Христианские дискурсы», Lowrie 1939, p. 219, «Размышления Кьеркегора», переведенные и отредактированные Т. Х. Кроксаллом, The Westminster Press, авторское право 1955 г., W. L. Jenkins, p. 56–57.

Супернатурализм

Братья Гримм писали о том, как народные сказки можно использовать в качестве назидательных историй, чтобы уберечь людей от влияния зла. Кьеркегор ссылается на "Историю юноши, отправившегося познать страх" в "Концепции тревоги" (с. 155). Может ли "сила примера", или театральная педагогика, или театр абсурда, помочь человеку научиться находить добро? В то время датский фольклор также привлекал внимание педагогов. Воображение может быть полезным, но оно также может помешать человеку принять важные решения. Однако, не "стать честным с самим собой, чтобы не обманывать себя воображаемой силой, с помощью которой ты испытываешь воображаемую победу в воображаемой борьбе" – вот что делает решение невозможным. Что мешает ему принять решение? Ничего, кроме воображения самого принимающего решение человека, воображения вины, греха, страха и отвержения. В "Страхе и трепете" Аврааму предстояло выбрать: следовать за Богом или назвать его чудовищем. В "Повторении" юноше пришлось выбирать между женитьбой и любовью к писательству. Оба были "воображаемыми конструкциями", созданными Кьеркегором, затрагивающими темы надежды и любви. Кьеркегор считал, что воображаемые конструкции должны быть укрепляющими. Кьеркегор писал о "ничтожестве отчаяния", о Боге как о непознанном ничто, и о смерти как о ничто. "Эрлькёниг" Гёте и "Невеста из Коринфа" (1797) – тоже ничто. У отдельного человека есть реальность, которую вымысел никогда не сможет передать. Люди должны научиться различать воображаемые конструкции и реальность. Многие вещи трудно понять, но Кьеркегор говорит: "Там, где понимание отчаивается, вера уже присутствует, чтобы сделать отчаяние по-настоящему решающим". Дай Бог, чтобы все драматурги сочиняли лишь трагические пьесы, полные всякого возможного беспокойства и ужаса, которые не позволили бы вашей расслабленности покоиться на мягких театральных креслах и опьянять вас сверхъестественной силой, но ужасали бы вас до тех пор, пока в мире реальности вы не научитесь верить в то, во что хотите верить лишь в поэзии. "Или-или" Часть II, стр. 122.

Первый грех

Кьеркегор не интересуется тем, в чем заключался грех Евы, он говорит, что это не было чувственностью, но его волнует, как Ева узнала, что она грешница. Он утверждает, что "сознание предполагает само себя". Ева осознала свой первый грех через свой выбор, а Адам – через свой выбор. Божий дар Адаму и Еве был "знанием свободы", и они оба решили воспользоваться им. В "Дневниках" Кьеркегор писал, что "единственно необходимое" для осмысления доктрины Искупления – это "мучительная совесть". Он писал: "Устраните мучительную совесть, и можете смело закрыть церкви и превратить их в танцевальные залы". Кьеркегор говорит, что каждый человек должен сам выяснить, как вина и грех вошли в его мир. Он рассуждал об этом в "Повторении" и "Страхе и трепете", где утверждал, что философия не должна определять веру. Он просит своего читателя, отдельного индивида, рассмотреть некоторые вопросы. Может ли грех и вина передаваться от одного человека к другому? Является ли это "эпидемией, распространяющейся как коровья оспа"? Несёт ли каждый еврей ответственность за распятие Христа? Обнаруживает ли отдельный индивид грех в других или в себе самом? Он верил в строгую самоинспекцию и одновременно снисходительную инспекцию других. В "Четырех назидательных речах" 1844 года он выразился так: "Мы не знаем жизни Павла в деталях, но мы знаем Павла, что и является главным. То есть, как человек, видящий соринку в глазу брата своего, но не замечающий бревна в своем, строго осуждает в других тот же проступок, который легко прощает себе, так и признак более глубокого и заботливого человека заключается в том, что он судит себя строже, использует всю свою изобретательность, чтобы оправдать другого, но не может оправдать или простить себя, действительно, убежден, что другой более оправдан, поскольку всегда есть еще возможность, ведь единственный, в отношении которого эта возможность утрачена, – это он сам. Смелая уверенность – дело сложное, поскольку она не совсем синонимична умственной слабости. Можно остановиться на ней и не идти дальше, даже дойти до того, чтобы судить Бога, то есть, если в других отношениях смелая уверенность – это смелая уверенность в суде, который, безусловно, требует, чтобы Божий суд проникал в мысли и сердце, то есть, если это смелая уверенность в Божьем милосердии, и эти слова не являются притворным благочестивым выражением собственного безрассудства, которое не доверяет Богу, но утешается тем, что давно перестало скорбеть. Если ни один человек не способен оправдать себя, он способен на одно – обвинить себя настолько ужасно, что не может оправдать себя, но учится нуждаться в милосердии. В связи с этим одному человеку трудно понять другого, потому что искренний человек всегда делает акцент на себе. Сёрен Кьеркегор, Восемнадцать назидательных речей, Hong p. 339–340.

