Страх и Трепет

Введение

Страх и трепет (оригинальное датское название: Frygt og Bæven) – философское произведение Сёрена Кьеркегора, опубликованное в 1843 году под псевдонимом Johannes de silentio (латинское для Иоанна Молчания). Название отсылает к строке из Филиппийцам 2:12, где говорится: «Со страхом и трепетом совершайте свое спасение». Иногда считается, что стих из Филиппийцам ссылается на Псалом 55:5, где сказано: «Страх и трепет объяли меня». Кьеркегор стремился понять тревогу, которую, должно быть, испытывал Авраам во время жертвоприношения Исаака. Авраам стоял перед выбором: выполнить поручение или отказаться повиноваться Божьей воле. Он смирился с трехдневным путешествием и потерей сына. «Он ничего не сказал Саре, ничего не сказал Елиэзеру. Кто, в конце концов, мог бы его понять, ведь природа искушения требовала от него клятвы молчания? Он расколол дрова, связал Исаака, зажег огонь, обнажил нож». Сохраняя все в себе и не раскрывая своих чувств, он «обособил себя как нечто высшее, чем универсальное». В «Страхе и трепете» и «Повторении» Кьеркегор выделяет два типа людей. Один живет надеждой – Авраам, другой – памятью – Юноша и Константин Константиус. Он предварительно обсуждал их в лекциях, прочитанных перед Симпаранекроменами и в работе «Самый несчастный человек». Один надеется на счастье от чего-то «внешнего», а другой находит его в себе самом. Он раскрыл эту мысль в своем назидательном наставлении, опубликованном в тот же день. Кьеркегор говорит: «Бесконечная отдача – последняя ступень перед верой, поэтому тот, кто не совершил этого движения, не имеет веры, ибо лишь в бесконечной отдаче человек осознает свою вечную истинность, и только тогда можно говорить о постижении бытия посредством веры». Он говорил об этом виде сознания в более ранней книге. «Наступает момент в жизни человека, когда непосредственность созревает, так сказать, и дух требует более высокой формы, когда он стремится постичь себя как дух. В своем непосредственном состоянии человек связан со всей земной жизнью, и теперь дух хочет собраться из этого рассеяния, так сказать, и преобразить себя в себе; личность стремится осознать свою вечную истинность. Если этого не происходит, если движение останавливается, если оно подавляется, наступает депрессия». Когда Авраам осознал свою вечную истинность, он предстал перед вратами веры и действовал в соответствии с ней. В этом действии он стал рыцарем веры. Иными словами, человек должен отказаться от всего своего земного имущества в бесконечной отдаче и быть готовым отказаться от всего, что он любит больше Бога. Кьеркегор использовал этическую систему Георга Вильгельма Фридриха Гегеля и эстетические истории об Агнессе и морском человеке, Ифигении в Авлиде и других, чтобы помочь читателю понять разницу между внутренним миром духа и внешним миром этики и эстетики. Некоторые исследователи считают эту работу автобиографичной. Ее можно интерпретировать как способ Кьеркегора пережить потерю своей невесты, Регины Ольсен. В этой интерпретации Авраам становится Кьеркегором, а Исаак – Региной.

