Лео Штраус: Жизнь и философское наследие

Введение

Немецко-американский политический философ (1899–1973)

Лео Штраус (/s//t//r//aʊ//s/ STROWSS,; 20 сентября 1899 – 18 октября 1973) – немецко-американский ученый, специалист по политической философии XX века. Родился в Германии в еврейской семье, впоследствии эмигрировал из Германии в Соединенные Штаты. Большую часть своей карьеры он преподавал политологию в Чикагском университете, где обучил несколько поколений студентов и опубликовал пятнадцать книг. Получив образование в неокантианской традиции под руководством Эрнста Кассирера и глубоко изучив работы феноменологов Эдмунда Гуссерля и Мартина Хайдеггера, Штраус написал книги о Спинозе и Гоббсе, а также статьи о Маймониде и Аль-Фараби. В конце 1930-х годов его исследования были сосредоточены на текстах Платона и Аристотеля, прослеживая их интерпретацию через средневековую исламскую и еврейскую философию и способствуя применению этих идей к современной политической теории.

Ранние годы и образование

Штраус родился 20 сентября 1899 года в небольшом городке Кирххайн в Гессен-Нассау, провинции Королевства Пруссия (часть Германской империи), в семье Хьюго Штрауса и Дженни Штраус, урождённой Дэвид. Согласно некрологу Аллана Блума, опубликованному в 1974 году в журнале Political Theory, Штраус "был воспитан в духе ортодоксального иудаизма", однако семья, по всей видимости, не полностью придерживалась ортодоксальных практик. Сам Штраус отмечал, что он происходил из "консервативной, даже ортодоксальной еврейской семьи", но в которой знание об иудаизме ограничивалось строгим соблюдением обрядовых законов. Его отец и дядя вели хозяйство и торговлю скотом, унаследованные от их отца, Майера (1835–1919), видного члена местной еврейской общины. После обучения в Кирххайнской народной школе и протестантской ректоратской школе, Лео Штраус в 1912 году поступил в гимназию Филиппинум (принадлежащую Марбургскому университету) в соседнем Марбурге (которую также окончили Иоганнес Алтузиус и Карл Йоахим Фридрих), а в 1917 году завершил обучение. Он жил на квартире у марбургского кантора Штрауса (не состоящего с ним в родстве), резиденция которого служила местом встреч последователей неокантианского философа Германна Коэна. Штраус служил в немецкой армии во время Первой мировой войны с 5 июля 1917 года по декабрь 1918 года. После этого Штраус поступил в Гамбургский университет, где в 1921 году получил докторскую степень; его диссертация "О проблеме познания в философском учении Ф. Х. Якоби" (Das Erkenntnisproblem in der philosophischen Lehre Fr. H. Jacobis) была написана под руководством Эрнста Кассирера. Он также посещал лекции в университетах Фрайбурга и Марбурга, в том числе у Эдмунда Гуссерля и Мартина Хайдеггера. Штраус вступил в еврейское студенческое братство и работал в немецком сионистском движении, которое познакомило его с различными немецкими еврейскими интеллектуалами, такими как Норберт Элиас, Лео Лёвенталь, Ханна Арендт и Вальтер Бенямин. Бенямин был и оставался поклонником Штрауса и его работ на протяжении всей своей жизни. Ближайшим другом Штрауса был Якоб Кляйн, но он также поддерживал интеллектуальные связи с Герхардом Крюгером, Карлом Лёвитом, Юлиусом Гуттманом, Гансом Георгом Гадамером и Францем Розенцвейгом (которому Штраус посвятил свою первую книгу), а также с Гершомом Шолемом, Александром Альтманом и арабистом Полом Краусом, женившимся на сестре Штрауса, Беттине (Штраус и его жена позже усыновили ребёнка Пола и Беттины Краусов, когда оба родителя умерли на Ближнем Востоке). С несколькими из этих друзей Штраус впоследствии активно переписывался, многие из этих писем опубликованы в Gesammelte Schriften (Собрание сочинений), некоторые – в переводе с немецкого языка. Штраус также вёл дискуссию с Карлом Шмиттом. Однако, после отъезда Штрауса из Германии, он прекратил эту переписку, когда Шмитт перестал отвечать на его письма.