Какова была цель христианства? Возникает ли это понятие через определения и примеры? Грех и вина – религиозные категории, насколько это касается Кьеркегора. Он писал: "Понятие вины как категории тотальности по сути принадлежит религиозной сфере. Как только эстетика пытается вмешать себя в это понятие, оно становится диалектическим, подобно удаче и несчастью, где все смешивается. Эстетически диалектика вины такова: индивид не виновен, затем вина и невиновность возникают как чередующиеся категории жизни; иногда индивид виновен в том или ином, а иногда нет. Если бы не было этого или того, индивид не стал бы виновен; при других обстоятельствах виновным стал бы тот, кто не считался бы невиновным". Сёрен Кьеркегор, Заключительный ненаучный постскриптум, (1846) Hong p. 525–537.

С помощью веры тревога приводит индивидуальность к упокоению в провидении. Так же обстоит дело и с чувством вины, которое является вторым, что открывает тревога. Тот, кто познает свою вину только из конечного, теряется в конечном, и конечно вопрос о том, виновен ли человек, может быть определен только внешним, юридическим и самым несовершенным образом. Тот, кто познает свою вину только по аналогии с решениями полицейского суда и верховного суда, никогда не поймет, что он виновен, потому что если человек виновен, он бесконечно виновен. Поэтому, если такая индивидуальность, воспитанная только конечностью, не получает вердикта от полиции или вердикта общественного мнения о том, что она виновна, она становится самым смешным и жалким из всех людей, образцом добродетели, который немного лучше большинства, но не так хорош, как пастор. В чем нуждался бы такой человек в жизни? Сёрен Кьеркегор, Понятие тревоги, Thomte p. 161.

Кьеркегор отмечает, что именно запрет не вкушать от древа познания породил грех в Адаме. Запрет предрасполагает то, что вырывается в качественном скачке Адама. Он ставит под сомнение доктрину первородного греха, также называемого грехом предков: "Доктрина, согласно которой Адам и Христос соответствуют друг другу, вносит путаницу. Только Христос – индивид, который больше, чем индивид. По этой причине он приходит не в начале, а в полноте времен". Грех имеет "внутреннюю связность". В "Философских фрагментах" Кьеркегор описал Ученика в заблуждении перед Богом. Здесь он задается вопросом, как Ученик обнаруживает эту ошибку. Появлялись новые науки, которые бросали вызов общепринятой этике того времени, а также представлениям о вине и грехе. Кьеркегор элегантно описал эту борьбу. Он говорит: "Этика и догматика борются за примирение в пограничной области, полной судьбы. Покаяние и вина мучительно порождают примирение этически, в то время как догматика, в этой восприимчивости к предлагаемому примирению, обладает исторически конкретной немедленностью, с которой начинает свой дискурс в великом диалоге науки. И теперь каким будет результат?" и "Невинность – это невежество, но как она теряется?". Понятие тревоги, стр. 12, 39.

