Введение

Философское понятие (Киркегор)

Рыцарь веры (troens ridder) – это человек, который всецело доверился себе и Богу и способен действовать свободно и независимо от мира. Датский философ XIX века Сёрен Кьеркегор рассматривает рыцаря веры опосредованно в нескольких своих произведениях, написанных под псевдонимом, наиболее глубокий и детальный анализ представлен в книгах «Страх и трепет» и «Повторение».

Обзор

Иоганн де Силенцио, псевдоним Кьеркегора, автор "Страха и трепета", утверждает, что рыцарь веры есть парадокс, есть индивид, абсолютно ничто иное, как индивид, без связей и претензий. Рыцарь веры – это тот, кто способен изящно принять жизнь. Кьеркегор выразил это в "Или/или" так: "Когда вокруг воцарилась тишина, торжественная, как ясная, звёздная ночь, когда душа остаётся одна во всём мире, тогда перед человеком предстаёт не выдающаяся личность, а сама вечная сила, и небеса открываются, и Я выбирает себя, или, точнее, принимает себя. Тогда личность получает посвящение в рыцари, которое возвышает её навеки". "Рыцарь веры – единственный счастливый человек, наследник преходящего, тогда как рыцарь отчаяния – чужак и изгнанник".

Три этапа

Кьеркегор выделил три уровня индивидуального существования: эстетический, этический и религиозный. В «Страхе и трепете» Силенцио называет людей на каждой ступени личной личностью, общественной личностью и религиозной личностью. Каждый из этих уровней существования включает в себя предыдущие: этически или религиозно развитый человек всё равно может наслаждаться жизнью в эстетическом плане. Авраам научился разделять свои конечные отношения с семьей и бесконечные отношения с Богом. Ему пришлось преодолеть страх перед тревогой о возможной потере. Каждый переживает тревогу в различной степени и страх перед тревогой уникальным образом.

Рыцарь веры и рыцарь бесконечной отрешенности

В "Силентио" Кьеркегора рыцарь веры противопоставляется двум другим – рыцарю бесконечной отрешенности и "рабам" эстетической сферы. Кьеркегор использует историю о принцессе и мужчине, безумно влюбленном в нее, но обстоятельства таковы, что мужчина никогда не сможет реализовать эту любовь в этом мире. Человек, находящийся на эстетической стадии, откажется от этой любви, воскликнув, например: "Такая любовь – глупость. Богатая вдова пивовара – подходящая и столь же достойная партия". Человек, находящийся на этической стадии, не откажется от этой любви, но смирится с тем, что они никогда не будут вместе в этом мире. Рыцарь бесконечной отрешенности может верить или не верить, что они смогут быть вместе в другой жизни или в духовном мире, но важно то, что рыцарь бесконечной отрешенности отказывается от их совместного существования в этом мире, в этой жизни. Рыцарь веры испытывает то же, что и рыцарь бесконечной отрешенности, за исключением того, что рыцарь веры верит, что в этом мире, в этой жизни, они будут вместе. Рыцарь веры сказал бы: "Я все же верю, что я получу ее, в силу абсурда, то есть, в силу того, что с Богом все возможно". Это двойное движение парадоксально, поскольку, с одной стороны, человечески невозможно, чтобы они были вместе, но с другой стороны, рыцарь веры готов верить, что они будут вместе благодаря божественной возможности. Используя пример мужчины, влюбленного в принцессу, "Силентио" описывает, как осуществляются движения рыцаря бесконечной отрешенности и рыцаря веры. Эти движения совершаются нормативно и требуют страсти. Для рыцаря бесконечной отрешенности, признавшего невозможность любви между мужчиной и принцессой, любовь бесконечно отрекается следующим образом:

Во-первых, рыцарь бесконечной отрешенности обладает силой сконцентрировать всю сущность своей жизни и смысл действительности в одном единственном желании. Во-вторых, рыцарь обладает силой сконцентрировать итог всех своих размышлений в один акт сознания. Затем рыцарь действует. Рыцарь вспоминает все, но это воспоминание – сама боль, и все же в бесконечной отрешенности он примиряется с существованием. Его любовь к этой принцессе становится для него выражением вечной любви, приобретает религиозный характер, преобразуется в любовь к вечному бытию, которое, правда, отрицает исполнение, но вновь примиряет его в вечном сознании своей действительности в вечной форме, которую никакая действительность не может у него отнять. В бесконечной отрешенности есть покой и отдых. Рыцарь веры делает то же, что и другой рыцарь, но совершает еще одно движение, ибо он говорит: "Тем не менее, я верю, что я получу ее", то есть, в силу абсурда, в силу того факта, что для Бога все возможно. Рыцарь веры может, в силу абсурда, получить то, чего он желает полностью и целиком. Однако "Силентио" также отмечает, что "это выше человеческих сил, это чудо".

