Лия Гринфельд: Жизнь и научный путь социолога.

Введение

Профессор социологии, работающий в России и США (род. 1954)

Лия Гринфельд (род. 1954) – израильско-американский ученый еврейского происхождения, занимающийся междисциплинарным научным объяснением человеческой социальной реальности на различных уровнях, от индивидуального сознания до уровня цивилизации. Она признана «самой иконоборческой» из современных социологов, а её подход представляет собой значимую альтернативу доминирующим направлениям в социальных науках. В своих исследованиях она акцентирует эмпирическую основу своих утверждений о человеческом мышлении и действиях, подчеркивая важность логической согласованности между различными источниками доказательств и множеством взаимосвязанных гипотез, которые в совокупности помогают объяснить сложные человеческие явления. Поскольку человеческое мышление и действия редко ограничиваются одной изолированной сферой существования, а скорее происходят в контексте нескольких областей реальности одновременно (например, политической, религиозной, экономической, художественной и т.д.), Гринфельд подчеркивает необходимость междисциплинарного подхода к эмпирическому изучению человечества. Наиболее известна своей трилогией о национализме: «Национализм: пять путей к современности» (Harvard University Press, 1992), «Дух капитализма: национализм и экономический рост» (Harvard University Press, 2001) и «Разум, современность, безумие: влияние культуры на человеческий опыт» (Harvard University Press, 2013). Гринфельд исследовала и писала обо всем спектре современной социальной реальности, включая искусство, литературу, науку, религию, любовь, психические расстройства, идеологическую политику, экономическую конкуренцию и многое другое.

Биография

Лия Гринфельд родилась во Владивостоке, СССР, в 1954 году. Оба её родителя (Владимир/Зеэв Гринфельд и Виктория Киршенблат) были врачами, получившими образование в Ленинграде, и работали в первой больнице, открытой в порту Находка. Они попросили направить их на Дальний Восток, чтобы быть рядом с родителями отца: её дед по отцовской линии находился в ГУЛАГе в Арктике с 1938 года и только что был освобожден, находясь там в ссылке. Этот дед был русским революционером, советским дипломатом и кинопродюсером, политическим заключенным как в царской, так и в советской России. Его жена, бабушка по отцовской линии Гринфельд, врач, сосланная из Ленинграда в Центральную Россию, присоединилась к нему. Дед по материнской линии Гринфельд, Михаил Д. Киршенблат, умер в 1937 году под пытками во время допроса НКВД. Он был братом известного биолога и двоюродным братом будущего премьер-министра России Евгения Примакова. Его жена, бабушка по материнской линии Гринфельд, Эмма, была арестована несколько месяцев спустя как «жена врага народа» и провела десять лет в ГУЛАГе. Родители Гринфельд, с самого начала являвшиеся диссидентами, пытались эмигрировать в Израиль с 1967 года и были одними из первых «отказников» – единственными в Сочи, где они тогда жили. В 1972 году им было разрешено выехать. В Сочи, до эмиграции в Израиль с родителями, Гринфельд впервые проявила себя как вундеркинд: в 7 лет она играла на скрипке на телевидении, в 16 лет получила вторую премию Краснодарского края за поэзию (и бюст Пушкина) и опубликовала сборник стихов под русифицированным псевдонимом в газете «Комсомольская правда». Гринфельд получила докторскую степень в области социологии и антропологии в Еврейском университете в Иерусалиме в 1982 году. В том же году она приехала в Соединенные Штаты в качестве постдокторанта и преподавателя в Чикагском университете. Затем она занимала должности ассистента, а позднее доцента социальных наук имени Джона Л. Лоеба в Гарварде в период с 1985 по 1994 год. В 1994 году она присоединилась к Бостонскому университету в качестве университетского профессора и профессора политологии, социологии и антропологии. В разные периоды Гринфельд занимала должности в RPI, MIT, Ecole des Hautes Etudes en Sciences Sociales в Париже, Университете Линнань и Открытом университете Гонконга. Она была удостоена премии UAB Ireland Distinguished Visiting Scholar Award, стипендий Института перспективных исследований, Международного центра ученых имени Вудро Вильсона и Института перспективных исследований в Иерусалиме, Израиль. Она получила гранты от фондов Меллона, Олина и Эрхарта, Национального совета по советским и восточноевропейским исследованиям и Германского фонда Маршалла США. В 2002 году она получила премию Кагана Американского исторического общества за лучшую книгу по европейской истории – свою книгу «Дух капитализма». В 2004 году она была избрана для чтения лекции Геллнера в Лондонской школе экономики, а в 2011 году – лекции Найрна в RMIT в Мельбурне, Австралия.