Кьеркегор также пишет о предрасположении индивида в "Понятии тревоги". Он был впечатлен психологическими взглядами Иоганна Карла Фридриха Розенкранца, который писал: "В психологии Розенкранца есть определение предрасположения [Gemyt]. На странице 322 он говорит, что предрасположение – это единство чувства и самосознания. Затем в предшествующем изложении он блестяще объясняет, что "чувство раскрывается самосознанию, и наоборот, что содержание самосознания ощущается субъектом как свое собственное. Только это единство можно назвать предрасположением. Если ясности познания не хватает, знания чувства, существует только порыв духа природы, напряженность немедленности. С другой стороны, если чувства не хватает, остается только абстрактное понятие, которое не достигло последней внутренности духовного существования, которое не стало единым с духом". (см. стр. 320–321). Если человек теперь возвращается и преследует свое определение "чувства" как немедленного единства духа его чувственности и его сознания (стр. 142) и вспоминает, что в определении Seelenhaftigkeit [чувствительности] учитывалось единство с немедленными детерминантами природы, то, принимая все это воедино, он получает представление о конкретной личности. [Но Кьеркегор говорит] Искренность и предрасположение соответствуют друг другу таким образом, что искренность является более высокой и глубокой выразительностью того, что есть предрасположение. Предрасположение – это искренность немедленности, в то время как искренность, с другой стороны, – это приобретенная оригинальность предрасположения, его оригинальность, сохраненная в ответственности свободы и его оригинальность, подтвержденная в наслаждении блаженством. Сёрен Кьеркегор, Понятие о...

