Введение
«Хагаризм: Формирование исламского мира» – книга 1977 года, посвященная ранней истории ислама, написанная историками Патрисией Крон и Майклом Куком. Опираясь на археологические данные и современные документы на арабском, армянском, коптском, греческом, иврите, арамейском, латинском и сирийском языках, Крон и Кук представляют ранний ислам, существенно отличающийся от традиционно принятой версии, основанной на мусульманских исторических источниках. Книга, даже по мнению самих авторов, признана основополагающим трудом в данной области исламской историографии.
Hagarism: The Making of the Islamic World is a 1977 book about the early history of Islam by the historians Patricia Crone and Michael Cook. Drawing on archaeological evidence and contemporary documents in Arabic, Armenian, Coptic, Greek, Hebrew, Aramaic, Latin and Syriac, Crone and Cook depict an early Islam very different from the traditionally accepted version derived from Muslim historical accounts. even by the authors themselves, the book has been hailed as a seminal work in its branch of Islamic historiography.
Методология
Хагаризм исходит из предпосылки, что западное историческое изучение возникновения ислама должно основываться на современных исторических, археологических и филологических данных, как это принято при изучении иудаизма и христианства, а не на исламской традиции и более поздних арабских текстах. Традиция выражает догмы и содержит исторически несовместимые и анахроничные повествования о прошлом общины. Используя современные исторические, археологические и филологические свидетельства, делая акцент на не мусульманских источниках, авторы стремятся реконструировать и представить, как они утверждают, более исторически достоверную картину происхождения ислама.
Термин "агаризм"
Согласно авторам, «гагарены» – это термин, часто встречающийся в различных источниках (греческих, сирийских или иных) для обозначения арабских завоевателей VII века. Это слово было самоназванием ранней мусульманской общины и имело двойное значение. Во-первых, оно связано с арабским словом, означающим тех, кто совершает переселение (исход). Во-вторых, оно относится к исмаилитам – потомкам Авраама через его служанку Агарь и их сына Исмаила, подобно тому, как иудеи возводили свою родословную и веру к Аврааму через его жену Сарру и их сына Исаака. Мухаммед мог заявлять о таком происхождении для арабов, чтобы предоставить им право на Святую Землю и приписать их языческой практике предков (такой как жертвоприношение и обрезание) монотеистическую генеалогию, сопоставимую с иудаизмом. Таким образом, «гагаризм» относится к этому раннему религиозному движению. Определение как мусульман и ислама появилось позднее, после того как успех завоеваний сделал обязательным переселение (хиджру) устаревшим.
Происхождение
Авторы, интерпретируя сирийские, армянские и еврейские источники VII века, выдвинули гипотезу о том, что Мухаммад был жив во время завоевания Палестины (примерно на два года позже, чем принято считать; халифат Абу Бакра, таким образом, является более поздней конструкцией). Он возглавлял евреев и гагареев (арабов), объединенных верой, которую можно условно назвать иудео-гагаризмом, как пророк, проповедовавший о скором приходе иудейского мессии, который освободит Землю Обетованную от христианских византийцев. Этот освободитель явился в лице Умара, что подтверждается арамейским происхождением его прозвища. , определяющая идея и религиозный долг гагареев, таким образом, относилась к переселению из северной Аравии в Палестину (впоследствии – более широко, на завоеванные территории), а не к единому исходу из Мекки в Медину (в частности, "ни один источник VII века не отождествляет арабскую эпоху с эпохой хиджры"). Мекка была лишь второстепенным святилищем; первоначальное объединение гагареев и евреев происходило, скорее всего, где-то в северо-западной Аравии, к северу от Медины.
The , the defining idea and religious duty of Hagarenes, thus referred to the emigration from northern Arabia to Palestine (later more generally to conquered territories), not to a single exodus from Mecca to Medina (in particular, "no seventh century source identifies the Arab era as that of the hijra"). Mecca was only a secondary sanctuary; the initial gathering of Hagarenes and Jews took place rather somewhere in north west Arabia, north of Medina.
Разработка
После успешного завоевания Святой Земли, гагаринцы опасались, что чрезмерное влияние иудаизма может привести к прямому обращению и ассимиляции. Чтобы порвать с еврейским мессианством, они признали Иисуса Мессией (хотя и отвергли его распятие), что также способствовало смягчению первоначально враждебного отношения к растущему числу христианских подданных. Однако, чтобы сформировать самобытную идентичность, отличную как от иудаизма, так и от христианства, исконная практика была переосмыслена как отдельная монотеистическая авраамическая религия. Она заняла позицию, близкую к самаритянской, заключающуюся в принятии Пятикнижия и отвержении пророков. Это также служило подрыву легитимности Давидовой монархии, отвергаемой самаритянами, и святости Иерусалима. Вместо этого самаритяне почитали Сихем как свой священный город и имели храм на близлежащей горе Гаризим; Мекка с ее близлежащей горой была искусственно создана как параллель этим местам. Чтобы объединить авраамические, христианские и самаритянские элементы, роль Мухаммеда была переосмыслена как роль пророка, сопоставимого с Моисеем, приносящего новое Писание. Коран был оперативно составлен из более ранних разрозненных гагаринских текстов, возможно, значительно отредактированных в окончательную форму аль-Хаджаджем (то есть в последнее десятилетие VII века, а не в середине, при Усмане, как принято считать; см. «Происхождение» согласно академическим историкам). Политическая теория раннего ислама основывалась на двух источниках. Первый – самаритянское первосвященство, объединяющее политическую и религиозную власть и легитимирующее ее на основе религиозных знаний и родословной. Второй – возрождение иудейского влияния в Вавилонском Ираке, приведшее к возрождению мессианства в форме махдизма, особенно в шиитском исламе. Самоидентификация как гагаринцев была заменена самаритянским пониманием ислама (рассматриваемого как подчинение воле Бога или как договор о мире), а его последователи стали мусульманами.
