Введение

Историцизм – это подход к объяснению существования явлений, особенно социальных и культурных практик (включая идеи и убеждения), посредством изучения их истории; то есть, изучение процесса их возникновения. Этот термин широко используется в философии, антропологии и социологии. Этот исторический подход к объяснению отличается от и дополняет подход, известный как функционализм, который стремится объяснить явление, например, социальную форму, посредством обоснованных аргументов о том, как эта форма выполняет определенную функцию в структуре общества. В отличие от этого, вместо того чтобы принимать явление как данность и затем искать для него рациональное обоснование, исторический подход задает вопросы: "Откуда это взялось?" и "Какие факторы привели к его появлению?"; то есть, исторические объяснения часто уделяют больше внимания роли процесса и случайности. Историцизм часто используется для контекстуализации теорий и нарративов и является полезным инструментом для понимания того, как возникли социальные и культурные явления. Историцистский подход отличается от индивидуалистических теорий познания, таких как строгий эмпиризм и рационализм, оторванный от контекста, которые игнорируют роль традиций. Историцизм можно противопоставить редукционистским теориям, предполагающим, что все события можно объяснить фундаментальными принципами (например, в экономическом детерминизме), или теориям, утверждающим, что исторические изменения происходят совершенно случайно. Дэвид Саммерс, опираясь на работы Э. Гомбриха, определяет историцизм негативно, утверждая, что он постулирует "формулируемость законов истории и в целом предсказуемость ее исхода", добавляя "идею о том, что история является универсальной матрицей, предшествующей событиям, которые историк лишь упорядочивает в этой матрице". Этот подход, по его словам, "кажется, делает цели истории видимыми, тем самым оправдывая ликвидацию групп, не находящих места в исторической схеме", и привел к "созданию одних из самых зловещих мифов современности".

История термина

Термин историзм (Historismus) был введен немецким философом Карлом Вильгельмом Фридрихом Шлегелем. Со временем понимание историзма и способы его применения приобрели различные и даже противоположные значения. Элементы историзма встречаются в трудах французского эссеиста Мишеля де Монтеня (1533–1592) и итальянского философа Джиамбаттиста Вико (1668–1744), а более полное развитие получили в диалектике Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770–1831), оказавшего значительное влияние на Европу XIX века. Историцизм также присутствует в работах Карла Маркса, испытавшего влияние Гегеля. Этот термин также ассоциируется с эмпирическими социальными науками и трудами Франца Боаса. Историцизм склоняется к герменевтике, поскольку он ценит осторожную, строгую и контекстуализированную интерпретацию информации, или к релятивизму, поскольку отвергает представления об универсальных, основополагающих и неизменных интерпретациях.

Гегелевский

Гегель рассматривал осуществление человеческой свободы как конечную цель истории, которая может быть достигнута лишь посредством создания идеального государства. Исторический прогресс к этому состоянию происходил бы посредством диалектического процесса: напряжение между целью человечества (свободой) и его текущим состоянием порождало бы попытки человечества изменить свое состояние на более соответствующее его природе. Однако, поскольку люди часто не осознают цели человечества и истории, процесс достижения свободы неизбежно является процессом самопознания. Гегель считал, что продвижение к свободе осуществляется «духом» (Geist) – кажущейся сверхъестественной силой, направляющей все человеческие действия и взаимодействия. Тем не менее, Гегель ясно дает понять, что дух – это лишь абстракция, возникающая «в деятельности конечных агентов». Таким образом, определяющие силы истории Гегеля могут не иметь метафизической природы, хотя многие его противники и интерпретаторы понимали его как придерживающегося метафизических и детерминистских взглядов. Гегелев историзм также предполагает, что любое человеческое общество и всякая человеческая деятельность, такая как наука, искусство или философия, определяются своей историей. Следовательно, их сущность можно постичь лишь посредством понимания этой истории. История любого такого человеческого начинания не только продолжается, но и реагирует на предшествующее; это источник знаменитого диалектического учения Гегеля, обычно обобщаемого лозунгом «тезис, антитезис и синтез». (Гегель не использовал эти термины, хотя их использовал Иоганн Фихте.) Знаменитый афоризм Гегеля «Философия есть история философии» выражает это прямо. Позиция Гегеля, возможно, лучше всего проясняется при противопоставлении ее атомистическому и редукционистскому мнению о человеческих обществах и социальной деятельности, самоопределяющейся ad hoc на основе суммы множества взаимодействий. Другой контрастной моделью служит устойчивая метафора социального договора. Гегель рассматривает отношения между индивидуумами и обществом как органические, а не атомарные: даже их социальный дискурс опосредован языком, который основан на этимологии и уникальном характере. Таким образом, он сохраняет культуру прошлого в тысячах полузабытых метафор. Чтобы понять, почему человек таков, каким он есть, необходимо изучить его в его обществе; а чтобы понять это общество, необходимо понять его историю и силы, которые на него повлияли. «Дух времени» (Zeitgeist) – это конкретное воплощение наиболее важных факторов, действующих в человеческой истории в данный момент. Это контрастирует с телеологическими теориями деятельности, предполагающими, что цель является определяющим фактором деятельности, а также с теми, кто верит в «tabula rasa» – «чистую доску», согласно которой индивидуумы определяются своими взаимодействиями. Эти идеи могут быть интерпретированы по-разному. Правые гегельянцы, исходя из взглядов Гегеля об организме и исторически обусловленной природе человеческих обществ, интерпретировали гегелевский историцизм как оправдание уникальной судьбы национальных групп и важности стабильности и институтов. Гегелевская концепция человеческих обществ как сущностей, превосходящих составляющих их индивидуумов, повлияла на романтический национализм XIX века и его излишества XX века. Молодые гегельянцы, напротив, интерпретировали мысли Гегеля об обществах, подверженных социальным конфликтам, как доктрину социального прогресса и пытались манипулировать этими силами для достижения различных результатов. Доктрина Карла Маркса об «исторической неизбежности» и историческом материализме является одной из наиболее влиятельных реакций на эту часть мысли Гегеля. Важно отметить, что теория отчуждения Карла Маркса утверждает, что капитализм разрушает традиционные отношения между рабочими и их трудом. Гегелевский историцизм связан с его идеями о средствах, с помощью которых человеческие общества прогрессируют, в частности, с диалектикой и его концепцией логики как представления внутренней сущности реальности. Гегель приписывает изменения «современной» потребности взаимодействовать с миром, тогда как древние философы были самодостаточны, а средневековые – монахами. В своей «Истории философии» Гегель пишет:

«В современное время все обстоит иначе; теперь мы больше не видим философских индивидуумов, составляющих класс сами по себе. С наступлением современности всякая обособленность исчезла; философы – не монахи, поскольку мы находим их, как правило, связанными с миром, участвующими вместе с другими в каком-либо общем труде или занятии. Они живут не независимо, а в отношениях граждан, или занимают государственные должности и участвуют в жизни государства. Безусловно, они могут быть частными лицами, но если это так, то их положение как таковое ни в коей мере не изолирует их от других отношений. Они вовлечены в современные условия, в мир и его работу и прогресс. Таким образом, их философия – это лишь побочный продукт, своего рода роскошь и излишество. Эта разница коренится в том, как сложились внешние условия после построения внутреннего мира религии. В современное время, а именно, благодаря примирению мирского принципа с самим собой, внешний мир успокоился, приведен в порядок – мирские отношения, условия, образ жизни стали организованными и упорядоченными в соответствии с природой и разумом. Мы видим универсальную, понятную связь, и вместе с тем индивидуальность приобретает иной характер и природу, поскольку это больше не пластичная индивидуальность древних. Эта связь настолько сильна, что каждая индивидуальность находится под ее властью, и в то же время может строить для себя внутренний мир. Это мнение о том, что вовлеченность в общество создает неразрывную связь с выражением, станет влиятельным вопросом в философии, а именно, требованиями к индивидуальности. Его непосредственно рассматривали Ницше, Джон Дьюи и Мишель Фуко, а также в работах многочисленных художников и писателей. Существовали различные ответы на вызов Гегеля. Эпоха романтизма подчеркивала способность индивидуального гения превосходить время и место, используя материалы своего наследия для создания произведений, выходящих за рамки детерминизма. Современность выдвинула версии бесконечной податливости человеческой природы, предложенные Джоном Локком. Постструктурализм утверждал, что поскольку история не присутствует, а лишь ее образ, то, хотя определенная эпоха или структура власти может подчеркивать определенную историю, противоречия внутри этой истории будут препятствовать целям, для которых эта история была построена.

Антропологическая

В контексте антропологии и других наук, изучающих прошлое, историзм приобретает иное значение. Исторический партикуляризм связан с работами Франца Боаса.

