Философские исследования Людвига Витгенштейна

Введение

Работа Людвига Витгенштейна 1953 года, книга Витгенштейна «Философские исследования» (Philosophische Untersuchungen) – это труд философа Людвига Витгенштейна, опубликованный посмертно в 1953 году. «Философские исследования» разделены на две части, состоящие из того, что Витгенштейн называет в предисловии Bemerkungen, переведенное Анскомбом как «замечания». Опрос среди преподавателей университетов и колледжей в США признал «Исследования» самой важной книгой по философии XX века.

Связь с творчеством Витгенштейна

В предисловии Витгенштейн утверждает, что «Философские исследования» можно понять «только в сопоставлении и на фоне моего прежнего способа мышления». Этот «прежний способ мышления» изложен в единственной книге, опубликованной Витгенштейном при жизни, – «Логико-философском трактате». Многие идеи, разработанные в «Трактате», подвергаются критике в «Исследованиях», а другие получают дальнейшее развитие. «Синие и коричневые тетради» – сборник записей, продиктованных его студентам в Кембридже в 1933–1934 годах – содержит зачатки более поздних мыслей Витгенштейна о языке и широко рассматривается как переломный момент в его философии языка.

Языковые игры

Витгенштейн развивает это обсуждение игр в ключевое понятие языковой игры. Для Витгенштейна его использование термина «языковая игра» «предназначено подчеркнуть тот факт, что использование языка является частью деятельности, или формы жизни». Центральной особенностью языковых игр является то, что язык используется в контексте и не может быть понят вне этого контекста. Витгенштейн приводит следующие примеры языковых игр: «отдавать приказы и подчиняться им», «описывать внешний вид объекта или приводить его измерения», «создавать объект по описанию (рисунку)», «сообщать о событии», «строить предположения об событии». Витгенштейн утверждает, что значение слова основывается на том, как это слово понимается в рамках языковой игры. Распространенным обобщением его аргумента является тезис о том, что смысл – это употребление. Согласно теории употребления значения, слова не определяются посредством отсылки к обозначаемым ими объектам или к ментальным репрезентациям, которые с ними ассоциируются, а посредством того, как они используются. Например, это означает, что нет необходимости постулировать существование некоего «блага», существующего независимо от какого-либо доброго дела. Теория значения Витгенштейна контрастирует с платоническим реализмом и с представлениями Готлоба Фреге о смысле и референции. Этот аргумент некоторыми авторами был назван «антропологическим холизмом». В разделе 43 «Философских исследований» Витгенштейна сказано: «Для большого класса случаев — хотя и не для всех — в которых мы используем слово «смысл», его можно определить следующим образом: смысл слова — это его употребление в языке». Витгенштейн начинает «Философские исследования» с цитаты из «Исповеди» Августина, представляющей взгляд на язык как на средство указания на объекты в мире, и взгляд, который он намерен критиковать. Отдельные слова в языке обозначают объекты, а предложения — это комбинации таких обозначений. В этой картине языка можно найти корни следующей идеи: каждое слово имеет значение. Это значение коррелирует со словом. Это объект, для которого слово стоит. Витгенштейн отвергает различные подходы к пониманию того, что такое значение слова или как можно установить значения. Он показывает, что в каждом случае значение слова предполагает нашу способность его использовать. Сначала он просит читателя провести мысленный эксперимент: предложить определение слова «игра». Хотя это может показаться простой задачей, он затем проводит нас через проблемы, связанные с каждым из возможных определений слова «игра». Любое определение, фокусирующееся на развлечении, оставляет нас неудовлетворенными, поскольку переживания шахматиста мирового класса сильно отличаются от переживаний детей, играющих в «Догонялки». Любое определение, фокусирующееся на соревновании, не сможет объяснить игру в пасьянс или игру в ловлю. А определение слова «игра», основанное на правилах, столкнется с аналогичными трудностями. Суть этого упражнения часто упускается из виду. Витгенштейн не утверждает, что определить «игру» невозможно, а лишь то, что даже если у нас нет определения, мы все равно можем успешно использовать это слово. Все понимают, что мы имеем в виду, когда говорим об игре, и мы можем даже четко определить и исправить неточные употребления слова, не опираясь на какое-либо определение, состоящее из необходимых и достаточных условий для применения понятия игры. Немецкое слово для «игры», «Spiele/Spiel», имеет иной оттенок, чем в английском языке; значение «Spiele» также распространяется на понятие «играть» и «забава». Этот немецкий оттенок значения может помочь читателям лучше понять контекст Витгенштейна в его рассуждениях об играх. Витгенштейн утверждает, что определения возникают из того, что он назвал «формами жизни», то есть примерно из культуры и общества, в которых они используются. Витгенштейн подчеркивает социальные аспекты познания; чтобы понять, как язык работает в большинстве случаев, необходимо увидеть, как он функционирует в конкретной социальной ситуации. Именно этот акцент на внимательность к социальному контексту, в котором язык становится понятным, объясняет эллиптическое замечание Витгенштейна: «Если бы лев мог говорить, мы бы его не поняли». Однако, предлагая мысленный эксперимент с участием вымышленного персонажа Робинзона Крузо, капитана, потерпевшего кораблекрушение на необитаемом острове без других обитателей, Витгенштейн показывает, что язык не всегда является социальным явлением (хотя в большинстве случаев это так); критерий языка, скорее, коренится в наборе взаимосвязанных нормативных действий: обучении, объяснениях, техниках и критериях правильности. Короче говоря, для функционирования языка необходимо, чтобы он был доступен для совместного использования, но это не означает, что для функционирования языка он должен быть уже общим. Витгенштейн отвергает идею о том, что остивные определения могут предоставить нам значение слова. Для Витгенштейна то, что обозначает слово, не дает ему значения. Витгенштейн доказывает это, приводя ряд аргументов, показывающих, что понимание остивного определения предполагает понимание того, как определяемое слово используется. Так, например, нет разницы между указанием на лист бумаги, на его цвет или на его форму, но понимание этой разницы имеет решающее значение для использования бумаги в остивном определении формы или цвета.