Медиация

Кьеркегор считал, что "каждое поколение имеет свою задачу и не должно чрезмерно беспокоиться, стремясь быть всем для предыдущих и последующих поколений". В более ранней книге он утверждал: "В определенной степени каждое поколение и каждый человек начинает свою жизнь с чистого листа", а в другой: "Ни одно поколение не научилось любить от другого, ни одно поколение не может начать ни с чего, кроме начала", "ни одно поколение не перенимает у предыдущего понимание сущностно человеческого". Он выступал против гегелевской идеи опосредования, поскольку она вводит "третий член", который встает между отдельной личностью и объектом желания. Кьеркегор по сути спрашивает, начинается ли воспитание ребенка с запрета или с любви. Иными словами, призывает ли христианство сначала учить о "делах плоти" (отрицательном) или о "плодах Духа Святого" (положительном)? Где лежит ответ – в мире духа или в мире временности? Должны ли мы всегда возвращаться к пересмотру негативного или двигаться вперед, сосредотачиваясь на положительном? Или необходимо соблюдать баланс между ними? И он просто выносит этот вопрос на обсуждение как часть "великого диалога науки". Он начал это обсуждение в своих двух назидательных речах 1843 года, в Послании к Галатам, главе 3 (Нет ни иудея, ни грека, ни раба, ни свободного, ни мужчины, ни женщины, ибо все вы одно во Христе Иисусе). Человек не соотносит себя с идеалом через поколение, государство, век или рыночную цену людей в городе, где он живет – то есть, эти вещи препятствуют его отношению к идеалу, но он соотносит себя с ним, даже если ошибается в его понимании. Из-за смешения представлений о государстве, общественности, общине и обществе Бог больше не может ухватить отдельную личность. Безнравственность нашего времени может легко превратиться в фантастическое этическое истощение, в распад чувственного, мягкого отчаяния, в котором люди, словно во сне, ищут концепцию Бога, не испытывая при этом никакого ужаса. Бог в неопределенности. Давайте грешить, грешить открыто, соблазнять девушек, убивать мужчин, грабить на дорогах – по крайней мере, в этом можно покаяться, и Бог может по крайней мере ухватить такого преступника. Давайте открыто насмехаться над Богом, это всегда предпочтительнее, чем ослабляющее значение, с которым кто-то пытается доказать существование Бога. Существование Бога доказывается поклонением, а не демонстрациями. Кьеркегор размышляет, может ли одно поколение научиться удивлению, любви, тревоге, миру, терпению, надежде от предыдущего поколения, или каждый "единичный индивид" в каждом поколении должен учиться этому, в основном, самостоятельно. Он задал тот же вопрос в "Философских фрагментах" о том, как человек учится становиться христианином. Мы становимся христианами благодаря нашей семье и личной истории или потому, что приняли "решительное решение"? Какие блага ищет христианин? Разве надежда – это добро, а отчаяние – зло внутри нас, которое мы стремимся превратить в добро, называемое надеждой? Разве терпение – это добро, а нетерпение – зло, которое можно изменить, если захотеть? Разве душа – это добро? Дается ли душа избранным или она дается всем как свободный дар, без заслуг? Наше будущее – это вопрос судьбы, выбора или их сочетания? Кьеркегор отвечает так: если человек сначала не прояснит для себя значение слова "я", то бесполезно говорить о грехе как о эгоизме. Только когда дано понятие об отдельном, можно говорить об эгоизме, однако никакая наука не может сказать, что такое "я", не выражая это в общих чертах. И это чудо жизни, что каждый, кто осознает себя, знает то, чего не знает наука, поскольку он знает, кто он сам, и в этом глубина греческой поговорки "познай себя", которая слишком долго понималась в немецком духе как чистое самосознание, воздушность идеализма. Пришло время попытаться понять ее в греческом духе, а затем снова, как греки поняли бы ее, если бы обладали христианскими предпосылками. Однако истинное "я" утверждается только качественным скачком. В предыдущем состоянии об этом не может быть и речи. Поэтому, когда грех объясняется эгоизмом, человек запутывается в неопределенности, потому что, наоборот, именно грехом и в грехе возникает эгоизм. Сёрен Кьеркегор, Концепция тревоги, Николь, стр. 78-79. Его душа – это противоречие между внешним и внутренним, временным и вечным, поэтому одно и то же можно одновременно обладать и приобретать. Более того, если душа – это противоречие, то ее можно обладать только таким образом, чтобы приобретать, и приобретать таким образом, чтобы обладать. Человек, обладающий внешним, не нуждается в его приобретении – он даже не способен на это. Он может отдать то, чем обладает, и затем посмотреть, сможет ли приобрести это снова; он может использовать то, чем обладает, чтобы приобрести что-то новое, но не может одновременно обладать и приобретать одно и то же. Если человек, стремящийся обрести свою душу, не понимает, что, обретя терпение, он обрел то, что ему нужно, то, что было ценнее любой другой победы, он никогда не обретет ее. Здесь уже очевидна надежность этой победы, поскольку в глубоком смысле она настолько хитра, что чем больше мир обманывает, тем больше побеждает терпение. В этой победе само условие также является объектом и не зависит ни от чего внешнего. Условие, следовательно, после того как оно послужило приобретению, остается тем, что приобретено; это отличается от того, что происходит, когда торговец продает свой товар, а рыбак ловит свою рыбу – они откладывают терпение и свои инструменты, чтобы насладиться тем, что приобрели. Внешнее терпение – это третий элемент, который необходимо добавить, и, по-человечески говоря, было бы лучше, если бы оно не требовалось; в одни дни оно нужно больше, в другие – меньше, все в соответствии с удачей, должником которой становится человек, даже если он приобрел очень мало, потому что только когда он хочет обрести терпение, он становится его должником. Сёрен Кьеркегор, Восемнадцать назидательных речей, Хонг, стр. 163-168. Человек – это синтез психики и тела, но также и синтез временного и вечного. В первом случае тремя факторами являются психика и тело, а дух – третий, но таким образом, что о синтезе можно говорить только тогда, когда дух утвержден. Во втором синтезе только два фактора – временное и вечное. Где третий фактор? И если третьего фактора нет, то настоящего синтеза нет, потому что синтез, являющийся противоречием, не может быть завершен как синтез без третьего фактора, поскольку сам факт того, что синтез является противоречием, утверждает, что он не является таковым. Что же такое временное? Концепция тревоги, стр. 85. 3 июня, полночь: Итак, я снова сижу на страже. Если бы я сказал это постороннему, ему, несомненно, потребовалось бы объяснение, потому что легко понять, что пилот вдоль берега, часовой на вершине башни, наблюдатель на носу корабля и грабитель в своей берлоге сидят и наблюдают, потому что есть что-то, за чем нужно наблюдать. Но кто-то, сидящий один в своей комнате, за чем он может наблюдать? И кто-то, предвидящий, что все, что есть, даже незначительное, которым, возможно, пренебрегает каждый, пройдет спокойно, конечно, ни за чем не наблюдает. Неудивительно, что это напрягает его душу и голову, потому что искать что-то полезно для глаз, но искать ничего утомляет их. И когда глаза долго ищут ничего, они наконец видят себя или свое видение; таким же образом пустота, окружающая меня, возвращает мое мышление к самому себе. Сёрен…