Liah Greenfeld was born in Vladivostok, USSR, in 1954. Both her parents (Vladimir/Ze’ev Grinfeld and Viktoria Kirshenblat) were physicians, educated in Leningrad, who worked in the first hospital opened in the port of Nakhodka. They asked to be sent to the Far East to be near her father's parents: her paternal grandfather, in the GULAG in the Arctic since 1938 and just released, was there in exile. This grandfather, vertical align=sup, was a Russian revolutionary, Soviet diplomat and movie producer, political prisoner in both Tsarist and Soviet Russia. His wife, Greenfeld's paternal grandmother, a physician, exiled from Leningrad to Central Russia, joined him there. Greenfeld's maternal grandfather, Mikhail D. Kirschenblat, died in 1937 under torture during an interrogation by NKVD. He was a brother of vertical align=sup, a prominent biologist and a cousin of Yevgeny Primakov, a future Russian Prime Minister. His wife, Greenfeld's maternal grandmother Emma, was arrested several months later as a “wife of the enemy of the people” and spent ten years in the GULAG. Greenfeld's parents, dissidents from the get go, tried to emigrate to Israel since 1967, and were among the first “refuseniks” – the only ones in Sochi, where they lived at the time. They obtained the permission to leave in 1972. In Sochi, before she emigrated to Israel with her parents, Greenfeld was first known as a child prodigy, playing violin on TV at the age of 7, receiving the Krasnodar Region's Second Prize for poetry (and a bust of Pushkin) at 16, and publishing a collection of poems, under a properly Russified alias, in Komsomolskaya Pravda. Greenfeld received her doctoral degree in Sociology and Anthropology at the Hebrew University in Jerusalem in 1982. In the same year, she came to the United States as a postdoctoral fellow and a lecturer at the University of Chicago. She moved on to hold positions of Assistant and later the John L. Loeb Associate Professor of Social Sciences at Harvard during 1985–1994. In 1994 she joined Boston University as a University Professor and Professor of Political Science, Sociology and Anthropology. At various periods, Greenfeld has held visiting positions at RPI, MIT, the Ecole des Hautes Etudes en Sciences Sociales in Paris, Lingnan University and the Open University of Hong Kong. She was a recipient of the UAB Ireland Distinguished Visiting Scholar Award, fellowships from the Institute for Advanced Studies, the Woodrow Wilson International Center for Scholars, and the Institute for Advanced Studies in Jerusalem, Israel. She received grants from the Mellon, Olin, and Earhart foundations, the National Council for Soviet & East European Research, and the German Marshall Fund of the United States. In 2002, she received the Kagan Prize of the American Historical Society for the best book in European History for her book The Spirit of Capitalism. In 2004, she was chosen to deliver the Gellner lecture at the London School of Economics, and in 2011, the Nairn Lecture at RMIT in Melbourne, Australia.