Wittgenstein develops this discussion of games into the key notion of a language game. For Wittgenstein, his use of the term language game "is meant to bring into prominence the fact that the speaking of language is part of an activity, or of a life form." A central feature of language games is that language is used in context and cannot be understood outside of that context. Wittgenstein lists the following as examples of language games: "Giving orders, and obeying them"; "describing the appearance of an object, or giving its measurements"; "constructing an object from a description (a drawing)"; "reporting an event"; "speculating about an event". Wittgenstein claims that the meaning of a word is based on how the word is understood within the language game. A common summary of his argument is that meaning is use. According to the use theory of meaning, the words are not defined by reference to the objects they designate or by the mental representations one might associate with them, but by how they are used. For example, this means there is no need to postulate that there is something called good that exists independently of any good deed. Wittgenstein's theory of meaning contrasts with Platonic realism and with Gottlob Frege's notions of sense and reference. This argument has been labeled by some authors as "anthropological holism". Section 43 in Wittgenstein's Philosophical Investigations reads: "For a large class of cases—though not for all—in which we employ the word "meaning," it can be defined thus: the meaning of a word is its use in the language." Wittgenstein begins Philosophical Investigations with a quote from Augustine's Confessions, which represents the view that language serves to point out objects in the world and the view that he will be criticizing. The individual words in a language name objects—sentences are combinations of such names. In this picture of language, we find the roots of the following idea: Every word has a meaning. This meaning is correlated with the word. It is the object for which the word stands. Wittgenstein rejects a variety of ways of thinking about what the meaning of a word is or how meanings can be identified. He shows how, in each case, the meaning of the word presupposes our ability to use it. He first asks the reader to perform a thought experiment: come up with a definition of the word "game". While this may at first seem like a simple task, he then goes on to lead us through the problems with each of the possible definitions of the word "game". Any definition that focuses on amusement leaves us unsatisfied since the feelings experienced by a world class chess player are very different from those of a circle of children playing Duck Duck Goose. Any definition that focuses on competition will fail to explain the game of catch, or the game of solitaire. And a definition of the word "game" that focuses on rules will fall into similar difficulties. The essential point of this exercise is often missed. Wittgenstein's point is not that it is impossible to define "game", but that even if we don't have a definition, we can still use the word successfully. Everybody understands what we mean when we talk about playing a game, and we can even clearly identify and correct inaccurate uses of the word, all without reference to any definition that consists of necessary and sufficient conditions for the application of the concept of a game. The German word for "game", "Spiele/Spiel", has a different sense than in English; the meaning of "Spiele" also extends to the concept of "play" and "playing." This German sense of the word may help readers better understand Wittgenstein's context in his remarks regarding games. Wittgenstein argues that definitions emerge from what he termed "forms of life", roughly the culture and society in which they are used. Wittgenstein stresses the social aspects of cognition; to see how language works in most cases, we have to see how it functions in a specific social situation. It is this emphasis on becoming attentive to the social backdrop against which language is rendered intelligible that explains Wittgenstein's elliptical comment that "If a lion could talk, we could not understand him." However, in proposing the thought experiment involving the fictional character Robinson Crusoe, a captain shipwrecked on a desolate island with no other inhabitant, Wittgenstein shows that language is not in all cases a social phenomenon (although it is in most cases); instead, the criterion for a language is grounded in a set of interrelated normative activities: teaching, explanations, techniques, and criteria of correctness. In short, it is essential that a language be shareable, but this does not imply that for a language to function, it must be already shared. Wittgenstein rejects the idea that ostensive definitions can provide us with the meaning of a word. For Wittgenstein, the thing that the word stands for does not give the meaning of the word. Wittgenstein argues for this by making a series of moves to show that understanding an ostensive definition presupposes an understanding of the way the word being defined is used. So, for instance, there is no difference between pointing to a piece of paper, to its colour, or to its shape, but understanding the difference is crucial to using the paper in an ostensive definition of a shape or of a colour.

