Монетарная гегемония: исторический анализ и современное состояние

Введение

Валютная гегемония – это экономическая и политическая концепция, в которой одно государство обладает решающим влиянием на функционирование международной валютной системы. Монетарный гегемон должен обладать:

доступом к международным кредитам,
валютным рынкам,
возможностью управления проблемами платежного баланса, при этом сам гегемон не ограничен никакими ограничениями платежного баланса. Прямой (и абсолютной) властью навязывать единицу счета, в которой осуществляются экономические расчеты в мировой экономике. Термин «денежная гегемония» впервые появился в книге Майкла Хадсона «Суперимпериализм», описывая не только асимметричные отношения доллара США к мировой экономике, но и структуры этой гегемонической системы, которые, по мнению Хадсона, поддерживают ее, а именно Международный валютный фонд и Всемирный банк. Доллар США продолжает служить основой мировой экономики и является ключевой валютой для международных расчетов, единицей счета (например, при ценообразовании нефти) и единицей сохранения стоимости (например, казначейские векселя и облигации) и, несмотря на противоположные утверждения, не демонстрирует признаков гегемонического упадка (см. Fields & Vernengo, 2011, 2012). В истории международной валютной системы было два монетарных гегемона: Великобритания и Соединенные Штаты.

Британская денежная гегемония

Великобритания достигла статуса монетарного гегемона в 1871 году с широким распространением золотого стандарта. В период золотого стандарта конца XIX века Британия стала крупнейшим экспортером финансового капитала. Ее столица, Лондон, также превратилась в центр мирового золота, денег и финансовых рынков. Это стало основной причиной принятия золотого стандарта другими государствами. Для того чтобы Париж, Берлин и другие финансовые центры привлекли прибыльный финансовый бизнес из Лондона, им было необходимо подражать британскому золотому стандарту, поскольку он снижал транзакционные издержки, демонстрировал кредитоспособность и ответственную финансовую политику правительства (Шварц, 1996). Лондон был ведущим поставщиком как краткосрочных, так и долгосрочных кредитов, направляемых за рубеж. Его развитая финансовая инфраструктура обеспечивала дешевые кредиты, что укрепляло позиции фунта стерлингов за счет расширения его использования в международных расчетах. По мнению Уолтера (1991), в течение десятилетий 1870–1913 годов "стерлинговые векселя и краткосрочные кредиты финансировали, возможно, 60 процентов мировой торговли" (с. 88). Британские зарубежные инвестиции способствовали развитию иностранных экономик с целью использования фунтов стерлингов. В 1850 году чистые зарубежные активы Великобритании выросли с 7 процентов от общего объема национального богатства до 14 процентов в 1870 году и до примерно 32 процентов в 1913 году (Edelstein, 1994). Мир еще не видел, чтобы одна страна направляла такую значительную часть своего национального дохода и сбережений на зарубежные инвестиции. Британская практика зарубежного кредитования имела два технических аспекта, которые усиливали авторитет фунта стерлингов как средства сбережения и обращения: во-первых, британские кредиты иностранцам предоставлялись в фунтах стерлингов, что позволяло заемщикам более удобно обслуживать долг за счет своих резервов в фунтах стерлингов, а во-вторых, Великобритания использовала письменные инструкции для платежей или аккредитивы, оформляемые в Лондоне, для финансирования международной торговли. Более того, ее непревзойденная способность покрывать дефицит текущего счета путем выпуска своей бесспорной валюты и установления дисконтной ставки давала Великобритании особое преимущество. Влияние дисконтной ставки оказывало "контролирующее воздействие на платежный баланс Великобритании, независимо от действий других центральных банков" (Cleveland, 1976, с. 17). Когда другие центральные банки вступали в борьбу за международные потоки капитала, "Банк Англии мог оказывать наибольшее сопротивление" (Eichengreen, 1985, с. 6). В связи с этим британская монетарная гегемония редко подвергалась угрозе кризисов конвертируемости, поскольку ее золотые резервы были защищены дисконтной ставкой, а все иностранные ставки следовали за британской ставкой. Значимость лондонских кредитных потоков побудила Кейнса (1930) написать, что влияние Лондона "на кредитные условия во всем мире было настолько велико, что Банк Англии мог почти претендовать на роль дирижера международного оркестра" (с. 306–307). Карл Поланьи в своей известной работе "Великая трансформация" утверждает: "Pax Britannica поддерживала свое господство иногда угрозой мощных корабельных орудий, но чаще всего – своевременным рывком за нить в международной денежной сети" (Polanyi, 1944, с. 24). Позиции Великобритании ослабли из-за межгосударственной конкуренции, недостаточных внутренних инвестиций и Первой мировой войны. Несмотря на экономическую слабость, британское политическое влияние сохранялось после Первой мировой войны, что привело к созданию золотого валютного стандарта на Генуэзской конференции 1922 года. Однако эта система потерпела крах не только из-за неспособности Великобритании, но и из-за растущей децентрализации международной денежной системы с подъемом Нью-Йорка и Парижа в качестве финансовых центров, что привело к краху золотого валютного стандарта в 1931 году. Золотой валютный стандарт межвоенного периода, как убедительно заявил Киндлбергер, рухнул, потому что "Британия не могла, а Америка не хотела". Фактически, Киндлбергер предлагает несколько иную интерпретацию монетарной гегемонии, включающую пять функций, а не три, как определено здесь.

