Венская встреча Кеннеди и Хрущёва 1961 года.

Введение

Венский саммит был встречей на высшем уровне, состоявшейся 4 июня 1961 года в Вене, Австрия, между президентом Соединенных Штатов Джоном Ф. Кеннеди и лидером Советского Союза (первым секретарем и председателем Совета министров) Никитой Хрущевым. Лидеры двух сверхдержав эпохи холодной войны обсудили множество вопросов в отношениях между их странами.

Хрущев и Кеннеди перед саммитом

Кеннеди и Хрущев впервые встретились на Венском саммите в июне 1961 года. До личной встречи их контакт начался 9 ноября 1960 года, когда Хрущев направил Кеннеди сообщение с поздравлениями по поводу победы на президентских выборах и выразил надежду, что «отношения между [США и СССР] вновь будут развиваться по линии, по которой они продвигались во времена Франклина Рузвельта». Он также сообщил Кеннеди о желании СССР вести переговоры с США по вопросам, касающимся «разоружения, германского мирного договора и других вопросов, которые могли бы способствовать смягчению и улучшению всей международной обстановки». Это был первый случай, когда один из них предложил дипломатическую встречу. Кеннеди полагал, что если ему удастся встретиться с Хрущевым, то оба лидера смогут урегулировать свои межгосударственные конфликты. Однако советники Кеннеди отговорили его от встречи с Хрущевым сразу после президентских выборов. Американский посол в Москве, Льюэллин Томпсон, опасался, что Кеннеди неверно оценил личность и намерения Хрущева. Аналогичным образом, американский дипломат Чарльз Болен «выразил обеспокоенность тем, что Кеннеди недооценил решимость Хрущева в расширении мирового коммунизма». В первые месяцы 1961 года Ульбрихт оказывал давление на Хрущева с целью закрытия границы между Восточным и Западным Берлином. Хрущев понимал обеспокоенность Ульбрихта, но опасался, что возможное вмешательство западных держав еще больше дестабилизирует Восточный Берлин. В феврале 1961 года Томпсон предупредил, что если «не будет достигнуто прогресса» по вопросам Берлина и Германии, Хрущев «почти наверняка приступит к заключению [своего] отдельного мирного договора». Идея отдельного мирного договора представляла угрозу для американских интересов в Западной Германии; если СССР передаст полный контроль над Восточным Берлином правительству Восточной Германии, то США смогут осуществлять связь и контроль над Западным Берлином только с разрешения правительства Восточной Германии. Берлинский вопрос – разрешит ли США СССР подписать отдельный мирный договор с Берлином – доминировал в дискуссиях Хрущева и Кеннеди на Венском саммите. Подписание отдельного мирного договора с Берлином не соответствовало взглядам американских политиков, которые были удовлетворены разделением Германии и самого Берлина. Мирный договор угрожал сложившемуся балансу сил и мог привести к потере Соединенными Штатами всего своего влияния в Восточном Берлине.

Kennedy and Khrushchev first met at the Vienna Summit in June 1961. Prior to meeting face to face, their contact began when Khrushchev sent Kennedy a message on November 9, 1960, congratulating him on his presidential election victory and stating his hope that "relations between [the U. S. and USSR] would again follow the line along which they were developing in Franklin Roosevelt's time." He also told Kennedy that the USSR desired to negotiate with the U. S. on issues relating to "disarmament a German peace treaty and other questions which could bring about an easing and improvement of the entire international situation." This was the first time either man suggested a diplomatic meeting. Kennedy felt "that if he could just sit down with Khrushchev" the two leaders could work out their interstate conflicts. Yet, Kennedy's advisers told him not to meet with Khrushchev so soon after the presidential election. The American ambassador to Moscow, Llewellyn E. Thompson, feared that Kennedy misjudged Khrushchev's personality and intentions. Likewise, U. S. diplomat Charles Bohlen "worried that JFK underrated Khrushchev's determination to expand world communism." In the early months of 1961, Ulbricht pressured Khrushchev to close the border between East and West Berlin. Khrushchev understood Ulbricht's concern but feared that a potential intervention from Western powers would destabilize East Berlin further. Thompson warned in February 1961 that if there were "no progress" on Berlin and Germany, Khrushchev would "almost certainly proceed with [his] separate peace treaty " The notion of a separate peace treaty threatened American interests in West Germany; if the USSR rendered complete control of East Berlin to the East German government, then the U. S. could only communicate with and control West Berlin with permission from the East German government. The Berlin Question—whether or not the U. S. would allow the USSR to sign a separate peace treaty with Berlin—dominated Khrushchev and Kennedy's debates at the Vienna Summit. The signing of a separate peace treaty with Berlin did not appeal to American policymakers, who felt comfortable with the division of Germany and Berlin itself. A peace treaty threatened the established balance of power and could potentially lead to the United States losing all its influence in East Berlin.