Сходство по происхождению

Почему мы уверены, что определенная деятельность – например, олимпийская стрельба по мишеням – является игрой, а схожая деятельность – например, военная стрельба – нет? Объяснение Витгенштейна связано с важной аналогией. Как мы узнаем, что два знакомых человека связаны друг с другом? Мы можем заметить схожий рост, вес, цвет глаз, волосы, нос, рот, особенности речи, социальные или политические взгляды, манеры, строение тела, фамилии и т.д. Если мы видим достаточно совпадений, мы говорим, что заметили семейное сходство. Важно отметить, что это не всегда происходит осознанно – обычно мы не перечисляем различные сходства, пока не достигнем определенного порога, а просто интуитивно улавливаем их. Витгенштейн предполагает, что то же самое верно и для языка. Мы все достаточно хорошо знакомы (в социальном смысле) с различными примерами игр и не-игр, чтобы классифицировать новые виды деятельности как игры или не игры. Это возвращает нас к опоре Витгенштейна на косвенное общение и мысленные эксперименты. Некоторые философские заблуждения возникают из-за нашей неспособности увидеть семейные сходства. Мы ошибочно понимаем расплывчатые и интуитивные правила, которые использует язык, и тем самым запутываемся в философских противоречиях. Он утверждает, что для разрешения этих противоречий требуется нечто большее, чем просто дедуктивные аргументы, указывающие на недостатки той или иной позиции. Вместо этого, более масштабная цель Витгенштейна – отвлечь нас от наших философских проблем на достаточно долгое время, чтобы мы осознали свою интуитивную способность видеть семейные сходства.