Авраам и Исаак

Иоганн де Силенцио считает, что Авраам – один из таких рыцарей веры. В Книге Бытия Бог повелел Аврааму принести в жертву своего сына Исаака. Авраам глубоко любил своего сына, но, скорбя об этой участи, он все же послушно выполнил это повеление. Когда Авраам уже собирался совершить этот поступок, ангел остановил его и вознаградил его за верность и возвращение сына. В этом же парадоксальном акте, заключавшем в себе убийство, которое с человеческой точки зрения лишило бы его сына жизни, Авраам верил, что благодаря абсурду, его сын останется жив и здоров. Авраам был готов рисковать всем ради Бога. Он был готов действовать, и в своем действии он обрел высшее благо – свое вечное счастье. Но как именно поступил Авраам? Он шел три дня, шаг за шагом, доверяя Богу. Это пример сохранения надежды, когда любой моралист сказал бы, что она должна была угаснуть еще до того, как он покинул дом. Что случилось бы с его надеждой, если бы он рассказал об этом Сарре? Или Исааку? Ему пришлось бы объясняться, но он не мог этого сделать. Поэтому он отправился на поиски истины, которую он понимал как высшее благо, сохранив свою решимость непоколебимой.

Кто такие рыцари веры?

Силентио лично считает, что лишь два человека были рыцарями веры: Дева Мария и Авраам. Возможно, Силенцио также считает Иисуса рыцарем веры. Силенцио допускает, что могут существовать рыцари веры, о которых мы не знаем, или что их вообще никогда не было. Это связано с тем, что рыцари веры существуют в одиночестве и изоляции. Однако Кьеркегор сказал следующее в "Повторении": "Юноша пережил то же испытание, что и Иов, но ни один из них не является Рыцарем Веры". Авраам на самом деле не был одинок и не жил в изоляции; он был один лишь три дня, исполненных тревогой, был женатым человеком с женой и детьми, и Бог обещал ему еще больше. Мария была одна с ангелом лишь короткое время, но затем стала женой и впоследствии матерью. Безусловно, Мария чудесным образом родила ребенка, но все же сделала это "по обычаю женщин", а это время – время тревоги, страдания и парадокса. Ангел действительно был служебным духом, но не вмешивающимся, который ходил к другим девам в Израиле и говорил: "Не презирайте Марию, с ней происходит нечто необыкновенное". Ангел явился только Марии, и никто не мог ее понять. Была ли какая-либо женщина так унижена, как Мария, и неверно ли здесь также, что того, кого благословляет Бог, Он проклинает в том же мгновении? "Страх и трепет", стр. 65. Рыцарь Веры – это человек или женщина действия (см. "Восемнадцать назидательных речей" для понимания, что имеется в виду). Авраам стал рыцарем веры, потому что добровольно поднял нож, чтобы принести Исаака в жертву. Мария стала рыцарем веры, потому что добровольно согласилась стать матерью Иисуса. Иисус стал рыцарем веры, потому что добровольно пошел на крест. Павел стал рыцарем веры, потому что добровольно (решительно) отправился в Иерусалим. Кьеркегор считал Диогена рыцарем веры, но ему не требовалось совершать великие подвиги или завоевывать вселенную, чтобы им стать. Кьеркегор подчеркивал обращение внутреннего и внешнего в своей первой книге "Или/или". Возможно, он думал, что Мария и Иосиф, Иов, Авраам, Павел, Сократ и Иисус действовали "в глубине души", а не во внешнем временном мире. Однако в "Книге об Адлере" он провел четкое различие между Марией и другими. Адлер действовал в глубине души, но не считал своим долгом делать то, что ему велено, а полагал, что это то, что он должен сообщить всей церкви (собранию). Действие в глубине души – это нечто совершенно иное, чем действие во внешнем мире. Как изобразить внутреннее действие? Как показать внутреннее действие на сцене? Как описать его другому? Кьеркегор говорит: "Когда элеаты отрицали движение, Диоген из Синопы, как известно, выступил противником. Он буквально вышел вперед, потому что не сказал ни слова, а лишь несколько раз прошелся взад и вперед, полагая, что этого достаточно, чтобы опровергнуть их". Он использовал Диогена таким же образом в "Философских фрагментах" 1844 года. Кьеркегор придерживался этой темы в своих ранних и поздних работах. "Великие героические подвиги – это материал для истории, но не для жизни. Каждый отдельный человек может совершать великие дела в жизни. Каждый из нас рождается с силой стать тем, кем мы должны стать". "[Вера] может быть постигнута и удержана самым простым человеком; она лишь сложнее для образованных. Какое чудесное, вдохновляющее, христианское человечество: высшее доступно всем людям". Он писал, что Кьеркегор всегда указывает на отдельного человека вперед, как он это делал с Авраамом. Он всегда ожидает добра, а не боится зла. Он доверял Богу. То же самое и с отдельным человеком, который должен принять решение отказаться от чего-то конечного и обнаружил, что конечное стало бесконечно важным. Авраам имел веру и имел веру для этой жизни. На самом деле, если бы его вера была только для будущей жизни, он, несомненно, охотнее отказался бы от всего, чтобы поспешно покинуть мир, к которому он не принадлежал. "Страх и трепет", стр. 20. Кьеркегор использует этот крайний пример парадокса веры, чтобы помочь людям, которые боятся отказаться от чего-то или рискнуть без уверенности в награде. Авраам был готов рискнуть всем, чтобы следовать за Богом, а Христос был готов рискнуть всем, чтобы научить человечество любить. Никто из них не знал, что из этого выйдет. Авраам научился любить Бога, но научился ли он любить ближнего и себя? Если я тревожусь о прошлом несчастье, то это не потому, что оно в прошлом, а потому, что оно может повториться, то есть стать будущим. Если я тревожусь из-за прошлой обиды, то это потому, что я не поместил ее в существенную связь с собой как с прошлым и каким-то обманчивым образом не позволил ей стать прошлым. Если она действительно в прошлом, то я не могу тревожиться, а только раскаиваться. Если я не раскаиваюсь, я позволил себе сделать свою связь с обидой диалектической, и тем самым сама обида стала возможностью, а не чем-то прошедшим. Если я тревожусь о наказании, то это только потому, что оно поставлено в диалектическую связь с обидой (иначе я принимаю наказание), и тогда я тревожусь о возможном в будущем. Таким образом, мы вернулись к тому, с чего начали в главе I. Тревога – это психологическое состояние, предшествующее греху. Она приближается к греху настолько близко, насколько это возможно, настолько тревожно, насколько это возможно, но не объясняет грех, который происходит только в качественном скачке. Сёрен Кьеркегор, "Понятие тревоги", Николь, стр. 91-92.