Национализм: пять путей к современности

В своей первой книге о национализме «Национализм: пять путей к современности» Гринфельд исследует возникновение и распространение национализма в первых пяти обществах, которые самоопределились как нации — Англии, Франции, России, Германии и Соединенных Штатах. Она прослеживает истоки идеи нации до Англии XVI века. По ее мнению, эта идея была порождена исторической случайностью — Войной Алой и Белой розы, которая создала вакуум в высших слоях английского феодального общества, что привело к беспрецедентному росту социальной мобильности. Эта мобильность была новым, смущающим (аномичным), но позитивным опытом для многих англичан. Она требовала оправдания, поскольку не вписывалась в рамки их прежнего — феодального — сознания. В то время слово «нация» означало элиту. Англичане определили английский народ — слово «народ» тогда определялось как низшие классы — как нацию, возвысив все население до достоинства элиты. С этим определением родился наш отчетливо современный мир. Национализм, по сути, — это отождествление «народа» с «нацией». Он разрушил традиционную социальную иерархию и, благодаря национальной идентичности, наделил людей достоинством, которым ранее обладали лишь элиты. Национальная идентичность, таким образом, является идентичностью, дарующей достоинство: она делает достоинство опытом каждого члена нации. Однажды ощутив достоинство, от него невозможно отказаться. Фундаментальное равенство национального членства также подразумевает открытую и инклюзивную социальную стратификацию, которая побуждает всех людей к мобилизации и активной политической и культурной роли, которую ранее играли только элиты. Народ становится носителем суверенитета, заменяя Бога и короля, и обретает свободу и право определять как свою собственную, так и общую судьбу. Народный суверенитет, наряду с фундаментальным равенством членства и секуляризацией, — это три основополагающих принципа национализма. В основе национализма, предполагающего открытую систему социальной стратификации, лежит убедительный, всеохватывающий образ общества и образ суверенного сообщества, состоящего из принципиально равных членов. Управляемая народом, национальная община больше не является сословием, созданным Богом и принадлежащим монарху. Ей требуется безличная форма правления, в отличие от прежних форм, называемых государством. Гринфельд также утверждает, что демократия логически вытекает из национализма в силу принципов народного суверенитета и равенства членства. Следовательно, все современные государства, построенные под влиянием национализма, являются демократиями. Однако, в зависимости от первоначального определения нации (как составной сущности или коллективного индивида) и критериев членства (гражданских/добровольных или этнических), существуют три идеальных типа (в веберовском смысле) национализма — индивидуалистический гражданский национализм, коллективистский гражданский национализм и коллективистский этнический национализм. В современной истории строительства государств Гринфельд обнаруживает, что индивидуалистический гражданский и коллективистский гражданский национализм, как правило, приводят к либеральным демократиям (таким как Великобритания, США и Франция), в то время как коллективистский этнический национализм, по-видимому, порождает авторитарные демократии (такие как Россия и Германия).

In her first book on nationalism: Nationalism: Five Roads to Modernity, Greenfeld examines the emergence and spread of nationalism in the first five societies which defined themselves as nations—England, France, Russia, Germany and the United States. She traces the birth of the idea of the nation to 16th century England. This idea, she argues, was brought about by the historical accident of the Wars of the Roses which created a vacuum in the upper strata of English feudal society leading to an unprecedented amount of upward social mobility. Such upward mobility was a new, bewildering (anomic), yet positive experience for many of the English people. It required justification because it could not be made sense of within the framework of their previous—feudal—consciousness. At that time, the word “nation” meant an elite. The English defined the English people – the word “people” was, at that time, defined as the lower classes –as a nation, elevating the entire population to the dignity of the elite. With this definition, our distinctly modern world was brought into being. Nationalism, fundamentally, is the equation of the “people” with the “nation”. It destroyed the traditional social hierarchy and, with national identity, granted people dignity, which was previously enjoyed only by the elites. National identity, as such, is a dignifying identity: it makes dignity the experience of every member of a nation. Once one experiences dignity, it cannot be given up. The fundamental equality of national membership also implies an open and inclusive social stratification which encourages all people to mobilize and to play the active political and cultural role formerly played only by the elites. The people become the bearer(s) of the sovereignty, replacing God and king, and have the freedom and right to decide their own as well as the common destiny. Popular sovereignty, together with fundamental equality of membership, as well as secularization, are the three core principles of nationalism. Presupposing an open system of social stratification, at the core of nationalism lies a compelling, inclusive image of society and an image of a sovereign community of fundamentally equal members. Ruled by the people, national community is no longer an estate created by God and owned by the monarch. It requires an impersonal form of government, in distinction to earlier forms of government, called the state. Greenfeld also argues that democracy is logically implied in nationalism because of the principles of popular sovereignty and equality of memberships. All modern states built under the influence of nationalism are, therefore, democracies. Depending on the initial definition of the nation (a composite entity or a collective individual) and the criteria of membership (civic/voluntary or ethnic), however, there exist three ideal types (in the Weberian sense) of nationalism – individualistic civic nationalism, collectivistic civic nationalism and collectivistic ethnic nationalism. In the modern history of state building, Greenfeld finds that individualistic civic and collectivistic civic nationalisms tend to result in liberal democracies (such as Britain, the United States and France), while collectivistic ethnic nationalism seems to produce authoritarian democracies (such as Russia and Germany).