Правила и правила

Обсуждение Витгенштейном правил и следования правилам охватывает §§ 138–242. Витгенштейн начинает обсуждение правил с примера, когда один человек отдает другому указание "записывать ряд знаков в соответствии с определенным правилом построения". Этот ряд знаков состоит из натуральных чисел. Витгенштейн проводит различие между следованием указаниям путем копирования чисел согласно инструкции и пониманием построения этого ряда чисел. Одной из общих характеристик игр, которую Витгенштейн рассматривает подробно, является то, что они заключаются в следовании правилам. Правила образуют семью, а не класс, который можно четко определить. Как следствие, невозможно дать исчерпывающее определение того, что значит следовать правилу. Более того, он утверждает, что любое действие можно истолковать как соответствующее тому или иному правилу, и, следовательно, правило нельзя использовать для объяснения действия. Скорее, следует ли следовать правилу или нет, определяется тем, соответствуют ли действия ожиданиям, принятым в конкретной форме жизни. Следование правилу – это социальная деятельность. Саул Крипке предлагает влиятельное обсуждение замечаний Витгенштейна о правилах. По мнению Крипке, обсуждение правил Витгенштейном "можно рассматривать как новую форму философского скептицизма". Он начинает обсуждение Витгенштейна с цитаты того, что он называет скептическим парадоксом Витгенштейна: "Это был наш парадокс: никакое действие не может быть определено правилом, поскольку любое действие можно истолковать как соответствующее этому правилу. Ответ заключался в следующем: если все можно истолковать как соответствующее правилу, то все можно истолковать и как противоречащее ему. И тогда не будет ни соответствия, ни противоречия". Крипке утверждает, что следствием обсуждения правил Витгенштейном является то, что никто не может иметь в виду что-либо, используя язык, или правильно следовать (или не следовать) правилу.

Частный язык

Витгенштейн также размышляет о возможности языка, описывающего то, что известно лишь его пользователю, содержание которого по самой своей природе является приватным. Типичный пример – язык, в котором человек именует свои ощущения и другие субъективные переживания, так что значение термина определяется исключительно индивидом. Например, человек называет определенное ощущение, в какой-то момент, «S», и намеревается использовать это слово для обозначения именно этого ощущения. Такой язык Витгенштейн называет частным языком. Витгенштейн представляет несколько перспектив на эту тему. Он утверждает, что говорить о знании собственного психического состояния – бессмысленно. В то время как другие могут узнать о моей боли, например, я просто испытываю свою боль; следовательно, человек не знает о своей боли, он просто её испытывает. Для Витгенштейна это грамматический момент, часть того, как разворачивается языковая игра со словом «боль». Хотя Витгенштейн, безусловно, доказывает несостоятельность концепции частного языка, точная суть его аргумента остаётся предметом споров из-за особенностей изложения. Во-первых, он утверждает, что частный язык вообще не является языком. Этот тезис тесно связан с множеством других тем в его поздних работах, особенно с его исследованиями «смысла». Для Витгенштейна не существует единого, последовательного «образца» или «объекта», который можно было бы назвать «смыслом». Скорее, предположение об их существовании является источником многих философских заблуждений. Смысл – сложное явление, вплетённое в ткань нашей жизни. Хорошим первым приближением к точке зрения Витгенштейна является утверждение, что смысл – это социальное событие; смысл возникает в процессе взаимодействия между пользователями языка. Следовательно, говорить о частном языке, о словах, имеющих значение вне контекста общения с другими, не имеет смысла. Витгенштейн также утверждает, что использовать слова частного языка попросту невозможно. Он предлагает читателю представить случай, когда человек решает, что каждый раз, испытывая определенное ощущение, он будет записывать знак S в дневник. Витгенштейн указывает, что в таком случае не будет никаких критериев для оценки правильности использования S. Рассматриваются различные примеры. Один из них заключается в том, что использование S может включать в себя мысленную сверку с таблицей ощущений, чтобы убедиться в правильности ассоциации S; но в этом случае, как можно проверить достоверность самой мысленной таблицы? Это "[в]сё равно что купить несколько экземпляров утренней газеты, чтобы убедиться в правдивости написанного", как выражается Витгенштейн. Одно из распространённых толкований аргумента состоит в том, что, хотя у человека может быть прямой или привилегированный доступ к своим текущим психическим состояниям, нет надёжного способа идентифицировать прошлые психические состояния. То есть, единственный способ проверить, правильно ли символ S был применён к определённому психическому состоянию, – это интроспекция и определение, идентично ли текущее ощущение тому, которое ранее было связано с S. И хотя идентификация текущего психического состояния воспоминания может быть безошибочной, достоверность самого воспоминания не гарантирована. Таким образом, для того чтобы язык вообще функционировал, он должен иметь некий публичный критерий идентичности. Часто то, что широко рассматривается как глубокая философская проблема, исчезает, утверждает Витгенштейн, и в конечном итоге оказывается путаницей в значениях слов, которые философы используют для формулировки этих проблем и вопросов. Только таким образом интересно говорить о чём-то вроде «частного языка» – то есть, полезно понять, как «проблема» возникает из-за недопонимания. Подводя итог: Витгенштейн утверждает, что если что-то является языком, то оно не может быть (логически) приватным; и если что-то является приватным, то это не (и не может быть) языком.