1843 philosophical work by Søren Kierkegaard

Fear and Trembling (original Danish title: Frygt og Bæven) is a philosophical work by Søren Kierkegaard, published in 1843 under the pseudonym Johannes de silentio (Latin for John of the Silence). The title is a reference to a line from Philippians 2:12, which says to "continue to work out your salvation with fear and trembling." The Philippians verse is sometimes thought to reference Psalm 55:5, which says, "Fear and trembling came upon me." Kierkegaard wanted to understand the anxiety that must have been present in Abraham during the Binding of Isaac. Abraham had a choice to complete the task or to refuse to comply with God's orders. He resigned himself to the three and a half day journey and to the loss of his son. "He said nothing to Sarah, nothing to Eliezer. Who, after all, could understand him, for did not the nature of temptation extract from him a pledge of silence? He split the firewood, he bound Isaac, he lit the fire, he drew the knife." Because he kept everything to himself and chose not to reveal his feelings he "isolated himself as higher than the universal." Kierkegaard envisions two types of people in Fear and Trembling and Repetition. One lives in hope, Abraham, the other lives in memory, The Young Man and Constantin Constantius. He discussed them beforehand in Lectures delivered before the Symparanekromenoi and The Unhappiest Man. One hopes for happiness from something "out there" while the other finds happiness from something in themself. This he brought out in his upbuilding discourse, published on the same date. Kierkegaard says, "Infinite resignation is the last stage before faith, so anyone who has not made this movement does not have faith, for only in infinite resignation does an individual become conscious of his eternal validity, and only then can one speak of grasping existence by virtue of faith." He spoke about this kind of consciousness in an earlier book. "There comes a moment in a person's life when immediacy is ripe, so to speak, and when the spirit requires a higher form, when it wants to lay hold of itself as spirit. As immediate spirit, a person is bound up with all the earthly life, and now spirit wants to gather itself together out of this dispersion, so to speak, and to transfigure itself in itself; the personality wants to become conscious in its eternal validity. If this does not happen, if the movement is halted, if it is repressed, then depression sets in." Once Abraham became conscious of his eternal validity he arrived at the door of faith and acted according to his faith. In this action he became a knight of faith. In other words, one must give up all his or her earthly possessions in infinite resignation and must also be willing to give up whatever it is that he or she loves more than God. Kierkegaard used the ethical system of Georg Wilhelm Friedrich Hegel and the aesthetic stories of Agnes and the merman, Iphigenia at Aulis and others to help the reader understand the difference between the inner world of the spirit and the outer world of ethics and aesthetics. Several authorities consider the work autobiographical. It can be explained as Kierkegaard's way of working himself through the loss of his fiancée, Regine Olsen. Abraham becomes Kierkegaard and Isaac becomes Regine in this interpretation.

Метод Кьеркегора

Кьеркегор говорит, что у каждого в жизни есть выбор. Свобода состоит в реализации этого выбора. Каждому из нас дано право говорить или умалчивать, действовать или бездействовать. В работе Кьеркегора «Или-или» выбор стоит между Богом и миром. Он говорит:

Телеологическая приостановка этического

Что такое этика? Кьеркегор направляет читателя к книге Гегеля «Элементы философии права», особенно к главе «Добро и совесть», где он пишет: «Право субъективной воли заключаться в том, чтобы считать хорошим то, что она признает авторитетным. Также правом индивида является считать акт, как внешнее осуществление цели, правильным или неправильным, хорошим или плохим, законным или незаконным, в соответствии с его знанием о его ценности при объективной реализации. (a) Право на прозрение в добро отличается от права на прозрение в действие как таковое. Право на объективность означает, что акт должен быть изменением в реальном мире, быть признанным в нем и в целом соответствовать тому, что там имеет силу. Тот, кто действует в этом реальном мире, тем самым подчиняется его законам и признает право на объективность. Аналогично, в государстве, которое является объективностью понятия разума, юридическая ответственность не приспосабливается к тому, что кто-либо считает разумным или неразумным. Она не основывается на субъективном понимании того, что правильно или неправильно, хорошо или плохо, или на требованиях, которые индивид предъявляет для удовлетворения своих убеждений. В этой объективной сфере право на прозрение понимается как прозрение в то, что законно или незаконно, или в действующий закон. Оно ограничивается своим простейшим значением, а именно знанием или осведомленностью о том, что законно и обязывающе. Публичность законов и общие обычаи лишают право на прозрение той формальной стороны, которая относится к субъекту. Они также устраняют элемент случайности, который, по нашему мнению, все еще сохраняется в нем». Авраам не следовал этой теории. Кьеркегор утверждает, что Гегель был неправ, поскольку он не протестовал против Авраама как отца веры и не назвал его убийцей. Он отменил этику и не смог следовать универсальному. У Кьеркегора другая теория о различии между правильным и неправильным, которую он изложил в небольшом рассуждении в конце «Или/или». Он писал: «Если человек иногда прав, иногда неправ, в какой-то мере прав, в какой-то мере неправ, то кто принимает это решение, кроме самого себя? Но разве в этом решении он не может быть в какой-то мере прав и в какой-то мере неправ? Или он другой человек, когда судит о своем поступке, чем когда совершает его? Должно ли тогда сомнение постоянно открывать новые трудности, а забота – сопровождать страдающую душу и внедрять в нее прошлый опыт? Или мы предпочли бы постоянно быть правы, как это делают иррациональные существа? Тогда у нас есть только выбор между тем, чтобы быть ничем по отношению к Богу, или начинать все заново каждый момент в вечных муках, но без возможности начать, ибо если мы можем определенно решить относительно предыдущего момента, и так далее, все дальше и дальше в прошлое, сомнение снова приходит в движение, забота снова пробуждается; давайте попробуем успокоить ее, размышляя над: "Укрепление, которое заключается в мысли, что по отношению к Богу мы всегда неправы". Кьеркегор говорит: «Философия Гегеля кульминирует в тезисе, что внешнее – это внутреннее, а внутреннее – это внешнее». Гегель писал: «Два основополагающих соображения: во-первых, идея свободы как абсолютной и конечной цели; во-вторых, средства для ее реализации, то есть субъективная сторона знания и воли, с ее жизненным движением и деятельностью. Мы тогда признали государство моральным целым и реальностью свободы, и, следовательно, объективным единством этих двух элементов». Аврааму пришлось выбирать между этическими требованиями его окружения и тем, что он считал своим абсолютным долгом перед Богом. Гегель говорит: «Когда я осознаю свою свободу как внутреннюю субстантивную реальность, я не действую; но если я действую и ищу принципы, я должен попытаться получить определенные характеристики. Тогда требуется, чтобы этот определенный контекст был выведен из концепции свободной воли. Следовательно, если правильно поглощать право и долг в субъективность, то с другой стороны неправильно, если эта абстрактная основа действия не будет вновь развита. Только во времена, когда реальность пуста, бесдуховна и тенева, может быть разрешен отход от действительности во внутреннюю жизнь».