Strauss was born on September 20, 1899, in the small town of Kirchhain in Hesse Nassau, a province of the Kingdom of Prussia (part of the German Empire), to Hugo Strauss and Jennie Strauss, née David. According to Allan Bloom's 1974 obituary in Political Theory, Strauss "was raised as an Orthodox Jew", but the family does not appear to have completely embraced Orthodox practice. Strauss himself noted that he came from a "conservative, even orthodox Jewish home", but one which knew little about Judaism except strict adherence to ceremonial laws. His father and uncle operated a farm supply and livestock business that they inherited from their father, Meyer (1835–1919), a leading member of the local Jewish community. After attending the Kirchhain Volksschule and the Protestant Rektoratsschule, Leo Strauss was enrolled at the Gymnasium Philippinum (affiliated with the University of Marburg) in nearby Marburg (from which Johannes Althusius and Carl Joachim Friedrich also graduated) in 1912, graduating in 1917. He boarded with the Marburg cantor Strauss (no relation), whose residence served as a meeting place for followers of the neo Kantian philosopher Hermann Cohen. Strauss served in the German army from World War I from July 5, 1917, to December 1918. Strauss subsequently enrolled in the University of Hamburg, where he received his doctorate in 1921; his thesis, On the Problem of Knowledge in the Philosophical Doctrine of F. H. Jacobi (Das Erkenntnisproblem in der philosophischen Lehre Fr. H. Jacobis), was supervised by Ernst Cassirer. He also attended courses at the Universities of Freiburg and Marburg, including some taught by Edmund Husserl and Martin Heidegger. Strauss joined a Jewish fraternity and worked for the German Zionist movement, which introduced him to various German Jewish intellectuals, such as Norbert Elias, Leo Löwenthal, Hannah Arendt and Walter Benjamin. Benjamin was and remained an admirer of Strauss and his work throughout his life. Strauss's closest friend was Jacob Klein but he also was intellectually engaged with Gerhard Krüger—and also Karl Löwith, Julius Guttmann, Hans Georg Gadamer, and Franz Rosenzweig (to whom Strauss dedicated his first book), as well as Gershom Scholem, Alexander Altmann, and the Arabist Paul Kraus, who married Strauss's sister Bettina (Strauss and his wife later adopted Paul and Bettina Kraus's child when both parents died in the Middle East). With several of these friends, Strauss carried on vigorous epistolary exchanges later in life, many of which are published in the Gesammelte Schriften (Collected Writings), some in translation from the German. Strauss had also been engaged in a discourse with Carl Schmitt. However, after Strauss left Germany, he broke off the discourse when Schmitt failed to respond to his letters.