Вопрос Лаоса

Менее известный конфликт также вызвал споры на Венском саммите. "Как и в Берлине, [Кеннеди] унаследовал в Лаосе ситуацию, усугубленную почти прямым вооруженным противостоянием между Советским Союзом и Соединенными Штатами". Во время президентства Эйзенхауэра США поддерживали правое консервативное правительство (королевское правительство) в Лаосе, чтобы противостоять коммунистической угрозе со стороны популярного Патет Лао. В Лаосе "администрация Эйзенхауэра выделила миллионы долларов помощи" для продолжения правления проамериканского лидера. И советские, и американские стороны понимали, что опосредованная война в Лаосе толкает обе страны к дальнейшей гонке вооружений. В этих условиях Хрущев и Кеннеди обстоятельно обсудили ситуацию в Лаосе на Венском саммите.

Нападение в заливе Свиней

Американское вторжение в залив Свиней в апреле 1961 года также сильно повлияло на отношения Хрущева и Кеннеди. 18 апреля 1961 года Хрущев отправил Кеннеди телеграмму, в которой говорилось: "Господин Президент, я посылаю вам это сообщение в час тревоги, чреватый опасностью для мира во всем мире. Против Кубы началась вооруженная агрессия". Кеннеди ответил, что американцы лишь оказывают поддержку "100 000 кубинцев", пытающихся "[сопротивляться] диктатуре Кастро". Он заявил, что американцы сражаются на стороне свободы и кубинского самоопределения. Кеннеди понимал, что кубинское вторжение вызвало споры. Поэтому Кеннеди считал крайне важным встретиться с Хрущевым как можно скорее. Он надеялся, что налаживание открытых каналов связи поможет смягчить некоторые противоречия между США и СССР. Хрущев и Кеннеди встретились в Вене 4 июня 1961 года.

Обсуждения

Хрущев и Кеннеди посвятили значительное время Венскому саммиту обсуждению Берлинского кризиса. Хрущев начал беседу, изложив советскую точку зрения, согласно которой объединенная Германия "[являлась] угрозой Третьей мировой войны". Он отметил, что Германия развязала Вторую мировую войну. Лишь 15 лет спустя после окончания этой войны Германия вновь представляла собой "военную угрозу" как член НАТО. Кеннеди стремился убедить Хрущева в том, что Соединенные Штаты и Советский Союз могут совместно работать над деэскалацией напряженности в нестабильной стране. "Без твердой приверженности Советского Союза к прекращению поставок партизанам и убеждению северовьетнамцев остановить их действия, ничего достичь не удастся", – заявил Кеннеди. Хотя лидеры и не достигли официального соглашения, они пришли к общему мнению относительно будущего Лаоса – прекращению огня и последующей нейтрализации. Это соглашение стало одним из немногих результатов Венского саммита.