What is the ethical? Kierkegaard steers the reader to Hegel's book Elements of the Philosophy of Right especially the chapter on "The Good and Conscience" where he writes, "It is the right of the subjective will that it should regard as good what it recognizes as authoritative. It is the individual's right, too, that an act, as outer realization of an end, should be counted right or wrong, good or evil, lawful or unlawful, according to his knowledge of the worth it has when objectively realized. ( ) Right of insight into the good is different from right of insight with regard to action as such. The right of objectivity means that the act must be a change in the actual world, be recognized there, and in general be adequate to what has validity there. Whoso will act in this actual world has thereby submitted to its laws, and recognized the right of objectivity. Similarly in the state, which is the objectivity of the conception of reason, legal responsibility does not adapt itself to what any one person holds to be reasonable or unreasonable. It does not adhere to subjective insight into right or wrong, good or evil, or to the claims which an individual makes for the satisfaction of his conviction. In this objective field the right of insight is reckoned as insight into what is legal or illegal, or the actual law. It limits itself to its simplest meaning, namely, knowledge of or acquaintance with what is lawful and binding. Through the publicity of the laws and through general customs the state removes from the right of insight that which is for the subject its formal side. It removes also the element of chance, which at our present standpoint still clings to it." Abraham didn't follow this theory. Kierkegaard says Hegel was wrong because he didn't protest against Abraham as the father of faith and call him a murderer. He had suspended the ethical and failed to follow the universal. Kierkegaard has a different theory about the difference between right and wrong and he stated it in the little discourse at the end of Either/Or. He wrote, "If a person is sometimes in the right, sometimes in the wrong, to some degree, to some degree in the wrong, who, then, is the one who makes that decision except the person himself, but in the decision may he not again be to some degree in the right and to some degree in the wrong? Or is he a different person when he judges his act than when he acts? Is doubt to rule, then, continually to discover new difficulties, and is care to accompany the anguished soul and drum past experiences into it? Or would we prefer continually to be in the right in the way irrational creatures are? Then we have only the choice between being nothing in relation to God or having to begin all over again every moment in eternal torment, yet without being able to begin, for if we can decide definitely with regard to the previous moment, and so further and further back. Doubt is again set in motion, care again aroused; let us try to calm it by deliberating on: The Upbuilding That Lies In The Thought That In Relation To God We Are Always In The Wrong." Kierkegaard says, "Hegelian philosophy culminates in the thesis that the outer is the inner and the inner is the outer." Hegel wrote, "the two elemental considerations: first, the idea of freedom as the absolute and final aim; secondly the means for realizing it, i. e., the subjective side of knowledge and will, with its life movement, and activity. We then recognized the state as the moral whole and the reality of freedom, and consequently as the objective unity of these two elements." Abraham had to choose between the ethical requirements of his surroundings and what he regarded as his absolute duty to God. Hegel says, "When I am conscious of my freedom as inner substantive reality, I do not act; yet if I do act and seek principles, I must try to obtain definite characters. The demand is then made that this definite context shall be deduced from the conception of free will. Hence, if it is right to absorb right and duty into subjectivity, it is on the other hand wrong if this abstract basis of action is not again evolved. Only in times when reality is a hollow, unspiritual, and shadowy existence, can a retreat be permitted out of the actual into an inner life."