Great Britain rose to the status of monetary hegemon in 1871 with widespread adoption of the gold standard. During the gold standard of the late nineteenth century, Britain became the greatest exporter of financial capital. Its capital city, London, also became center of the world gold, money, and financial markets. This was a major reason for states adopting the gold standard. For Paris, Berlin, and other financial centers to attract the lucrative financial business from London, it was necessary to emulate Britain's gold standard, for it reduced transaction costs, represented creditworthiness, and sound financial policy from government (Schwartz, 1996). The city of London was the leading supplier of both short term and long term credit, which was channeled abroad. Its extensive financial facilities provided cheap credit, which enhanced the strength of the pound through deepening its use for international payments. According to Walter (1991), during the decades of 1870–1913, "sterling bills and short term credits financed perhaps 60 percent of world trade" (p. 88). Britain's foreign investment cultivated foreign economies for the use of sterling. In 1850, Britain's net overseas assets grew from 7 percent of the stock of net national wealth to 14 percent in 1870, and to around 32 percent in 1913 (Edelstein, 1994). The world had never before seen one nation committing so much of its national income and savings to foreign investment. Britain's foreign lending practices possessed two technical aspects that gave greater credence to the prominence of sterling as a unit of storage and medium of exchange: first, British loans to foreigners were made in sterling, which allowed the borrowing country to service the debt more conveniently with its sterling reserves, and second, Britain’s use of written instructions to pay or bill exchanges were drawn in London to finance international trade. More importantly, its unrivalled ability to run current account deficits through the issuance of its unquestioned currency and its discount rate endowed Britain with a special privilege. The effects of the discount rate had a "controlling influence on Britain’s balance of payments regardless of what other central banks were doing" (Cleveland, 1976, p. 17). When other central banks engaged in a tug of war over international capital flows, "the Bank of England could tug the hardest" (Eichengreen, 1985, p. 6). In this regard, British monetary hegemony was seldom threatened by crises of convertibility for its gold reserves were insulated by the discount rate and all foreign rates followed the British rate. The prominence of London's credit drains led Keynes (1930) to write that the sway of London "on credit conditions throughout the world was so predominant that the Bank of England could almost have claimed to be the conductor of the international orchestra" (p. 306–307). Karl Polanyi in his renowned work the Great Transformation states "Pax Britannica held its sway sometimes by the ominous poise of heavy ship’s cannon, but more frequently it prevailed by the timely pull of a thread in the international monetary network" (Polanyi, 1944, p. 24). Britain's position waned due to inter state competition, insufficient domestic investment, and World War I. Despite its economic weaknesses, British political sway continued after World War I, which led to the gold exchange standard created under the Genoa Conference of 1922. This system failed, however, not only due to Britain's incapability, but to the growing decentralization of the international monetary system with the rise of New York and Paris as financial centers that resulted in the collapse of the gold exchange standard in 1931. The Gold Exchange standard of the interwar period, as Kindleberger cogently stated, collapsed because "Britain couldn't and America wouldn't." In fact, Kindleberger provides a slightly different variation of monetary hegemony that possesses five functions rather than three defined here.

