Введение

Аргумент о том, что язык, понятный только одному человеку, является бессмысленным.

Аргумент частного языка утверждает, что язык, понятный только одному индивиду, является бессмысленным, и был предложен Людвигом Витгенштейном в его поздних работах, особенно в «Философских исследованиях». Этот аргумент был центральным в философских дискуссиях во второй половине XX века. В «Исследованиях» Витгенштейн не излагает свои аргументы кратко и последовательно; вместо этого он описывает конкретные случаи употребления языка и побуждает читателя задуматься о последствиях этих употреблений. В результате существует значительное разногласие как относительно природы аргумента, так и его последствий. Фактически, стало обычным говорить об аргументах частного языка во множественном числе. Историки философии видят предшественников аргумента частного языка в различных источниках, в частности, в работах Готлоба Фреге и Джона Локка. Локк также является видным сторонником точки зрения, к которой направлен аргумент, поскольку в своем «Опыте о человеческом разумении» он утверждал, что референт слова – это идея, которую оно обозначает.

Значение

Аргумент о частном языке имеет центральное значение в дискуссиях о природе языка. Одна из убедительных теорий гласит, что язык сопоставляет слова с идеями, концепциями или представлениями в сознании каждого человека. Согласно этой точке зрения, концепции в голове одного человека отличны от концепций в голове другого. Человек может соотнести свои концепции со словом в общем языке, а затем произнести это слово другому. Слушатель, в свою очередь, может соотнести слово с концепцией в своем сознании. Таким образом, общие концепции, по сути, формируют частный язык, который можно перевести на общий язык и, таким образом, поделиться им. Этот подход можно найти, например, в "Опыте о человеческом разумении" и, более недавно, в теории языка мысли Джерри Фодорa. Витгенштейн в своих поздних работах утверждает, что эта концепция частного языка противоречива. Если идея частного языка противоречива, то логическим выводом будет то, что любой язык выполняет социальную функцию. Это имело бы глубокие последствия для других областей философских и психологических исследований. Например, если частный язык невозможен, то, возможно, не имеет смысла говорить о частных переживаниях или частных психических состояниях.

Философские исследования

Аргумент содержится в первой части «Философских исследований». Эта часть состоит из серии последовательно пронумерованных «замечаний». Основная часть аргумента, как правило, изложена в §256 и далее, хотя идея впервые возникает в §243.

Что такое личный язык

Если бы кто-то вел себя так, как будто понимает язык, который никому другому не поддается, мы могли бы назвать это примером частного языка. Однако недостаточно, чтобы этот язык просто еще не был переведен. Чтобы считаться частным языком в витгенштейновском смысле, он должен быть принципиально непереводим на обычный язык – например, если бы он описывал те внутренние переживания, которые предположительно недоступны для других. Речь идет не просто о языке, который фактически понимает один человек, а о языке, который в принципе может быть понят только одним человеком. Таким образом, последний носитель исчезающего языка не говорит на частном языке, поскольку этот язык в принципе остается доступным для изучения. Частный язык должен быть неизучаем и непереводим, но при этом должно казаться, что говорящий способен его понимать.

Ощущение S

Витгенштейн предлагает мысленный эксперимент, в котором человек связывает некое повторяющееся ощущение с символом, записывая S в своем календаре при возникновении этого ощущения. Такой случай представлял бы собой частный язык в витгенштейновском смысле. Кроме того, предполагается, что S нельзя определить, используя другие термины, например, "чувство, которое я испытываю, когда манометр поднимается", поскольку это означало бы включить S в наш публичный язык, и тогда S не могло бы быть высказыванием в частном языке. Можно предположить, что для S можно использовать "некое рода остивное определение", сосредоточившись на самом ощущении и на символе. В начале "Философских исследований" Витгенштейн критикует полезность остивного определения. Он рассматривает пример, когда кто-то указывает на два ореха и говорит: "Это называется два". Он анализирует, как слушатель связывает это с количеством предметов, а не с типом ореха, их цветом или даже направлением по компасу. Один из выводов состоит в том, что участие в остивном определении предполагает понимание процесса и контекста, то есть формы жизни. Другой вывод – "остивное определение в каждом конкретном случае может быть истолковано по-разному". В случае ощущения S Витгенштейн утверждает, что не существует критерия правильности такого остивного определения, поскольку все, что кажется верным, будет верным, и это лишь означает, что здесь мы не можем говорить о "правильности". Например, человек может сосредоточиться на конкретном ощущении в один день и связать его с символом S, но на следующий день у него не будет критериев, чтобы знать, что ощущение, которое он испытывает, является тем же самым, что и в предыдущий день, кроме как полагаясь на память. А поскольку память может подвести, у него нет надежных критериев, чтобы удостовериться, что это действительно ощущение S.