Абсолютная обязанность перед Богом

Иоганн де Силенцио говорит о различии между методом, который Декарт открыл для себя, и системой, которую Гегель стремится построить. Он говорит: "Я склоняюсь в глубочайшем смирении перед любым систематическим исследователем: эта [книга] не является системой; она не имеет к ней никакого отношения. Я желаю всякого блага системе и датским акционерам этого омнибуса, ибо вряд ли он превратится в башню. Я желаю всем, каждому из них, успеха и удачи". С почтением, Иоганн Де Силенцио Кьеркегор выбирает "добиваться собственного спасения в страхе и трепете". Йоханнес Климак, другой автор под псевдонимом, писал в 1846 году, что Кьеркегор не заинтересован в создании очередной системы. Он говорит: "Настоящий автор ни в коем случае не философ. Он, в поэтическом и изысканном смысле, лишь вспомогательный клерк, который не пишет систему и не дает обещаний о ней, не изнуряет себя системой и не связывает себя с ней. Он пишет, потому что для него это роскошь, которая становится тем более приятной и очевидной, чем меньше людей покупают и читают написанное им". Кьеркегор вводит идею парадокса и скачка в "Страхе и Трепете". Он говорит: "Акт отказа не требует веры, ибо я обретаю свое вечное сознание. Это чисто философский шаг, на который я решаюсь, когда это необходимо, и могу заставить себя его сделать, потому что каждый раз, когда какая-либо конечность берет надо мной верх, я доводжу себя до подчинения голодом, пока не совершу этот шаг, ибо мое вечное сознание – это моя любовь к Богу, а для меня это превыше всего. Акт отказа не требует веры, но чтобы получить хоть малейшее приращение к моему вечному сознанию, нужна вера, ибо в этом и заключается парадокс". Он поясняет это в "Заключительной ненаучной постскриптуме", где пишет: "В этой книге ["Страх и Трепет"] я понял, как скачок, по мнению автора, как решение в высшей степени становится решающим именно для того, что есть христианское, и для каждой догматической категории. Этого нельзя достичь ни с помощью интеллектуальной интуиции Шеллинга, ни с помощью того, что Гегель, игнорируя идею Шеллинга, хочет поставить на ее место – обратной операции метода. Все христианство укоренено в парадоксах, согласно "Страху и Трепету" – да, оно укоренено в страхе и трепете (которые являются отчаянными категориями христианства и скачка), независимо от того, принимает ли кто-то это (то есть является ли верующим) или отвергает (по той самой причине, что это парадокс)".

Johannes de Silentio speaks of the difference between the method Descartes found for himself and the system that Hegel wants to build. He says, "I throw myself down in the deepest submission before every systematic ransacker: This [book] is not the system; it has not the least thing to do with the system. I invoke everything good for the system and for the Danish shareholders in this omnibus, for it will hardly become a tower. I wish them all, each and every one, success and good fortune." Respectfully, Johannes De Silentio Kierkegaard chooses to "work out his own salvation in fear and trembling". Johannes Climacus, another pseudonymous author, wrote in 1846 that Kierkegaard isn't interested in creating yet another system. He says, "The present author is by no means a philosopher. He is in a poetic and refined way a supplementary clerk who neither writes the system nor gives promises of the system, who neither exhausts himself on the system nor binds himself to the system. He writes because to him it is a luxury that is all the more pleasant and apparent the fewer there are who buy and read what he writes." Kierkegaard introduces the idea of the paradox and the leap in Fear and Trembling. He says, "The act of resignation does not require faith, for what I gain is my eternal consciousness. This is a purely philosophical movement that I venture to make when it is demanded and can discipline myself to make, because every time some finitude will take power over me, I starve myself into submission until I make the movement, for my eternal consciousness is my love for God, and for me that is the highest of all. The act of resignation does not require faith, but to get the least little bit more than my eternal consciousness requires faith, for this is the paradox." He explains himself in Concluding Unscientific Postscript, where he writes, "In that book [Fear and Trembling] I had perceived how the leap, according to the author, as the decision par excellence becomes specifically decisive for what is Christian and for every dogmatic category. This can be achieved neither through Schelling's intellectual intuition nor through what Hegel, flouting Schelling's idea, wants to put in its place, the inverse operation of the method. All Christianity is rooted in paradox, according to Fear and Trembling yes, it is rooted in fear and trembling (which are specifically the desperate categories of Christianity and the leap) whether one accepts it (that is, is a believer) or rejects it (for the very reason that it is the paradox)."