Дух капитализма: национализм и экономический рост

В книге «Дух капитализма: национализм и экономический рост» Гринфельд утверждает, что национализм, будучи по своей сути эгалитарным, неизбежно способствует развитию той социальной структуры, которая необходима для развития современной экономики, – то есть открытой системы стратификации, обеспечивающей социальную мобильность, освобождающей труд и расширяющей сферу действия рыночных сил. Однако, более важным является то, что, благодаря осознанию членами общества значимости достоинства нации, которое необходимо оценивать в сопоставлении со статусом других наций, национализм подразумевает международную конкуренцию. Для поддержания национального престижа национализм предполагает стремление к постоянному экономическому росту, поскольку экономические достижения рассматриваются как важные для национального престижа и являются сферой международной конкуренции. Исторически, например, российские националисты не рассматривали экономическую сферу как арену для международной конкуренции. Таким образом, современная экономика не является самодостаточной. Как утверждает Гринфельд, она стимулируется и поддерживается национализмом. В обеих книгах Гринфельд также подчеркивает, что аномические ситуации (аномия) в обществах первых стран – Англии, Франции, России, Германии и Соединенных Штатов – были основной причиной распространения идеи нации в этих обществах. Однако ее исследование Японии и более поздние наблюдения за китайским обществом вносят коррективы в эту теорию. Во введении к недавно опубликованной книге «Глобализация национализма» она предполагает, что общества, находящиеся под влиянием китайской цивилизации, которая, в отличие от монотеистических обществ, не приоритизирует логику непротиворечивости, как правило, способны справляться с аномическими ситуациями без серьезных кризисов.

Ум, современность, безумие: влияние культуры на человеческий опыт

В третьей книге трилогии "Ум, современность, безумие: влияние культуры на человеческий опыт" Гринфельд прежде всего излагает философские предпосылки и методологию изучения человеческого опыта, стремясь преодолеть проблему соотношения сознания и тела, или психофизическую проблему. Карен Серуло, рецензент книги в "Американском журнале социологии", пишет: "Гринфельд строит свою аргументацию на теоретической основе, которая ставит под сомнение устоявшиеся представления о разуме. Она предлагает заменить преобладающие дуалистические подходы в этой области – те, что разделяют материальное и духовное, – и вместо этого рассматривать реальность как трехчастную структуру, "состоящую из трех автономных, но взаимосвязанных уровней, причём два верхних являются эмерджентными явлениями – уровень материи, уровень жизни и уровень сознания". По мере развития своей аргументации она всё более конкретно фокусируется на качествах сознания, определяя биологические элементы, из которых оно возникает и которыми ограничено его развитие. Она также исследует, каким образом символическая культура трансформирует и расширяет биологическое сознание, делая его гораздо более сложной и динамичной сущностью, которая реформирует и перестраивает себя, постоянно проявляясь в связи с меняющимися событиями окружающей среды". Подобно тому, как теория Дарвина о "выживании наиболее приспособленных" и эволюции разрешила конфликт между философскими материалистами и идеалистами, предоставив основу для научного изучения автономной биологической реальности жизни, Гринфельд предлагает символический процесс, состоящий из двух уровней: культуры и сознания. "Подобно тому, как среда обитания вида и сам вид важны для организма, символический процесс на коллективном уровне, то есть культура, представляет собой среду, в которой функционирует сознание (и, следовательно, мозг, который его поддерживает). Культура порождает и формирует структуры сознания, но никогда не определяет их полностью, поскольку необходимое участие мозга в каждом психическом процессе исключает такую возможность и вместо этого делает каждое индивидуальное сознание (в большей или меньшей степени) младшим партнером в самотворческом культурном процессе". В рамках биологической реальности и её биологических структур (таких как мозг, человеческий геном и человеческое общество) культура является эмерджентной средой, в которой создаётся сознание, и которая сама создаётся продуктами сознания. Этот автономный, самовоспроизводящийся процесс, как и материальные и биологические реальности, лежащие в его основе, предоставляет собственную парадигму научного исследования (которую Гринфельд называет социологическим ментализмом). Гринфельд далее выделяет три возможных, логически выведенных структуры, или "функциональные системы", внутри сознания. "Внутри сознания культура, опирающаяся на воображаемые способности животного мозга, трансформированная символической средой в специфически человеческое, символическое воображение, неизбежно создаёт три такие "структуры", которые ещё больше отличают человеческое сознание от психической жизни животных. Эти структуры являются компонентами Я и включают (1) идентичность – обусловленное отношениями самоощущение; (2) агентность, воля или действующее Я, Я-действующее; и (3) мыслящее Я, "Я самосознания" или "Я Декарта". Книга "Ум, современность, безумие" демонстрирует эту модель научного изучения культуры и сознания, фокусируясь на "безумии" или "большой тройке" психических заболеваний – шизофрении, биполярном расстройстве и депрессии. По мнению Гринфельд, современная культура является результатом возникновения национального самосознания. "Национализм – это прежде всего форма сознания, которая проецирует образ социальной/политической реальности как состоящей из суверенных сообществ инклюзивной (то есть, преодолевающей границы статуса и класса) идентичности, члены которых в своей основе равны". Национальное самосознание предполагает светское, эгалитарное мировоззрение, в котором все люди понимаются как члены по своей сути равной элиты. Все идентичности воображаемы и теоретически доступны каждому индивиду в рамках светского эгалитарного мировоззрения. Хотя это сознание открывает безграничные возможности, оно также требует бесконечного выбора. "Именно современная культура – в особенности предполагаемое равенство всех членов общества, секуляризм и свобода самоопределения, подразумеваемые национальным самосознанием, – затрудняют формирование индивидуальной идентичности. Чем больше у человека выбора, тем менее уверен он становится в уже сделанном выборе (им самим или за него) и тем сложнее становится принять решение – в буквальном смысле, то есть сформировать свою идентичность". Бремя ориентации в этих бесконечных выборах ложится на индивидуальное сознание и парализует волю. Как и любой внешний стимул, воздействующий на тело, биологический мозг, в котором функционируют сознание и культура, неизбежно также подвергается физическому воздействию (так же, как выбор продуктов питания влияет на физическое тело или биологический процесс, такой как трофический каскад).