Карьера

Получив в 1932 году стипендию Рокфеллера, Штраус покинул свой пост в Высшем институте еврейских исследований в Берлине и переехал в Париж. Он вернулся в Германию лишь однажды, на несколько коротких дней спустя двадцать лет. В Париже он женился на Мари (Мириам) Бернсон, вдове с маленьким ребенком, с которой он был знаком ранее в Германии. Он усыновил сына своей жены, Томаса, а позднее и ребенка своей сестры, Дженни Стросс Клей (впоследствии профессор классической филологии в Университете Вирджинии); у него и Мириам не было собственных детей. После его смерти его пережили Томас, Дженни Стросс Клей и трое внуков. Штраус стал близким другом Александра Кожева и поддерживал дружеские отношения с Раймоном Ароном и Этьеном Гилсоном. В связи с приходом к власти нацистов он принял решение не возвращаться на родину. После ряда перипетий Штраус нашел убежище в Англии, где в 1935 году, благодаря помощи своего тестя Дэвида Дауба, связанного с Гонвилл-энд-Каюс-колледжем, получил временную работу в Кембриджском университете. В Англии он сблизился с Р. Х. Тауни, но поддерживал менее теплые отношения с Исайей Берлином. Не сумев найти постоянную работу в Англии, в 1937 году Штраус переехал в Соединенные Штаты под покровительством Гарольда Ласки, который устроил ему несколько знакомств и помог получить краткосрочную должность лектора. После непродолжительной работы научным сотрудником в отделе истории Колумбийского университета, Штраус получил должность в The New School, где с 1938 по 1948 год преподавал на факультете политических наук и одновременно занимал другие должности по совместительству. В 1939 году он непродолжительное время был приглашенным профессором в Гамильтонском колледже. В 1944 году он стал гражданином США, а в 1949 году – профессором политологии в Чикагском университете, занимая должность имени Роберта Мейнарда Хатчинса до 1969 года. В 1953 году Штраус ввел в обиход выражение *reductio ad Hitlerum*, пародию на *reductio ad absurdum*, подразумевающую, что сравнение аргумента с одним из аргументов Гитлера, или «игра в нацистскую карту», часто является логической ошибкой, не имеющей отношения к делу. В 1954 году он встретился с Карлом Лёвитом и Гансом Георгом Гадамером в Гейдельберге и выступил с публичной лекцией о Сократе. В 1965 году он получил предложение занять временную должность лектора в Гамбурге (от которого отказался по состоянию здоровья), а также получил и принял почетную докторскую степень Гамбургского университета и немецкий орден «За заслуги перед Федеративной Республикой Германия» (Bundesverdienstkreuz) через представителя Германии в Чикаго. В 1969 году Штраус переехал в колледж Клермонт-Маккенна (ранее Клермонтский мужской колледж) в Калифорнии на год, а затем в колледж Святого Иоанна в Аннаполисе в 1970 году, где до своей смерти от пневмонии в 1973 году занимал должность старшего научного сотрудника имени Скотта Бьюканана. Он был похоронен на еврейском кладбище в Аннаполисе рядом со своей женой Мириам Бернсон Штраус, скончавшейся в 1985 году. По просьбе семьи и друзей на похоронах был прочитан 114-й Псалом.

After receiving a Rockefeller Fellowship in 1932, Strauss left his position at the Higher Institute for Jewish Studies in Berlin for Paris. He returned to Germany only once, for a few short days twenty years later. In Paris, he married Marie (Miriam) Bernsohn, a widow with a young child, whom he had known previously in Germany. He adopted his wife's son, Thomas, and later his sister's child, Jenny Strauss Clay (later a professor of classics at the University of Virginia); he and Miriam had no biological children of their own. At his death, he was survived by Thomas, Jenny Strauss Clay, and three grandchildren. Strauss became a lifelong friend of Alexandre Kojève and was on friendly terms with Raymond Aron and Étienne Gilson. Because of the Nazis' rise to power, he chose not to return to his native country. Strauss found shelter, after some vicissitudes, in England, where, in 1935 he gained temporary employment at the University of Cambridge with the help of his in law David Daube, who was affiliated with Gonville and Caius College. While in England, he became a close friend of R. H. Tawney and was on less friendly terms with Isaiah Berlin. Unable to find permanent employment in England, Strauss moved in 1937 to the United States, under the patronage of Harold Laski, who made introductions and helped him obtain a brief lectureship. After a short stint as a research fellow in the Department of History at Columbia University, Strauss secured a position at The New School, where, between 1938 and 1948, he worked in the political science faculty and also took on adjunct jobs. In 1939, he served for a short term as a visiting professor at Hamilton College. He became a U. S. citizen in 1944, and in 1949 became a professor of political science at the University of Chicago, holding the Robert Maynard Hutchins Distinguished Service Professorship until he left in 1969. In 1953, Strauss coined the phrase reductio ad Hitlerum, a play on reductio ad absurdum, suggesting that comparing an argument to one of Hitler's, or "playing the Nazi card", is often a fallacy of irrelevance. In 1954 he met Karl Löwith and Hans Georg Gadamer in Heidelberg and delivered a public speech on Socrates. He had received a call for a temporary lectureship in Hamburg in 1965 (which he declined for health reasons) and received and accepted an honorary doctorate from the University of Hamburg and the Bundesverdienstkreuz (German Order of Merit) via the German representative in Chicago. In 1969 Strauss moved to Claremont McKenna College (formerly Claremont Men's College) in California for a year, and then to St. John's College, Annapolis in 1970, where he was the Scott Buchanan Distinguished Scholar in Residence until his death from pneumonia in 1973. He was buried in Annapolis Hebrew Cemetery, with his wife Miriam Bernsohn Strauss, who died in 1985. Psalm 114 was read in the funeral service at the request of family and friends.