Авраам скрывает свое обещание

Мир этики требует откровения и наказывает сокрытое, но эстетика вознаграждает сокрытое, согласно Кьеркегору. Кьеркегор говорит: "Греческая трагедия слепа. Сын убивает отца, но лишь позже узнает, что это был его собственный отец. Сестра собирается принести в жертву брата, но осознает это в решающий момент". Авраам скрывал все свои действия. Он утаил все от Сары, Елиезера и Исаака. Но "неспособность открыться" Авраама была для него ужасом. Он хранил абсолютную тишину относительно всего происходящего. Одинокий человек, подобный Аврааму, может быть "способен перевести все содержание веры в концептуальную форму, но из этого не следует, что он постиг веру, понял, как он вошел в нее или как она вошла в него". Авраам испытывал то, что Кьеркегор назвал "рефлексивной скорбью", но не только скорбь, но и радость, поскольку он вступал в новые отношения с неведомой силой. И скорбь, и радость могут заставить человека замолчать в глубоком размышлении, возможно, Авраам чувствовал смесь обоих. Кьеркегор говорит: "Если бы Агамемнон, а не Калхас, вытащил нож, чтобы убить Ифигению, он лишь унизил бы себя, если бы в самый последний момент произнес несколько слов, ибо смысл его поступка был, в конце концов, очевиден всем, процесс почтения, сочувствия, эмоций и слез был завершен, и тогда его жизнь не имела бы никакого отношения к духу, то есть он не был бы учителем или свидетелем духа". Он говорит об Аврааме: "Если бы задача была иной, если бы Господь повелел Аврааму привести Исаака на гору Мориа, чтобы поразить его молнией и принести в жертву таким образом, то Авраам был бы вполне оправдан в том, что говорил загадочно, как он и делал, ибо тогда он сам не мог бы знать, что произойдет. Но учитывая порученное Аврааму задание, он сам должен действовать; следовательно, он должен знать в решающий момент, что он сам сделает, и, следовательно, он должен знать, что Исаак будет принесен в жертву". В другой книге Кьеркегор выразился так: "Не скажем с Проповедником (Екклесиаст 4:10): 'Горе тому, кто один; если упадет, не поднимут его', ибо Бог и ныне тот, кто и поднимает, и низвергает, как для живущего в обществе с людьми, так и для одинокого; не будем кричать: 'Горе ему', но скорее: 'Ах, чтобы не сбился с пути', ибо он действительно один в испытании себя, чтобы узнать, следует ли он Божьему зову или голосу искушения, не смешаны ли в его стремлении вызов и гнев". Задача, которую Бог дал Аврааму, была настолько ужасной, что он не мог рассказать о ней никому, потому что никто не смог бы его понять. И этика, и эстетика запрещали это. Авраам стал рыцарем веры, потому что был готов исполнить то, что Бог от него требовал. "Он никого не обременял своими страданиями". Авраам был неправ с точки зрения этики, но прав с точки зрения Абсолюта. Кьеркегор говорит: "желание быть неправым – это выражение бесконечного отношения, а желание быть правым или болезненное ощущение неправоты – выражение конечного отношения! Следовательно, всегда полезно быть неправым, ибо только бесконечное созидает, а конечное – нет!" Что мог сделать Авраам в своих отношениях с Богом превыше всего? Оставаться верным своей приверженности Богу. Он достиг этого, подняв нож, чтобы выполнить свою миссию. Коротко говоря, он действовал. Здесь намерение было важнее результата. Он имел веру и не должен был делать ничего больше, чтобы угодить Богу.