Американская денежная гегемония

Конец Второй мировой войны ознаменовал рецентрализацию денежной власти в руках Соединенных Штатов, которые в значительной степени избежали разрушений в ходе войны. США вышли из Второй мировой войны с идеалами экономической взаимозависимости, подотчетности и альтруизма, воплощенными в концепции универсального многостороннего сотрудничества. Прежде всего, многосторонность подразумевала недискриминацию посредством устранения или сокращения барьеров и препятствий для торговли, но еще важнее было сохранение барьеров, "которые было трудно применять недискриминационным образом" (Ruggie, 1982, с. 213). По сути, значение термина "многосторонность" сегодня отличается от того, что он имел после Второй мировой войны. Интересы США в многосторонней, либеральной мировой экономике не основывались исключительно на идеалистическом интернационализме. Существовала холодная, расчетливая необходимость в создании избытка экспорта США. Это позволило бы избежать государственных расходов, стимулировать внутреннюю экономику, заменить внутренние инвестиции и предотвратить реорганизацию некоторых отраслей, которые были перепроизведены во время войны. По этим причинам "идея профицита экспорта приобрела особое значение" для США (Block, 1977, с. 35). Производство избытка экспорта, следовательно, было тесно связано с созданием мировой экономики, свободной от имперских систем, а также от двусторонних платежных и торговых систем. США намеревались открыть империю своего предшественника для американской торговли и добиться согласия Великобритании на создание послевоенной денежной системы посредством финансового рычага, а именно Англо-американского финансового соглашения 1945 года. Однако этому новому видению универсальной многосторонности помешали новые экономические реалии разрушенной войной Европы, символизируемые финансовой неспособностью Великобритании поддерживать конвертируемость фунта стерлингов. К этой новой экономической реальности добавилась и политико-военная угроза со стороны Советского Союза. 29 декабря 1945 года, всего за два дня до истечения срока действия Бреттон-Вудского соглашения, советский министр иностранных дел Вячеслав Молотов уведомил Джорджа Кеннана о том, "что за предложенную сумму СССР не будет подписывать устав" (James et al., 1994, с. 617). Через два месяца, в феврале 1946 года, Кеннан направил свою знаменитую телеграмму в Вашингтон, в которой спрашивал, почему Советский Союз не ратифицировал Бреттон-Вудское соглашение. Эта телеграмма впоследствии была признана началом холодновойроной политики США (James et al., 1994). Таким образом, США изменили свое видение с универсальной многосторонности на региональную многосторонность, которую они продвигали в Европе посредством Плана Маршалла, Европейской программы восстановления (ERP) и Европейского платежного союза (EPU). С роспуском EPU появилась перспектива подлинно многостороннего мира, поскольку Бреттон-Вудская денежная система вступила в силу в 1958 году. В тот же год начался постоянный дефицит платежного баланса США. На протяжении 1960-х годов Бреттон-Вудская система позволяла США финансировать примерно 70 процентов своего совокупного дефицита платежного баланса посредством двойного процесса демонетизации золота и финансирования обязательств. Финансирование обязательств позволяло США осуществлять крупные заморские военные расходы и "выполнять иностранные обязательства, а также сохранять значительную гибкость во внутренней экономической политике" (Gowa, 1983, с. 63). В 1970 году США оказались в центре международной нестабильности, вызванной быстрым ростом денежной массы (James, 1996). Однако США извлекли урок из судьбы ключевой валюты своего предшественника (т.е. фунта стерлингов). Опыт Великобритании как валютного гегемона показал США проблемы, с которыми сталкивается резервная валюта, когда иностранные денежные власти, частные лица и инвесторы решают конвертировать свои резервы. В терминах денежной власти, определяемой резервами, доля США в резервах снизилась с 50 процентов в 1950 году до 11 процентов в августе 1971 года (Odell, 1982, с. 218). Хотя США ослабли в защите конвертируемости, их способность устанавливать правила оставалась непревзойденной. Вместо того, чтобы быть ограниченными созданной ими системой, США пришли к выводу, что "лучше атаковать систему, чем работать в ней" (James, 1996, с. 203). Это решение было основано на признании неразрывной связи между внешней и денежно-кредитной политикой. Прекращение действия Бреттон-Вудской системы ознаменовало подчинение денежно-кредитной политики внешней политике. Закрытие "золотого окна" было решением, призванным "освободить внешнюю политику от ограничений, налагаемых слабостями финансовой системы" (Gowa, 1983, с. 69). Доминирование США в денежной сфере сохраняется, как и Бреттон-Вудская система, как утверждают Dooley, Folkerts Landau, Garber (2003) в своей работе "Эссе о пересмотренной Бреттон-Вудской системе". Правила Бреттон-Вудской системы остались прежними, но игроки изменились. Постбреттон-Вудская система, или Бреттон-Вудс II, привела к появлению новой периферии, для которой стратегия развития заключается в экспортно-ориентированном росте, поддерживаемом заниженными обменными курсами, контролем над капиталом и официальными оттоками капитала в форме накопления резервных активов в отношении центральной страны (т.е. США). Другими словами, Азия заменила Европу в финансировании дефицита платежного баланса США.