In the third book of the trilogy, Mind, Modernity, Madness: The Impact of Culture on Human Experience, Greenfeld first lays out the philosophical premises and a methodology for studying human experience by attempting to overcome the mind/body or psychophysical problem. The reviewer of the book in the American Journal of Sociology, Karen Cerulo, writes: "Greenfeld builds her argument on a theoretical foundation that challenges long standing conceptions of mind. She suggests that we replace dominant dualistic approaches in this realm—those that partition the material and the spiritual—and instead treat reality as a tripartite structure "consisting of three autonomous but related layers, with the two upper ones being emergent phenomena—the layer of matter, the layer of life, and the layer of the mind". As her argument unfolds, she focuses more specifically on the qualities of mind, identifying the biological elements from which mind grows and by which its development is constrained. She also explores the ways in which symbolic culture transforms and expands the biological mind, making it a far more complex and dynamic entity that reforms and reconfigures itself, ever emerging in relation to changing environmental events." Just as Darwin's theory of "survival of the fittest" and evolution resolved the conflict between philosophical materialists and philosophical idealists by providing a framework within which the autonomous biological reality of life could be studied scientifically, Greenfeld proposes a symbolic process consisting of two levels: culture and the mind. "Just like a species' habitat and the species itself for an organism, the symbolic process on the collective level, culture, represents the environment in which the mind (and, therefore, the brain which supports it) functions. Culture calls into being and shapes the structures of the mind, but it never determines them, for the necessary participation of the brain in every mental process precludes the possibility of such determination and instead makes every individual mind a (more or less) junior partner in the self creative cultural process." Within the biological reality, and its biological structures (such as the brain, the human genome, and human society), culture is an emergent environment in which the mind is created, and which itself is created by the products of the mind. This autonomous, self iterating process, like the material and biological realities which underpin it, provides its own paradigm of scientific study (which Greenfeld dubs sociological mentalism). Greenfeld further identifies three possible, logically derived structures, or "functional systems," within the mind. "Within the mind, culture, supported by the imaginative capacities of the animal brain, transformed by the symbolic environment into the specifically human, symbolic imagination, necessarily creates three such 'structures,' which further distinguish the human mind from the mental life of animals. These structures are compartments of the self or I and include (1) identity—the relationally constituted self; (2) agency, will, or acting self, the acting I; and (3) the thinking self, 'I of self consciousness' or the 'I of Descartes'." Mind, Modernity, Madness demonstrates this model of the scientific study of culture and the mind, by focusing on "madness" or the "big three" mental diseases of schizophrenia, bipolar disorder, and depression. According to Greenfeld, modern culture is the result of the emergence of national consciousness. "Nationalism is, above all, a form of consciousness which projects the image of social/political reality as consisting of sovereign communities of inclusive (that is cutting through lines of status and class) identity, whose members are fundamentally equal." National consciousness presupposes a secular, egalitarian world view, wherein all individuals are understood to be members of an inherently equal elite. All identities are imaginable and theoretically possible for all individuals within the secular egalitarian worldview. While this consciousness allows for endless possibility, it also requires endless choice. "It is modern culture—specifically the presumed equality of all members of society, secularism, and choice in self definition, implied in the national consciousness—that makes the formation of the individual identity difficult The more choices one has, the less secure one becomes in the choices already made (by one or for one) and making up one's mind—literally, in the sense of constructing one's identity—grows increasingly difficult." The burden of navigating these infinite choices falls upon the individual mind, and stymies the function of the will. Like any environmental stimulus on the body, the biological brain, within which the mind and culture function, is necessarily also physically affected (just as food choices affect the physical body, or a biological process such as a trophic cascade).