The world of ethics demands disclosure and punishes hiddenness but aesthetics rewards hiddenness according to Kierkegaard. Kierkegaard says, "Greek tragedy is blind. A son murders his father, but not until later does he learn that it was his father. A sister is going to sacrifice her brother but realizes it at the crucial moment." Abraham hid everything he did. He kept everything from Sarah, Eliezer, and Isaac. But Abraham's 'inability to become open is terror" to him. He keeps absolute silence about the whole affair. A single individual like Abraham might be "able to transpose the whole content of faith into conceptual form, but, it does not follow that he has comprehended faith, comprehended how he entered into it or how it entered into him." Abraham was experiencing what Kierkegaard called "reflective grief" but not just grief but joy also because he was beginning a new association with an unknown power. Grief and joy can both keep an individual quiet in inward reflection, perhaps it is a mixture of both that Abraham felt. Kierkegaard says, "If Agamemnon himself, not Calchas, should have drawn the knife to kill Iphigenia, he would only have demeaned himself if in the very last moment he had said a few words, for the meaning of his deed was, after all, obvious to everybody, the process of reverence, sympathy, emotion, and tears was completed, and then, too, his life had no relation to spirit that is, he was not a teacher or a witness of the spirit." He says of Abraham, "If the task had been different, if the Lord had commanded Abraham to bring Isaac up to Mount Moriah so that he could have his lightning strike Isaac and take him as a sacrifice in that way, then Abraham plainly would have been justified in speaking as enigmatically as he did, for then he himself could not have known what was going to happen. But given the task as assigned to Abraham, he himself has to act; consequently, he has to know in the crucial moment what he himself will do, and consequently, he has to know that Isaac is going to be sacrificed." Kierkegaard puts it this way in another book, "We shall not say with the Preacher (Ecclesiastes 4:10), 'Woe to him who is alone; if he falls, there is no one else to raise him up,' for God is indeed still the one who both raises up and casts down, for the one who lives in association with people and the solitary one; we shall not cry, 'Woe to him,' but surely an 'Ah, that he might not go astray,' because he is indeed alone in testing himself to see whether it is God's call he is following or a voice of temptation, whether defiance and anger are not mixed embitteringly in his endeavor." The task God gave to Abraham was so horrifying that he could tell no one about it because no one would understand him. Ethics forbade it as well as aesthetics. Abraham became a knight of faith because he was willing to do what God asked of him. "He didn't trouble anyone with his suffering." Abraham was wrong as far as ethics is concerned but right as far the Absolute is concerned. Kierkegaard says, "wishing to be in the wrong is an expression of an infinite relationship, and wanting to be in the right, or finding it painful to be in the wrong, is an expression of a finite relationship! Hence, it is upbuilding always to be in the wrong because only the infinite builds up; the finite does not!" What could Abraham do most in his relationship with God? Remain faithful to his commitment to God. He accomplished that by actually lifting the knife to carry out his mission. In short, he acted. Here the intention was more important than the result. He had faith and had to go no further to please God.