Морис Стэнли Фридман сравнил Кьеркегора и Кафку в своей книге 1963 года "Проблемный бунтарь, образ современного человека" (стр. 386). К. порой испытывает недостаток мужества, а порой дерзок, и он далек от "соблюдения всякого правила приличия с радостным и уверенным энтузиазмом", как у Кьеркегора "рыцарь веры". Но он не превозносит Замок "подло" и, в отличие от жителей деревни, осмеливается "войти во дворцы, где обитает не только память избранных, но и сами избранные". Он знает Ангость "рыцаря веры" Кьеркегора, который "родился вне универсального" и идет "одинокой дорогой, узкой и крутой... не встречая ни одного путника". Отрывок за отрывком в "Замке" показывает К. как по существу Одинокого, который осмеливается встретиться с чиновниками лицом к лицу и который готов отказаться от всех универсальных моделей и официальных процедур, если сможет. Жак Маритен писал в 1964 году: "Сёрен Кьеркегор был современником Маркса. Но только в начале двадцатого века его имя начало становиться известным и его влияние стало ощутимым. Он не философ в строгом смысле слова, хотя и воспитан в философии, и все же философ в том смысле, что он является светским мыслителем; не теолог и не пророк (одержимый своим чувством требований Евангелия и своим собственным недостоинством, он едва осмеливался признавать себя христианином), и все же своего рода пророк и рыцарь веры, и в конце своей жизни – "свидетель истины" в своем страстном бунте против установленной церкви, этот поэт религиозного, как он себя называл, – фигура достаточно сложная и неоднозначная, чтобы занимать поколения интерпретаторов и оправдывать их разногласия". Он также утверждал, что Теодор Хеккер был рыцарем веры. Кьеркегор использовал свою книгу "Страх и трепет", чтобы заявить, что Авраам, Мария и сборщик налогов также были рыцарями веры. Это были обычные люди, поэтому вера не только для "избранных", он говорит: "Моисей ударил в скалу, но не имел веры. Авраам был избранником Божьим, и именно Господь наложил на него испытание". Он говорит: "Художники продвигаются вперед, двигаясь назад", – написав о вере Авраама, вере Иова, вере Павла и даже вере Христа и создавая воображаемые конструкции о "героях" веры, они делают христиан...