Однако скептицизм в отношении памяти также подвергается критике применительно к публичному языку. Если один человек может ошибочно помнить, то вполне возможно, что несколько человек могут ошибаться. Следовательно, скептицизм в отношении памяти можно применить с той же эффективностью к остивным определениям, данным в публичном языке. Например, Джим и Дженни могут решить назвать какое-то дерево T, но на следующий день оба не вспомнят, какое именно дерево они назвали. Если бы они полностью полагались на свою память и не записали местоположение дерева или не сообщили об этом никому другому, то они столкнулись бы с теми же трудностями, что и человек, который остивно определил S. И если это так, то аргумент против частного языка применим в равной степени и к публичному языку. Однако эта интерпретация (и критика Витгенштейна, вытекающая из нее) основана на полном недоразумении, поскольку аргумент Витгенштейна не имеет отношения к ненадежности человеческой памяти, а скорее касается осмысленности запоминания чего-то, для чего нет внешнего критерия правильности. Дело не в том, что мы не сможем правильно вспомнить ощущение, а в том, что в данном случае не имеет смысла говорить о том, что наша память была правильной или неправильной. Как выразился Диего Маркони, дело не в том, что частный язык – это "игра, в которой мы не можем выиграть, а игра, в которой мы не можем проиграть". Витгенштейн ясно дает это понять в параграфе 258: "Определение, безусловно, служит для установления значения знака. Что ж, это делается именно путем концентрации моего внимания, поскольку таким образом я закрепляю в себе связь между знаком и ощущением. Но "я закрепляю его в себе" может означать лишь то, что этот процесс приводит к тому, что я правильно вспомню эту связь в будущем. Но в данном случае у меня нет критерия правильности". Отсутствие какого-либо критерия правильности не является проблемой, потому что это затрудняет частному лингвисту правильное запоминание своего ощущения; это проблема, потому что она подрывает осмысленность самого понятия запоминания ощущения, будь то правильного или неправильного. Витгенштейн объясняет эту неопределенность серией аналогий. Например, в параграфе 265 он отмечает бессмысленность словаря, существующего только в воображении. Поскольку идея словаря состоит в том, чтобы обосновать перевод одного слова другим и, таким образом, составлять основу для оправдания такого перевода, все это теряется, когда мы говорим о словаре в воображении, поскольку "обоснование состоит в обращении к чему-то независимому". Следовательно, обращение к частному остивному определению в качестве стандарта или правильного употребления термина было бы "все равно, что покупать несколько экземпляров утренней газеты, чтобы убедиться в правдивости написанного в ней".

Скептицизм в отношении смысла

Другая интерпретация, которую можно найти, например, в изложении Энтони Кенни, состоит в том, что проблема с частным остивным определением заключается не только в том, что оно может быть неправильно запомнено, но и в том, что такое определение не может привести к осмысленному высказыванию. Рассмотрим сначала случай остивного определения в общественном языке. Джим и Дженни однажды могут решить назвать какое-то конкретное дерево Т, но на следующий день не вспомнить, какое именно дерево они назвали. В этом обычном языковом случае имеет смысл задавать вопросы, такие как: «Это то дерево, которое мы назвали Т вчера?» и делать утверждения, такие как: «Это не то дерево, которое мы назвали Т вчера». Таким образом, можно обратиться к другим аспектам формы жизни, возможно, рассуждая так: «Это единственный дуб в лесу; Т был дубом; следовательно, это Т». Обычное остивное определение встроено в общественный язык и, следовательно, в форму жизни, в которой этот язык используется. Участие в общественной форме жизни позволяет вносить исправления. То есть, в случае общественного языка существуют другие способы проверки употребления термина, который был остивно определен. Мы можем обосновать использование нового имени Т, сделав остивное определение более или менее явным. Но это не так с S. Вспомним, что поскольку S является частью частного языка, невозможно дать явное определение S. Единственным возможным определением является частное остивное, то есть соотнесение S с этим чувством. Но именно это и подвергается сомнению. «Представьте себе, что кто-то говорит: «Но я знаю, какой у меня рост!» и кладет руку на макушку, чтобы это доказать». Повторяющаяся тема в работах Витгенштейна заключается в том, что для того, чтобы термин или высказывание имели смысл, должно быть возможно усомниться в нем. Для Витгенштейна тавтологии не имеют смысла, ничего не утверждают и, следовательно, не допускают сомнений. Но кроме того, если какое-либо другое высказывание не допускает сомнений, оно должно быть бессмысленным. Раш Риз в своих заметках о лекциях Витгенштейна, обсуждая реальность физических объектов, приводит его слова: «Мы получаем нечто подобное, когда записываем тавтологию, например, "p → p". Мы формулируем такие выражения, чтобы получить что-то, в чем нет сомнений, – даже если смысл исчезает вместе с сомнением». Как выразился Кенни: «Даже если я ошибочно думаю, что что-то является S, я должен знать значение S; и именно это Витгенштейн считает невозможным в частном языке». Поскольку нет способа проверить значение (или употребление) S, кроме этого частного остивного акта определения, невозможно узнать, что означает S. Смысл исчезает вместе с сомнением. Витгенштейн использует дополнительную аналогию с левой рукой, дающей правой руке деньги. Физическое действие может произойти, но сделка не может считаться дарением. Аналогично, можно произнести S, сосредотачиваясь на ощущении, но акта именования не произошло.