Карл Поппер

Карл Поппер использовал термин «историцизм» в своих влиятельных книгах «Бедность историцизма» и «Открытое общество и его враги», чтобы обозначить: «подход к социальным наукам, который исходит из того, что историческое предсказание является их главной целью, и который предполагает, что эта цель достижима путем обнаружения «ритмов» или «шаблонов», «законов» или «тенденций», лежащих в основе эволюции истории». Поппер осудил историцизм вместе с детерминизмом и холизмом, которые, по его мнению, составляли его основу, утверждая, что историцизм может служить обоснованием для догматических, идеологических убеждений, не основанных на фальсифицируемых фактах. В «Бедности историцизма» он отождествляет историцизм с убеждением в существовании «неотвратимых законов исторической судьбы», против которого он предостерегал. Если это кажется противоречащим аргументам сторонников историцизма в отношении контекстуально относительной интерпретации, то, по мнению Поппера, это происходит лишь потому, что эти сторонники не осознают тип причинности, который они приписывают истории. Поппер ссылался на теорию истории Гегеля, которую он подверг резкой критике. В «Открытом обществе и его врагах» Поппер нападает на «историцизм» и его сторонников, среди которых он выделяет Гегеля, Платона и Маркса, называя их «врагами открытого общества». Его возражение состоит в том, что историцистские позиции, утверждая о неизбежной и детерминированной закономерности в истории, лишают индивида демократической ответственности за внесение свободного вклада в развитие общества, что ведет к тоталитаризму. В этой работе он определяет свою концепцию историцизма как: «Центральное положение историцизма — доктрина о том, что история управляется специфическими историческими или эволюционными законами, открытие которых позволило бы нам предсказывать судьбу человечества». Еще одной его мишенью является то, что он называет «моральным историцизмом» — попытка вывести моральные ценности из хода истории; по словам Гегеля, «история — это мировой суд». Поппер заявляет, что он не верит, «что успех что-либо доказывает или что история является нашим судьей». Футуризм следует отличать от пророчеств о торжестве справедливости: последние пытаются вывести историю из этики, а не этику из истории, и поэтому являются историцизмом в обычном смысле, а не моральным историцизмом. Он также критикует то, что он называет «историзмом», который считает отличным от историцизма. Под историзмом он понимает тенденцию рассматривать каждый аргумент или идею как полностью обусловленный его историческим контекстом, а не оценивать его по существу.

Лео Штраус

Лео Штраус использовал термин «историцизм» и, как сообщается, считал его величайшей угрозой интеллектуальной свободе, поскольку он отрицает саму возможность обращения к справедливости и несправедливости. (Такова значимость отказа историцизма от «естественного права» или «права по природе»). Штраус утверждал, что историцизм «отвергает политическую философию» (в той мере, в какой она основывается на вопросах постоянного, трансцендентного значения) и зиждется на убеждении, что «всякое человеческое мышление, включая научное, опирается на предпосылки, которые не могут быть подтверждены человеческим разумом и которые менялись от исторической эпохи к исторической эпохе». Штраус также назвал Р. Г. Коллингвуда наиболее последовательным защитником историцизма в английском языке. Опровергая аргументы Коллингвуда, Штраус предостерегал от неспособности историцистских социальных ученых решать реальные проблемы жизни, особенно проблему тирании, поскольку они релятивизируют (или «субъективизируют») все этические вопросы, сводя их значимость исключительно к конкретным или постоянно меняющимся социоматериальным условиям, лишенным внутренней или «объективной» «ценности». Подобным образом, Штраус критиковал Эрика Вогелина за отказ от древней политической мысли как руководства или инструмента для интерпретации современных политических проблем. В своих книгах «Естественное право и история» и «О тирании» Штраус предлагает всестороннюю критику историцизма в его проявлениях в трудах Гегеля, Маркса и Хайдеггера. Многие полагают, что Штраус обнаружил элементы историцизма также в работах Эдмунда Берка, Токвиля, Августина и Джона Стюарта Милля. Хотя широко обсуждается вопрос, был ли сам Штраус историцистом, он часто указывал на то, что историцизм возник из и в противовес христианству и представляет собой угрозу гражданскому участию, вере в человеческую способность к действию, религиозному плюрализму и, что наиболее спорно, адекватному пониманию классических философов и религиозных пророков. На протяжении всего своего творчества он предупреждает, что историцизм и вытекающее из него понимание прогресса подвергают нас риску тирании, тоталитаризма и демократического экстремизма. В полемике с Александром Кожевым в книге «О тирании» Штраус, по-видимому, возлагает вину за нацизм и коммунизм на историцизм. В сборнике его работ, составленном Кеннетом Хартом под названием «Еврейская философия и кризис современности», он утверждает, что ислам, традиционное иудаизм и Древняя Греция разделяют заботу о священном законе, что делает их особенно уязвимыми для историцизма и, следовательно, для тирании. Штраус использует собственную критику Ницше прогресса и историцизма, хотя сам Ницше (наряду с Хайдеггером) представляется Штраусу «радикальным историцистом», сформулировавшим философское (хотя и несостоятельное) оправдание историцизма.