Национализм: пять путей к современности

В книге "Национализм: пять путей к современности" Гринфельд призналась: "Я была ошеломлена сложностью исторических свидетельств и периодически подавлялась огромным объемом материала. Порой я отчаивалась в своей способности не исказить его и одновременно понять, и сомневалась в возможности исторической социологии (будь то как историческая дисциплина или как социология)" (Гринфельд 1992, 26). Комментируя это признание, Реймонд Пирсон отметил: "В этом отношении историки в целом согласятся с ее оценкой". Пирсон критиковал "недостаточное внимание Гринфельд к вторичной литературе" и ее "прокрустов подход". Пирсон подчеркнул, что его рецензия ни в коем случае не является исчерпывающей: "Для большинства историков возражений против того, что аннотация на обложке называет 'этой исторически ориентированной работой в социологии', настолько много, что они буквально борются за внимание. В рамках данной рецензии можно рассмотреть лишь некоторые из них". В своей краткой рецензии на "Национализм" Фриц Штерн посчитал немецкую часть "особенно слабой" и в целом заключил: "Замах автора намного превышает ее возможности".

Дух капитализма

В "Американском историческом обзоре" Карл Стрикверда, анализируя книгу "Дух", заключил: "Это впечатляюще масштабная и провокационная работа, затрагивающая важные вопросы, но при этом раздражающе бессистемная и не дающая окончательных ответов". В "Журнале современной истории" Андре Уэйкфилд, также ссылаясь на "Национализм", писал: "Обе книги имеют ряд общих недостатков: недостаток уважения к историографии, склонность к построению широких обобщений на основе скудных фактических данных и тенденция подгонять исторические 'примеры' под заранее заданную схему". Чарльз Тилли также критиковал подход Гринфельда: "Гринфельд уделяет настолько много внимания идеологической трансформации, что исторически подкованные читатели постоянно будут искать не упомянутые и не рассмотренные альтернативные объяснения". Тилли заключил: "В ожидании дальнейшей конкретизации и доказательств мы можем поприветствовать смелый вызов Гринфельда общепринятым представлениям".

Ум, современность, безумие

Ссылаясь на книгу «Ум, современность, безумие», Энн Голдберг пишет: «Как всеобъемлющая история долгосрочного развития психических заболеваний, книга «Ум» представляется глубоко проблематичной». Голдберг критиковала подход Гринфельда: «Гринфельд неоднократно апеллирует к «логике» и «эмпиризму» как к основе своего анализа. Однако «Ум» представляет собой крайне избирательную интерпретацию исторических источников, основанную на наложении господствующего нарратива теории модернизации как на сами источники, так и на теорию психического функционирования». Ссылаясь на эту книгу, Эндрю Скалл заметил: «Она показалась мне настолько причудливой, настолько замкнутой в себе, настолько оторванной от каких-либо существенных знаний по данной теме, настолько уверенной в собственной правоте, но при этом игнорирующей какой-либо систематический анализ соответствующих доказательств или понимание того, что означало безумие в разные эпохи и в разных местах, что я не мог понять, как она была опубликована крупным университетским издательством». Скалл продолжил: «Ее исторические портреты ранней Новой Англии, не говоря уже о европейских национальных государствах того же периода, озадачили бы и возмутили любого историка, даже обладающего самыми базовыми знаниями об описываемых ею периодах».