Результаты

Статья Сеймура Топпинга «Хрущев и Вена» была опубликована в The New York Times 3 июня — за день до начала конференции. Топпинг верно определил основные темы обсуждения, доминировавшие на конференции, — вопросы Берлина и Лаоса. Топпинг также правильно изложил точку зрения Хрущева по каждому вопросу и обозначил советский взгляд на Берлин. Очевидно, что и американцы, и советские располагали достаточной информацией о позиции друг друга до открытия саммита. Однако никто не мог предсказать исход саммита, включая реакцию лидеров друг на друга. Для американцев саммит изначально казался дипломатическим триумфом. Кеннеди отказался поддаваться советскому давлению, которое могло бы заставить его пойти на уступки или повлиять на американскую политику сдерживания. Он сумел выиграть время у Хрущева и дал понять, что Соединенные Штаты не готовы идти на компромисс в вопросе вывода войск из Берлина, несмотря на какое бы то ни было давление, которое Хрущев мог оказать на «яйца Запада», как он однажды их назвал. В ретроспективе саммит может показаться неудачей. Оба лидера все больше разочаровывались отсутствием прогресса в переговорах. Позже Кеннеди сказал о Хрущеве: «Он меня просто разбил», и сразу после этого сообщил репортеру New York Times Джеймсу «Скотти» Рестону, что это было «самое ужасное событие в моей жизни. Он меня уничтожил». С другой стороны, Хрущев смотрел на саммит в гораздо более позитивном ключе. В своих мемуарах он проявил двойственность, написав: «В целом я был доволен нашей встречей в Вене. Хотя мы и не достигли конкретных договоренностей, я понял, что [Кеннеди] заинтересован в поиске мирного решения мировых проблем и избежании конфликта с Советским Союзом». Однако историк Уильям Таубман предполагает, что Хрущев просто почувствовал, что может «задавить Кеннеди». Помимо того, что США не проявляли особого рвения в защите прав берлинских граждан, Кеннеди проигнорировал совет своих советников воздержаться от идеологических дебатов с Хрущевым. Хрущев превзошел Кеннеди в этих дебатах и ушел, убежденный в том, что одержал победу над слабым и неопытным лидером. Наблюдая за мрачным выражением лица Кеннеди в конце саммита, Хрущев решил, что Кеннеди «выглядел не только встревоженным, но и глубоко подавленным. Я не хотел его расстраивать. Мне бы очень хотелось, чтобы мы расстались в другом настроении. Но я ничего не мог сделать, чтобы ему помочь. Политика — жестокая вещь». После провала вторжения в заливе Свиней, строительства Берлинской стены и Карибского кризиса Кеннеди считал, что еще одна неудача США в установлении контроля и сдерживании коммунистической экспансии нанесет непоправимый ущерб доверию к США со стороны союзников и его собственной репутации. Поэтому он был полон решимости «провести черту» и предотвратить победу коммунистов во Вьетнамской войне. Он сказал Рестону: «Теперь у нас проблема — показать нашу силу убедительно, и Вьетнам кажется подходящим местом».

Seymour Topping's article on "Khrushchev and Vienna" ran in The New York Times on June 3—the day before the conference began. Topping correctly identified the major points of conversation that dominated the conference—the Berlin and Laos questions. Topping also correctly stated Khrushchev's opinions regarding each issue and pinpointed the Soviet perspective on Berlin. Clearly, both the Americans and the Soviets had ample information regarding the other's position prior to the opening of the Summit. However, no one could predict the outcome of the summit, including the leaders' reactions to each other. For the Americans, the summit was initially seen as a diplomatic triumph. Kennedy had refused to allow Soviet pressure to force his hand, or to influence the American policy of containment. He had adequately stalled Khrushchev and made it clear that the United States was not willing to compromise on a withdrawal from Berlin, whatever pressure Khrushchev may exert on the "testicles of the West", as Khrushchev once called them. In retrospect the summit may be seen as a failure. The two leaders became increasingly frustrated at the lack of progress of the negotiations. Kennedy later said of Khrushchev, "He beat the hell out of me" and told New York Times reporter James 'Scotty' Reston immediately afterwards it was the "worst thing in my life. He savaged me." On the other hand, Khrushchev viewed the summit in a much more positive light. In his memoir he showed ambivalence, writing, "I was generally pleased with our meeting in Vienna. Even though we came to no concrete agreement, I could tell that [Kennedy] was interested in finding a peaceful solution to world problems and avoiding conflict with the Soviet Union." However, historian William Taubman suggests that Khrushchev merely felt he could "push Kennedy around." In addition to conveying U. S. reluctance to defend the full rights of Berlin's citizens, Kennedy ignored his own cabinet officials' advice to avoid ideological debate with Khrushchev. Khrushchev outmatched Kennedy in this debate and came away believing he had triumphed in the summit over a weak and inexperienced leader. Observing Kennedy's morose expression at the end of the summit, Khrushchev believed Kennedy "looked not only anxious, but deeply upset I hadn't meant to upset him. I would have liked very much for us to part in a different mood. But there was nothing I could do to help him Politics is a merciless business." After the failure of the Bay of Pigs Invasion, the construction of the Berlin Wall, and the Cuban Missile Crisis, then Kennedy believed that another failure on the part of the United States to gain control and stop communist expansion would fatally damage U. S. credibility with its allies and his own reputation. He was thus determined to "draw a line in the sand" and prevent a communist victory in the Vietnam War. He told Reston, "Now we have a problem making our power credible and Vietnam looks like the place."