Вечность

Кьеркегор повторяет этот синтез вновь в «Болезни к смерти» и связывает его со своей идеей «Момента» из «Философских фрагментов». Он говорит: «Для греков вечное лежит позади как прошлое, в которое можно войти лишь оглядываясь назад. Категорию, которую я отстаиваю, следует помнить: повторение, посредством которого в вечность входит движение вперед». В 1847 году Кьеркегор написал «Укрепляющие беседы в различных духах». Он сказал: «Провидение следит за каждым человеком, блуждающим по жизни, предоставляя ему двух проводников. Один зовет вперед, другой – назад. Однако эти два проводника не противоречат друг другу и не оставляют блуждающего в сомнении, смущенного двойным зовом. Скорее, они пребывают в вечном взаимопонимании, ибо один манит к Добру, а другой отзывает от зла. Этих проводников называют покаянием и раскаянием. Стремящийся путник спешит вперед к новому, неизведанному, и, действительно, бежит от опыта. А раскаявшийся, остающийся позади, кропотливо собирает опыт. Кьеркегор упоминает эту идею и в своих дневниках: «Философия говорит правду: жизнь нужно понимать, глядя назад. Но тогда забывается другой принцип: что ее нужно проживать, двигаясь вперед. Чем глубже мы об этом размышляем, тем яснее понимаем, что временную жизнь невозможно по-настоящему понять именно потому, что я не могу найти момента полного покоя, чтобы занять позицию: оглянуться назад». Английская поэтесса Кристина Россетти выразила ту же мысль в своем стихотворении «Приход»: «Дни, оглядываясь назад, злы, грядущие дни туманны; но мы не считаем Его обещание неисполненным, а ждем и надеемся на Него». Если мы захотим оглянуться на эпоху Константина Великого и начать с нее поиски христианства, мы пойдем вперед, полагая, что император может создать миллионы христиан одним указом. Константин Констанций хотел сделать это в «Повторении». Гете хотел начать с черной чумы в «Фаусте» или с лиссабонского землетрясения в своей автобиографии – это негативные отправные точки. И Россетти, и Кьеркегор берут за начало нынешнюю эпоху. Теперь отдельный человек, стремящийся стать христианином, может двигаться вперед к своей цели, не оглядываясь постоянно. Гегель рассматривает вечность как развертывание, переход от одной ступени к другой – от персидской, к сирийской, к египетской религии, как к Объекту, к Добру. Кьеркегор не хотел быть двойственным в отношении добра и, по-своему, создал собственную систему добра в 1847 году в «Укрепляющих беседах в различных духах». Он соотнес вечность со своими собственными чувствами вины по отношению к Регине Ольсен, своей невесте, в «Стадиях жизненного пути» (1845), потому что так сильно боялся раскрыть ей свою внутреннюю сущность – это было «ужасно». Однако еще в начале своего творчества Кьеркегор писал о движении вперед по отношению к себе, Регине и любому другому отдельному человеку. Он написал следующее в 1843 и 1845 годах: «Здоровый человек живет одновременно в надежде и в воспоминаниях, и именно это придает его жизни истинную и существенную преемственность. Поэтому у него есть надежда, и он не стремится вернуться в прошлое, как те, кто живет лишь воспоминаниями. Какую же роль играют воспоминания? Они придают остроту моменту, чем дальше в прошлое, тем чаще повторение, тем больше диезов. Например, если в текущем году он переживает эротический момент, то он усиливается воспоминаниями о нем в прошлом году и так далее. Надежда парит над ним как надежда на вечность, наполняющая этот момент». Сёрен Кьеркегор, 1843, «Или-или», часть II, Hong pp. 142–143. По сравнению с вечностью, время сильнее? Обладает ли время силой разлучить нас навеки? Я думал, что оно может сделать меня несчастным лишь во времени, но должно освободить меня в тот момент, когда я обменяю время на вечность и окажусь там, где она, ибо вечно она всегда со мной. Если это так, то что есть время? Это то, что мы не виделись вчера вечером, и если она нашла другого, то это потому, что мы не виделись вчера вечером, потому что она была где-то еще. И чья это вина? Да, моя. Но мог ли я или должен ли был действовать иначе, чем я действовал, если предположить, что первое произошло? Нет! Я сожалею о первом. С этого момента я действовал, руководствуясь самым честным размышлением и лучшими из моих способностей, как и прежде, пока не осознал свою ошибку. Но говорит ли вечность так легкомысленно о вине? По крайней мере, время так не говорит; оно, несомненно, продолжит учить меня тому, что жизнь – это нечто большее, чем вчерашний день. Но вечность, конечно, исцелит всякую болезнь, даст слух глухим, зрение слепым и физическую красоту уродливым; следовательно, она исцелит и меня. В чем моя болезнь? В депрессии. Где эта болезнь имеет свое начало? Во власти воображения, а ее пищей является возможность. Но вечность отнимает возможность. И разве эта болезнь не была достаточно мучительной во времени – в том, что я не только страдал, но и винил себя в ней? Ведь уродливому человеку нужно лишь нести боль от своего уродства, но как ужасно, если уродство делает его виновным! Итак, когда для меня закончится время, пусть мой последний вздох будет обращен к Тебе, о Боже, за спасение моей души; предпоследний – к ней, или пусть я впервые воссоединюсь с ней в одном последнем вздохе! Сёрен Кьеркегор, «Стадии жизненного пути» pp. 390–391.