Wittgenstein also ponders the possibility of a language that talks about those things that are known only to the user, whose content is inherently private. The usual example is that of a language in which one names one's sensations and other subjective experiences, such that the meaning of the term is decided by the individual alone. For example, the individual names a particular sensation, on some occasion, 'S', and intends to use that word to refer to that sensation. Such a language Wittgenstein calls a private language. Wittgenstein presents several perspectives on the topic. One point he makes is that it is incoherent to talk of knowing that one is in some particular mental state. Whereas others can learn of my pain, for example, I simply have my own pain; it follows that one does not know of one's own pain, one simply has a pain. For Wittgenstein, this is a grammatical point, part of the way in which the language game involving the word "pain" is played. Although Wittgenstein certainly argues that the notion of private language is incoherent, because of the way in which the text is presented the exact nature of the argument is disputed. First, he argues that a private language is not really a language at all. This point is intimately connected with a variety of other themes in his later works, especially his investigations of "meaning". For Wittgenstein, there is no single, coherent "sample" or "object" that we can call "meaning". Rather, the supposition that there are such things is the source of many philosophical confusions. Meaning is a complicated phenomenon that is woven into the fabric of our lives. A good first approximation of Wittgenstein's point is that meaning is a social event; meaning happens between language users. As a consequence, it makes no sense to talk about a private language, with words that mean something in the absence of other users of the language. Wittgenstein also argues that one couldn't possibly use the words of a private language. He invites the reader to consider a case in which someone decides that each time she has a particular sensation she will place a sign S in a diary. Wittgenstein points out that in such a case one could have no criteria for the correctness of one's use of S. Again, several examples are considered. One is that perhaps using S involves mentally consulting a table of sensations, to check that one has associated S correctly; but in this case, how could the mental table be checked for its correctness? It is "[a]s if someone were to buy several copies of the morning paper to assure himself that what it said was true", as Wittgenstein puts it. One common interpretation of the argument is that while one may have direct or privileged access to one's current mental states, there is no such infallible access to identifying previous mental states that one had in the past. That is, the only way to check to see if one has applied the symbol S correctly to a certain mental state is to introspect and determine whether the current sensation is identical to the sensation previously associated with S. And while identifying one's current mental state of remembering may be infallible, whether one remembered correctly is not infallible. Thus, for a language to be used at all it must have some public criterion of identity. Often, what is widely regarded as a deep philosophical problem will vanish, argues Wittgenstein, and eventually be seen as a confusion about the significance of the words that philosophers use to frame such problems and questions. It is only in this way that it is interesting to talk about something like a "private language" — i. e., it is helpful to see how the "problem" results from a misunderstanding. To sum up: Wittgenstein asserts that, if something is a language, it cannot be (logically) private; and if something is private, it is not (and cannot be) a language.