Регина

Кьеркегор говорит: "Своими собственными силами я не могу обрести ни малейшей вещи, принадлежащей конечности, ибо я постоянно использую свои силы, чтобы отказаться от всего. Своими силами я могу отдать принцессу, и я не буду негодовать по этому поводу, но найду радость, покой и утешение в своей боли, но своими силами я не могу вернуть ее, ибо я трачу все свои силы на отречение. С другой стороны, вера, говорит этот чудесный рыцарь, верой ты обретешь ее вопреки абсурду. Но я не способен совершить это движение. Как только я пытаюсь начать, все меняется, и я ищу убежище в боли отречения. Я умею плавать в жизни, но слишком тяжел для этого мистического парения". История о принцессе и Агнес с русалкой может быть истолкована автобиографически. Здесь Кьеркегор использует историю Авраама, чтобы понять свои отношения с Региной Ольсен. Она была его единственной любовью, насколько это касается "конечности", и он отказался от нее. Кьеркегор говорит, что юноша, влюбленный в принцессу, познал "глубокий секрет, что даже в любви к другому человеку следует быть самодостаточным. Он больше не обеспокоен тем, что делает принцесса, и именно это доказывает, что он совершил движение [к вере] в бесконечность". В своих "Дневниках" Кьеркегор также упоминал Агнессу и русала: "Я думал о том, чтобы адаптировать [легенду] об Агнессе и русале с точки зрения, которая еще не приходила ни одному поэту в голову. Русал – соблазнитель, но, завоевав любовь Агнессы, он так тронут ею, что хочет полностью принадлежать ей. – Но это, видите ли, он не может сделать, поскольку должен посвятить ее во все свое трагическое существование, в то, что он – чудовище в определенные моменты, и так далее, и что Церковь не может благословить их союз. Он отчаивается и в своем отчаянии погружается на дно моря и остается там, но Агнесса полагает, что он лишь хотел ее обмануть. Но это поэзия, а не та жалка, ничтожная рухлядь, в которой все вращается вокруг нелепости и бессмыслицы. Такое осложнение может разрешить лишь религиозное [понимание] (которое получило свое название, потому что разрешает все колдовство); если бы русал мог верить, его вера, возможно, превратила бы его в человека". Кьеркегор впервые познал любовь в Регине и сказал, что она была "прекрасной и здоровой, но не совершенной". Регина, его первая любовь, была его второй любовью; это была бесконечная любовь. Но он отказался от нее, чтобы служить Богу. Он не мог объяснить Регине, как произошла эта перемена, так же, как Корделия не могла объяснить, что произошло между ней и соблазнителем в "Дневнике соблазнителя". "Она не могла никому довериться, потому что ей нечего было доверить. Когда человеку снится сон, он может о нем рассказать, он был реальным, и все же, когда она хотела поговорить об этом и облегчить свой измученный ум, не было ничего, что можно было бы рассказать. Она чувствовала это очень остро. Никто не мог знать об этом, кроме нее самой, и все же это лежало на ней тяжким бременем". Авраам также не мог довериться ни Сарре, ни Елиезеру.

Kierkegaard says, "By my own strength I cannot get the least little thing that belongs to finitude, for I continually use my strength to resign everything. By my own strength I can give up the princess, and I will not sulk about it but find joy and peace and rest in my pain, but by my own strength I cannot get her back again, for I use all my strength in resigning. On the other hand, by faith, says that marvelous knight, by faith you will get her by virtue of the absurd. But this movement I cannot make. As soon as I want to begin, everything reverses itself, and I take refuge in the pain of resignation. I am able to swim in life, but I am too heavy for this mystical hovering." The story of the princess and of Agnes and the merman can be interpreted autobiographically. Here Kierkegaard is using the story of Abraham to help himself understand his relationship with Regine Olsen. She was his only love as far as "finitude" is concerned and he gave her up. Kierkegaard says the young man who was in love with the princess learned 'the deep secret that even in loving another person one ought to be sufficient to oneself. He is no longer finitely concerned about what the princess does, and precisely this proves that he has made the movement [of faith] infinitely." In his Journals, Kierkegaard also mentioned Agnes and the Merman: "I have thought of adapting [the legend of] Agnes and the Merman from an angle that has not occurred to any poet. The Merman is a seducer, but when he has won Agnes' love he is so moved by it that he wants to belong to her entirely. — But this, you see, he cannot do, since he must initiate her into his whole tragic existence, that he is a monster at certain times, etc., that the Church cannot give its blessing to them. He despairs and in his despair plunges to the bottom of the sea and remains there, but Agnes imagines that he only wanted to deceive her. But this is poetry, not that wretched, miserable trash in which everything revolves around ridiculousness and nonsense. Such a complication can be resolved only by the religious (which has its name because it resolves all witchcraft); if the Merman could believe, his faith perhaps could transform him into a human being." Kierkegaard tasted his first love in Regine and he said it was "beautiful and healthy, but not perfect." Regine, his first love was his second love; it was an infinite love. But he resigned it in order to serve God. He couldn't explain to Regine how it happened that he changed anymore than Cordelia could explain what happened between her and the seducer in The Seducer's Diary. "She could not confide in anyone, for she had nothing definite to confide. When one has a dream he can tell it, it was real, and yet when she wished to speak of it and relieve her troubled mind, there was nothing to tell. She felt it very keenly. No one could know about it except herself, and yet it rested upon her with an alarming weight." Abraham couldn't confide in Sarah or Eliezer either.