Современный прием

Вальтер Лоури перевел «Концепцию страха» в 1944 году. Его «почти раздраженно» спросили, почему ему потребовалось так много времени на перевод книги. Александр Дрю работал над книгой, а Чарльз Уильямс надеялся, что книга будет опубликована вместе с «Болезнью к смерти», над которой Лоури работал в 1939 году. Затем началась война, Дрю был ранен и передал работу Лоури. Лоури не мог найти «адекватного слова для "Angst"». Ли Холландер использовал слово «страх» в 1924 году, испанский переводчик использовал *angustia*, а Мигель Унамуно, писавший на французском языке, использовал *agonie*, в то время как другие французские переводчики использовали *angoisse*. Ролло Мэй цитировал Кьеркегора в своей книге «Смысл тревоги», которая посвящена связи между тревогой и свободой. Я бы сказал, что познание тревоги – это приключение, которое каждый человек должен пройти, если не хочет погибнуть, не познав тревогу или сломленный ею. Поэтому тот, кто правильно научился тревожиться, познал самое важное. Кьеркегор, «Концепция страха». Кажется, название книги весьма интерпретируемо. Это страх, тревога, *angst* или грех? Или последнее слово в названии что-то иное? Это решать каждому читателю. Если отдельный человек не может сделать выбор относительно значения слова, то у него отнята всякая свобода выбора. Лоури решил, что книга посвящена «опасению будущего, предчувствию чего-то, что является ничем», с чем нужно бороться. Но бороться внутри себя, с тем, кем «ты» как одинокий индивид можешь стать. Профессор Лоррейн Кларк выразилась в 1991 году следующим образом: «Существование – это не просто данность, но и задача, Кьеркегор настаивает на задаче стать самим собой; ибо "актуальность (историческая актуальность) относится к субъекту двумя способами: отчасти как дар, который не терпит отказа, и отчасти как задача, которую необходимо реализовать" («Концепция иронии», Хонг, с. 293). Человек не может стать всеми возможностями одновременно в реальности (хотя это, возможно, и в мыслях, как он охотно признает); человек должен стать чем-то одним конкретным. В противном случае он остается абстрактным». И Ли Холландер пишет о том, что он воспринимал как проблему Кьеркегора, которая может быть проблемой каждого человека. В предыдущих работах Кьеркегор уже намекал на то, что то, что дало человеку стимул подняться в высшую сферу и страстно и непрерывно атаковать барьер парадокса, или же ввергло его в «демоническое отчаяние», было сознанием греха. В книге «Понятие тревоги» он пытается с бесконечной и кропотливой тонкостью объяснить природу греха. Его происхождение находится в «симпатической антипатии» Страха – той силе, которая одновременно привлекает и отталкивает от подозреваемой опасности падения и присутствует даже в состоянии невинности, у детей. В итоге возникает своего рода «головокружение», которое может быть фатальным. Однако, по мнению Кьеркегора, «падение» человека в каждом конкретном случае обусловлено определенным актом воли, «прыжком», который кажется явным противоречием. Для современного читателя это, пожалуй, самое неприятное произведение Кьеркегора, задуманное с суверенным и почти средневековым пренебрежением к предрасполагающим неоспоримым факторам среды и наследственности (которые, конечно, плохо согласуются с его представлением об абсолютной ответственности личности). Его мрачность в определенной степени компенсируется рядом замечательных наблюдений, взятых из истории и литературы, о различных фазах и проявлениях Страха в человеческой жизни. Избранные сочинения Кьеркегора, перевод Л. М. Холландера, 1923, с. 27–28.