Консолидация в Ираке
Переход к уверенной, отчетливо исламской идентичности, с ассимилированными заимствованиями, произошел в конце VII века, во время правления Абд аль-Малика. Однако его эволюция продолжалась. С перемещением власти из Сирии в Ирак, ислам воспринял раввинскую культуру вавилонского иудаизма: религиозное право, практикуемое образованными мирянами и основанное на устной традиции. Во второй половине VIII века ранние муʿтазилы, одновременно с караитами, отвергли все устные предания, что привело к безуспешной попытке основать право на греческом рационализме. В ответ ученые, следуя Шафии, стали собирать цепочки передатчиков (иснады) для подтверждения отдельных преданий. Это оригинальное решение окончательно утвердило независимость ислама от иудаизма. Первая часть книги завершается рассмотрением своеобразного положения, в котором оказались хагаряне: собственный успех отдалил их от святынь Иерусалима и Мекки в Вавилонию, что было окончательно закреплено Аббасидской революцией; Умар уже жил, и не было ни утраченной земли, ни свободы, на возвращение которых можно было бы надеяться. Это привело суннитскую религиозную политику к бездействию в условиях государства, лишенного сакральности, в отличие от лишь "суфийского смирения".
Более широкий контекст
Оставшаяся часть книги, части II и III, посвящена более поздним событиям и более широкому контексту возникновения ислама – поздней античности на Ближнем Востоке, и соотносит его с теоретическими проблемами истории культуры. Это отличается от общепринятого подхода, который фокусируется почти исключительно на изначальных политеистических верованиях арабов (джахилийи).
Научные обзоры
Джон Вэнсбро, который был наставником авторов, просмотрел книгу, особенно первую ее часть. Он начинает с похвалы, утверждая, что "эрудиция авторов необыкновенна, их усердие повсюду очевидно, а проза – энергична и блестяща". Однако он отмечает, что "большинство, если не все [источники] вызывают или могут вызывать сомнения в подлинности" и что "материал порой представляется вводящим в заблуждение". Мои возражения здесь, и в других местах первой части книги, связаны с тем, что я считаю методологическими предпосылками авторов, главная из которых, на мой взгляд, заключается в том, что словарь мотивов можно свободно экстраполировать из дискретного набора литературных стереотипов, созданных чуждыми и в основном враждебными наблюдателями, и затем использовать для описания, а то и интерпретации не только явного поведения, но и интеллектуального и духовного развития беспомощных и в основном невинных действующих лиц. Там, куда даже социолог опасается ступить, историку не следует безнаказанно позволять заходить". Роберт Бертрам Серджент писал, что "Хагаризм не только резко антиисламский по тону, но и антиарабский. Его поверхностные выдумки настолько нелепы, что поначалу возникает вопрос, не является ли это просто розыгрышем, чистой мистификацией". Эрик Манхаймер заметил, что "исследование Хагаризма проведено основательно, но рецензент считает, что сделанные выводы лишены объективности. Весы склоняются слишком легко в сторону чрезмерной критики, что отвлекает от того, что могло бы стать превосходным исследованием в области сравнительного религиоведения". Олег Грабар описал "Хагаризм" как "блестящую, увлекательную, оригинальную, высокомерную и весьма спорную книгу" и пишет, что "увлечение авторов лаконичными формулировками привело их к поверхностным утверждениям или утверждениям, для понимания которых требуется необычная интеллектуальная акробатика, и которые в лучшем случае становятся бесполезными, а то и забавными", и что "вся конструкция, предложенная авторами, полностью лишена подлинных исторических оснований", но также похвалил авторов за попытку "соотнести мусульманское явление с широкими теориями аккультурации и исторических изменений". Классицист Норман О. Браун в книге "Апокалипсис и/или метаморфоза" (1991) писал, что "Хагаризм зловещим образом иллюстрирует политику ориентализма", и, ссылаясь на рецензию Грабара, добавил, что "западная традиция снисходительной учтивости деградировала до агрессивной, беспринципной и даже клеветнической практики". Майкл Г. Морони отметил, что "несмотря на полезную библиографию, это поверхностное исследование культурной истории, изобилующее общими обобщениями, легковесными предположениями и утомительным жаргоном. В нем больше аргументов, чем доказательств, и оно страдает от всех проблем интеллектуальной истории, включая реификацию и логические ловушки". Фред М. Доннер, пересматривая "Хагаризм" в 2006 году, рассматривал книгу как "сигнал к пробуждению": несмотря на первоначальное неприятие, она стала вехой, указав на необходимость для ученых "рассматривать гораздо более широкий круг источников, чем большинство привыкли использовать или были обучены использовать". С другой стороны, он критиковал безразборное использование в книге немусульманских источников и "лабиринтообразные" аргументы, непонятные даже многим специалистам с хорошей подготовкой.
Последующая работа
Роберт Г. Хойланд охарактеризовал хагаризм как переходящий к более широкому междисциплинарному и литературному подходу и отметил, что дальнейшие исследования будут опубликованы в серии "Исследования поздней античности и раннего ислама" (SLAEI Series), в которой вышла его книга. С тех пор в серии "SUNY Series in Near Eastern Studies" также появились работы ряда авторов, продолжающих развивать модифицированную версию этой теории.