Жук Витгенштейна

Еще один аргумент Витгенштейна против возможности частного языка связан с мысленным экспериментом о жуке в коробке. Он предлагает читателю представить, что у каждого есть коробка, в которой находится нечто, что все намереваются обозначать словом "жук". Более того, предположим, что никто не может заглянуть в чужую коробку, и каждый утверждает, что знает, что такое "жук", лишь исследуя свою собственную коробку. Витгенштейн утверждает, что в такой ситуации слово "жук" не может быть названием вещи, поскольку предположение о том, что в коробках у каждого находится что-то совершенно разное (или вообще ничего) не меняет значения слова; жук как частный объект "выпадает из рассмотрения как несущественный". Это вытекает главным образом из его выводов о частных языках: аналогично, частное психическое состояние (например, ощущение боли) не может быть адекватно обсуждено без публичных критериев для его определения. По мнению Витгенштейна, те, кто настаивает на том, что сознание (или любое другое, казалось бы, субъективное психическое состояние) концептуально не связано с внешним миром, заблуждаются. Витгенштейн прямо критикует так называемые аргументы о возможности: "Можно ли представить себе, что камень обладает сознанием? И если кто-то может это сделать, почему это не должно лишь доказывать, что подобные представления не представляют для нас интереса?" Он также рассматривает и отвергает следующий ответ: "Но если я предполагаю, что кто-то испытывает боль, то я просто предполагаю, что у него то же самое, что и у меня бывало так часто". Это ни к чему не приводит. Это все равно, что сказать: "Вы, конечно, знаете, что означает "здесь пять часов"; значит, вы также знаете, что означает "на Солнце пять часов". Это просто означает, что там так же, как здесь, когда пять часов". Объяснение посредством отождествления здесь не работает. Таким образом, согласно Витгенштейну, психические состояния тесно связаны с окружающей средой субъекта, особенно с его языковой средой, и с возможностью представления или воображения. Аргументы, утверждающие обратное, несостоятельны.

Another point that Wittgenstein makes against the possibility of a private language involves the beetle in a box thought experiment. He asks the reader to imagine that each person has a box, inside which is something that everyone intends to refer to with the word "beetle". Further, suppose that no one can look inside another's box, and each claims to know what a "beetle" is only by examining their own box. Wittgenstein suggests that, in such a situation, the word "beetle" could not be the name of a thing, because supposing that each person has something completely different in their boxes (or nothing at all) does not change the meaning of the word; the beetle as a private object "drops out of consideration as irrelevant". This follows primarily from his conclusions about private languages: similarly, a private mental state (a sensation of pain, for example) cannot be adequately discussed without public criteria for identifying it. According to Wittgenstein, those who insist that consciousness (or any other apparently subjective mental state) is conceptually unconnected to the external world are mistaken. Wittgenstein explicitly criticizes so called conceivability arguments: "Could one imagine a stone's having consciousness? And if anyone can do so—why should that not merely prove that such image mongery is of no interest to us?" He considers and rejects the following reply as well:

"But if I suppose that someone is in pain, then I am simply supposing that he has just the same as I have so often had." — That gets us no further. It is as if I were to say: "You surely know what 'It is 5 o'clock here' means; so you also know what 'It's 5 o'clock on the sun' means. It means simply that it is just the same there as it is here when it is 5 o'clock." — The explanation by means of identity does not work here. Thus, according to Wittgenstein, mental states are intimately connected to a subject's environment, especially their linguistic environment, and conceivability or imaginability. Arguments that claim otherwise are misguided.

Видеть это против того, чтобы

В дополнение к двусмысленным предложениям, Витгенштейн обсуждал изображения, которые можно увидеть и понять двумя разными способами. Часто мы видим что-то непосредственно – например, видим, что это кролик. Но иногда мы замечаем определенный аспект, воспринимая его как нечто. Примером, который приводит Витгенштейн, является "утка-кролик" – неоднозначное изображение, которое можно увидеть как утку или как кролика. Когда мы смотрим на утку-кролика и видим кролика, мы не интерпретируем изображение как кролика, а просто сообщаем о том, что видим. Мы просто воспринимаем изображение как кролика. Но что происходит, когда мы видим его сначала как утку, а затем как кролика? Как показывают лаконичные замечания в "Философских исследованиях", Витгенштейн в этом не уверен. Однако он уверен, что внешний мир не может оставаться неизменным, пока происходит "внутреннее" когнитивное изменение.