Мысль

Мышление Штрауса можно охарактеризовать двумя основными темами: критикой современности и возрождением классической политической философии. Он утверждал, что современность, начавшаяся с эпохи Просвещения, стала радикальным разрывом с традицией западной цивилизации и привела к кризису нигилизма, релятивизма, историцизма и сциентизма. Он полагал, что современные политические и социальные науки, основанные на эмпирических наблюдениях и рациональном анализе, не смогли постичь фундаментальные вопросы человеческой природы, морали и справедливости, и свели человека к простому объекту манипуляций и вычислений. Он также критиковал современный либерализм, который рассматривал как продукт современности, за отсутствие моральных и духовных основ и за тенденцию подрывать авторитет религии, традиции и естественного права. Чтобы преодолеть кризис современности, Штраус предложил вернуться к классической политической философии древних греков и средневековых мыслителей, которые, по его мнению, обладали более глубоким и всесторонним пониманием человеческой природы и общества. Он выступал за внимательное и уважительное прочтение классических текстов, утверждая, что их авторы писали эзотерическим образом, что он называл «искусством письма» и чему следовал в своих собственных работах. Он предполагал, что классические авторы скрывали свои истинные учения за поверхностным слоем общепринятых мнений, чтобы избежать преследований и обучать лишь немногих, способных их постичь, и что они вели диалог друг с другом на протяжении веков. Штраус назвал этот диалог «великим разговором» и пригласил своих читателей присоединиться к нему – к разговору, который, по словам Аристотеля, является сущностью «политического животного». Однако он также считал, что цели политики и философии по своей сути несовместимы и не могут быть сведены друг к другу. Штраус различал «ученых» и «великих мыслителей», определяя себя как ученого. Он писал, что большинство называющих себя философами на самом деле являются учеными – осторожными и методичными. Великие мыслители, напротив, смело и творчески решают масштабные проблемы. Ученые же имеют дело с этими проблемами лишь косвенно, рассуждая о различиях между великими мыслителями. В книге «Естественное право и история» Штраус начинает с критики эпистемологии Макса Вебера, вкратце касается релятивизма Мартина Хайдеггера (не упомянутого по имени) и продолжает обсуждение эволюции естественных прав посредством анализа идей Томаса Гоббса и Джона Локка. Он завершает книгу критикой Жана Жака Руссо и Эдмунда Бёрка. В основе книги лежат отрывки из работ Платона, Аристотеля и Цицерона. Значительная часть его философии является реакцией на труды Хайдеггера. Действительно, Штраус писал, что мышление Хайдеггера должно быть понято и преодолено, прежде чем станет возможной полная формулировка современной политической теории, а это означает, что политическая мысль должна затрагивать вопросы онтологии и истории метафизики. Штраус утверждал, что Фридрих Ницше был первым философом, который правильно понял историцизм – идею, основанную на общем принятии гегелевской философии истории. Хайдеггер, по мнению Штрауса, очистил и политизировал Ницше, в то время как сам Ницше считал, что «наши собственные принципы, включая веру в прогресс, станут такими же неубедительными и чуждыми, как и все предыдущие принципы (сущности) оказались», и что «единственным выходом, кажется, является добровольный выбор жизнеутверждающей иллюзии вместо смертельной истины, создание мифа». Хайдеггер полагал, что трагический нигилизм Ницше сам по себе был «мифом», направляемым ошибочным западным представлением о Бытии, которое Хайдеггер прослеживал до Платона. В своей опубликованной переписке с Александром Кожевым Штраус писал, что Георг Вильгельм Фридрих Гегель был прав, когда постулировал, что конец истории подразумевает конец философии в том виде, в каком она понималась классической политической философией.