Биографические данные

Кьеркегор был воспитан родителями, стоявшими на противоположных полюсах спектра веры. Его отец читал философию и учился у лидеров Датской церкви, в то время как его мать даже не умела читать. Он познал ужас веры в раннем возрасте. Он стоял далеко правее двух крайних точек сознания греха: тех, кто верит, что грешит, потому что грешил Адам, и поэтому нет смысла пытаться прекратить грешить; и тех, кто верит, что каждый грех подобен распятию Христа и может привести к самоубийству из-за глубокого самоотвращения. Один рискует быть слишком беспечным в отношении греха, а другой – быть остановленным или скованным страхом и трепетом на каждом шагу. Отец научил его ужасу христианства, а мать показала ему светлую сторону веры. Он искал собственный баланс между ними и считал, что его вклад в дискуссию о красоте, истине и вере достоин прочтения. Так он объяснил это себе в "Двух назидательных речах" 1843 года и в своих "Дневниках" (1849). Он умер, не зная, достиг ли чего-либо, но сохранил веру. Если бы ты любил людей, серьезность жизни, возможно, научила бы тебя не быть резким, а стать тихим, и когда ты терпишь бедствие в море и не видишь земли, то, по крайней мере, не вовлекать в это других; она могла бы научить тебя улыбаться, пока ты верил, что кто-то ищет в твоем лице объяснение, свидетельство. Мы не судим тебя за сомнения, потому что сомнение – это коварная страсть, и порой очень трудно вырваться из ее сетей. Мы требуем от сомневающегося лишь молчания. Если сомнение не принесло ему счастья, то зачем делиться с другими тем, что сделает их столь же несчастными? Сомнение – это глубокая и коварная страсть. Но тот, чью душу не охватило оно настолько, чтобы лишить его дара речи, лишь притворяется, испытывая эту страсть, и потому сказанное им не только ложно само по себе, но и, прежде всего, на его устах. Ожидание веры – это победа. Сомнение, приходящее извне, не тревожит его, поскольку само позорит себя, говоря. Однако сомнение коварно, оно крадется тайными путями вокруг человека, и когда вера ожидает победы, сомнение шепчет, что это ожидание – обман. Ожидание без определенного времени и места – не что иное, как обман; так можно бесконечно ждать. Такое ожидание – это круг, в котором душа заколдована и из которого не может вырваться. В ожидании веры душа действительно удерживается от распада на множество частей, она остается в себе, но худшим злом, которое могло бы постичь человека, было бы бегство из этого круга. Сёрен Кьеркегор, "Две назидательные речи", 16 мая 1843 года. Когда я начал писать "Или-или", я, несомненно, испытывал гораздо более глубокий ужас перед христианством, чем любой священнослужитель в стране. Я испытывал страх и трепет, каких, возможно, не испытывал никто другой. Но я не хотел отказаться от христианства. Нет, у меня было другое толкование. Во-первых, я очень рано понял, что есть люди, которые, кажется, предопределены к страданиям, а во-вторых, я осознавал, что совершил много грехов, и поэтому полагал, что христианство должно предстать передо мной в форме этого ужаса. Но как жестоко и несправедливо с вашей стороны, думал я, использовать его, чтобы запугать других, возможно, разрушить множество счастливых, любящих жизней, которые вполне могут быть истинно христианскими. Угрожать другим было чуждо моей природе, и поэтому я, с грустью и, возможно, с некоторой гордостью, находил радость в утешении других и в самой мягкости, скрывая ужас в своем внутреннем мире. Поэтому я решил дать своим современникам (хотели они этого или нет) намек в юмористической форме (чтобы смягчить тон), что требуется гораздо большее усилие, но не более того; я стремился сохранить свое тяжелое бремя для себя, как свой крест. Я часто возмущался теми, кто сам был грешником в полном смысле этого слова, а затем немедленно начинал запугивать других. Именно здесь вступает в силу "Заключительное постскриптум". Сёрен Кьеркегор, "Журнал и документы", VI 6444 (Pap. X1 A541) (1849) ("Или-или", часть II, Hong p. 451-452).