Жук в коробке

Жук в коробке — известный мысленный эксперимент, который Витгенштейн вводит в контексте своего исследования боли. Боль занимает особое и важное место в философии сознания по нескольким причинам. Одна из них заключается в том, что боль, кажется, стирает различие между видимым и реальным. Если объект кажется красным, он может таковым не быть в действительности, но если человеку кажется, что он испытывает боль, это обязательно должно быть так: здесь не может быть и речи о простом кажущемся ощущении. В то же время, мы не можем почувствовать боль другого человека, а лишь делать выводы о ней, основываясь на его поведении и его собственных сообщениях. Если мы признаем боль особым качеством, абсолютно и исключительно известным тому сознанию, которое его воспринимает, это может послужить основанием для картезианского взгляда на «я» и сознание. Наше сознание, по крайней мере в отношении боли, кажется неприступным. В противовес этому, можно признать абсолютный факт собственной боли, но при этом выразить скептицизм относительно существования боли у других. Альтернативно, можно занять бихевиористскую позицию и утверждать, что наша боль — это всего лишь неврологические стимуляции, сопровождаемые предрасположенностью к определенному поведению. Витгенштейн предлагает читателям представить себе сообщество, в котором у каждого человека есть коробка с «жуком». «Никто не может заглянуть в чужую коробку, и каждый утверждает, что знает, что такое жук, лишь глядя на своего жука». Он делает это, чтобы создать дилемму:
Это был наш парадокс: никакое действие не может быть однозначно определено правилом, поскольку любое действие можно истолковать как соответствующее этому правилу. Ответ заключался в следующем: если все можно истолковать как соответствующее правилу, то все можно истолковать и как противоречащее ему. И в этом случае не будет ни соответствия, ни противоречия. Можно дать объяснение, почему в конкретном случае было соблюдено определенное правило. Но любое объяснение поведения, следующего правилам, не может быть дано в терминах следования правилам без возникновения круговой аргументации. Можно сказать, например, «Она сделала X, потому что действовала по правилу R», но если сказать «Она следовала правилу R, потому что действовала по правилу R1», то можно спросить: «Но почему она следовала правилу R1?» и таким образом потенциально попасть в бесконечную регрессию. Объяснение должно иметь предел. Его вывод: это показывает, что существует способ усвоения правила, который не является его интерпретацией, а проявляется в том, что мы называем «соблюдением правила» и «нарушением правила» в конкретных случаях. Следование правилу — это практика. И, кроме того, поскольку человек может думать, что он следует правилу, но ошибаться, думать, что следуешь правилу, — это не то же самое, что следовать ему. Следовательно, следование правилу не может быть частной деятельностью.

Интерпретация Крипке

В 1982 году Саул Крипке опубликовал новый и новаторский анализ этого аргумента в своей книге «Витгенштейн о правилах и частном языке». Крипке рассматривает парадокс, обсуждаемый в §201, как центральную проблему «Философских исследований». Он развивает этот парадокс в проблему, аналогичную проблеме «Грю», утверждая, что она также приводит к скептицизму, но уже относительно значения, а не индукции. Он вводит новую форму сложения, которую он называет «quus», идентичную сложению «плюс» во всех случаях, кроме тех, когда хотя бы одно из слагаемых больше 57, то есть:

Затем он спрашивает, мог ли кто-либо знать, что ранее, когда ему казалось, что он имеет в виду «плюс», на самом деле он имел в виду «quus». Он утверждает, что его аргумент показывает, что «каждое новое применение – это скачок в неизвестность; любое текущее намерение можно истолковать как соответствующее любому нашему возможному действию. Следовательно, не может быть ни соответствия, ни противоречия». Некоторые комментаторы считают интерпретацию Крипке неточной по отношению к Витгенштейну, и поэтому её называют «Крипкенштейном». Сам Крипке подозревал, что многие аспекты его интерпретации противоречат первоначальным намерениям Витгенштейна, и поэтому он считал, что книгу следует рассматривать не как изложение аргумента «Витгенштейна» или «Крипке», а скорее как аргумент Витгенштейна, каким он предстал Крипке и какую проблему он для него представлял.