Роберт Гарольд Бонтиус обсуждает идею страха Кьеркегора в своей книге 1948 года «Христианские пути к самопринятию»: «Поскольку первоначальная Реформация и последующие протестантские схоластические доктрины о человеческой испорченности искажены буквализмом, мы обратимся к тем, кто возродил мысль Реформации, так называемым неоортодоксальным богословам, для объяснения этого глубокого взгляда на грех и его важности для истинного самопринятия. Однако важно помнить, что греховность человека все еще представляется в недиалектических формах прошлого. Особенно это характерно для процветающих сектантских организаций здесь, в Америке, групп, которые могут насчитывать десятки тысяч последователей. Именно датский философ Сорен Кьеркегор предоставил ключ к современной переинтерпретации этой суровой доктрины греха своим анализом связи греха с тревогой. «Страх или тревога», – объяснял он, – «это психологическое состояние, которое предшествует греху, максимально приближается к нему и максимально провоцирует страх, но не объясняет грех, который вырывается наружу в качественном скачке». Кьеркегор видел эту «болезнь к смерти» как неотъемлемый фактор человеческого существования и учил, что необходим «синтез», под которым он подразумевал жизненно важные отношения человека с Богом, посредством которых человек может разрешить свои внутренние конфликты и жить в мире с самим собой». Хант, Джордж Лэрд интерпретировал писания Кьеркегора как по существу задающие вопрос: «Как мы можем понять себя?». Он написал следующее в 1958 году: Что делает человека человеком? Хотя Кьеркегор и не подчеркивает это слово, он мыслит о человеке с точки зрения его сотворенности. Створенность человека заключается в том, что он стоит между жизнью и смертью. Созданный по образу Божьему, он знает, что значит чувствовать присутствие вечности. Чувствуя близость вечности, полностью завися от нее в своем смысле, он также знает, что умирает и не может избежать смерти. Эти два фактора составляют как его проблему, так и его возможность бессмертия, создают его тревогу или его нервную человечность. Человек грешит тем, что не желает жить верой и, следовательно, быть нервно человечным. Он предпочитает жить либо с жизнью, либо со смертью, но не с обоими. Он стремится избежать сотворенности, либо притворяясь, что не умрет, либо предполагая, что вечности не существует. Он отказывается нести неопределенность и тревогу. Либо он отворачивается от смерти, притворяясь, что бессмертие автоматически является частью всей жизни, либо пытается забыть свою тревогу, становясь животным. Именно эта тревога, эта готовность жить ни как животное (не осознающее вечности), ни как ангел (безразличный к смерти), отличает человечность, от которой мы падаем, когда грешим. Это также его величие. Познавая смертность, даже испытывая голод по вечности, эта готовность рисковать смертью, доверяя Богу, сигнализирует о начале нашего искупления. Десять творцов современной протестантской мысли: Швейцер, Раушенбуш, Темпл, Кьеркегор, Барт, Бруннер, Нибур, Тиллих, Бультманн, Бубер, с. 55–56.

Мортимер Дж. Адлер, директор Института философских исследований, ответил на вопрос газеты об экзистенциализме в 1965 году: Ему задали вопрос: «Дорогой доктор Адлер: что такое экзистенциализм? Может ли человек быть христианином и одновременно экзистенциалистом?». «Существуют два вида экзистенциалистов», – заявил Жан-Поль Сартр в 1947 году, – «христианский и атеистический экзистенциалист». Экзистенциализм, объяснил Сартр, означает, что «прежде всего человек существует, появляется, возникает на сцене; и только потом, лишь после этого, человек определяет себя». Рациональное мышление не помогало; на самом деле, рациональные объяснения, по мнению Кьеркегора, были самонадеянными и нелепыми, потому что никто не может получить представление о своей личности или долге с помощью разума. Единственный способ для человека открыть себя – это исследовать свое собственное уникальное существование, свои собственные стрессы, желания, напряжения. Только посредством такого исследования человек может постичь какую-либо истину, поскольку истина доступна человеку. Истинный христианин, продолжает Кьеркегор, должен признать, что он существует в таинственном, иррациональном мире, где он должен выбирать, не имея возможности узнать, каким будет исход…