The end of World War II witnessed the recentralization of monetary power in the hands of a United States that had been left largely unscathed by the war. The United States had emerged from World War II with the ideals of economic interdependence, accountability, and altruism, expressed in the vision of universal multilateralism. Above all, multilateralism simply meant nondiscrimination via the elimination or reduction of barriers and obstacles to trade, but more importantly was the maintenance of barriers "that were difficult to apply in a nondiscriminatory manner" (Ruggie, 1982, p. 213). In essence, the term multilateralism differs today, compared to what it meant after World War II. US interests in a multilateral, liberal world economy would not be grounded entirely in idealistic internationalism. There was the cold, calculating necessity of generating a US export surplus. This would obviate government spending, stimulate the domestic economy, substitute for domestic investment, and avert reorganization for certain industries in the economy that were overbuilt during the war effort. For these reasons the "idea of an export surplus took on a special importance" (Block, 1977, p. 35) for the US. The production of an export surplus was therefore intimately connected with establishing a world economy that was free of imperial systems, as well as bilateral payments and trading systems. The US would therefore aim to open its predecessor's empire to American trade and to garner British compliance to create its postwar monetary system through financial leverage, namely the Anglo American Financial Agreement of 1945. This new vision of universal multilateralism was, however, forestalled by the new economic realities of a war torn Europe, symbolized by Britain's financial inability to maintain sterling convertibility. Combined with this new economic reality was the political military threat of the Soviet Union. On 29 December 1945, only two days before the expiration of Bretton Woods, Soviet Foreign Minister Vyacheslave Molotov notified George Kennan, "that for the amount [offered] the U. S. S. R. would not subscribe to the articles" (James et al., 1994, p. 617). Two months later, in February 1946, Kennan sent his famous telegram to Washington, which inquired into why the Soviet Union had not ratified the Bretton Woods Agreement. The telegram would later be regarded as the beginning of US Cold War policy (James et al., 1994). The US thus altered its vision from universal multilateralism to regional multilateralism, which it would promote in Europe through the Marshall Plan, the European Recovery Program (ERP), and the European Payments Union (EPU). With the dissolution of the EPU came the prospect of a real multilateral world as the Bretton Woods monetary system came into effect in 1958. The same year marked the beginning of a permanent US balance of payments deficits. Throughout the 1960s, the Bretton Woods system had permitted the US to finance approximately 70 percent of its cumulative balance of payments deficits via dual processes of gold demonetization and liability financing. The liability financing enabled the US to undertake heavy overseas military expenditures and "foreign commitments, and to retain substantial flexibility in domestic economic policy" (Gowa, 1983, p. 63). In 1970, the US was at the center of international instability that was a consequence of its rapid monetary growth (James, 1996). The US, however, had learned from the fate of its predecessor's key currency (i. e. Sterling). Britain's experience as monetary hegemon demonstrated to the US the problems faced by a reserve currency when foreign monetary authorities, individuals, and investors chose to convert their reserves. In terms of monetary power defined by reserves, the US share of reserves had fallen from 50 percent in 1950 to 11 percent in August 1971 (Odell, 1982, p. 218). Although, the US had become considerably weak in defending convertibility, its rule making power was second to none. Rather than being constrained by the system it created, the US moved to the conclusion that it "was better to attack the system than to work within it" (James, 1996, p. 203). This decision was based on the recognition of the inseparability between foreign policy and monetary policy. The termination of the Bretton Woods system signified the subordination of monetary policy to foreign policy. The closing of the gold window was a fix that was assigned to "free foreign policy from constraints imposed by weaknesses in the financial system" (Gowa, 1983, p. 69). US Monetary Hegemony persists as does the Bretton Woods System, as Dooley, Folkerts Landau, Garber (2003) contend in their work An Essay on The Revised Bretton Woods System. The rules of the Bretton Woods system have stayed the same but the players have changed. The Post Bretton Woods system or Bretton Woods II has given rise to a new periphery for which the development strategy is export led growth supported by undervalued exchange rates, capital controls and official capital outflows in the form of accumulation of reserve asset claims on the center country (i. e. US). In other words, Asia has replaced Europe in financing US balance of payments deficits.