Strauss's thought can be characterized by two main themes: the critique of modernity and the recovery of classical political philosophy. He argued that modernity, which began with the Enlightenment, was a radical break from the tradition of Western civilization, and that it led to a crisis of nihilism, relativism, historicism, and scientism. He claimed that modern political and social sciences, which were based on empirical observation and rational analysis, failed to grasp the essential questions of human nature, morality, and justice, and that they reduced human beings to mere objects of manipulation and calculation. He also criticized modern liberalism, which he saw as a product of modernity, for its lack of moral and spiritual foundations, and for its tendency to undermine the authority of religion, tradition, and natural law. To overcome the crisis of modernity, Strauss proposed a return to the classical political philosophy of the ancient Greeks and the medieval thinkers, who he believed had a deeper and more comprehensive understanding of human nature and society. He advocated a careful and respectful reading of the classical texts, arguing that their authors wrote in an esoteric manner, which he called "the art of writing" and which he practiced in his own works. He suggested that the classical authors hid their true teachings behind a surface layer of conventional opinions, in order to avoid persecution and to educate only the few who were capable of grasping them, and that they engaged in a dialogue with each other across the ages. Strauss called this dialogue "the great conversation", and invited his readers to join it. which, in the words of Aristotle, is that of "a political animal." However, he also held that the ends of politics and philosophy were inherently irreconcilable and irreducible to one another. Strauss distinguished "scholars" from "great thinkers," identifying himself as a scholar. He wrote that most self described philosophers are in actuality scholars, cautious and methodical. Great thinkers, in contrast, boldly and creatively address big problems. Scholars deal with these problems only indirectly by reasoning about the great thinkers' differences. In Natural Right and History Strauss begins with a critique of Max Weber's epistemology, briefly engages the relativism of Martin Heidegger (who goes unnamed) and continues with a discussion of the evolution of natural rights via an analysis of the thought of Thomas Hobbes and John Locke. He concludes by critiquing Jean Jacques Rousseau and Edmund Burke. At the heart of the book are excerpts from Plato, Aristotle, and Cicero. Much of his philosophy is a reaction to the works of Heidegger. Indeed, Strauss wrote that Heidegger's thinking must be understood and confronted before any complete formulation of modern political theory is possible, and this means that political thought has to engage with issues of ontology and the history of metaphysics. Strauss wrote that Friedrich Nietzsche was the first philosopher to properly understand historicism, an idea grounded in a general acceptance of Hegelian philosophy of history. Heidegger, in Strauss's view, sanitized and politicized Nietzsche, whereas Nietzsche believed "our own principles, including the belief in progress, will become as unconvincing and alien as all earlier principles (essences) had shown themselves to be" and "the only way out seems to be that one voluntarily choose life giving delusion instead of deadly truth, that one fabricate a myth." Heidegger believed that the tragic nihilism of Nietzsche was itself a "myth" guided by a defective Western conception of Being that Heidegger traced to Plato. In his published correspondence with Alexandre Kojève, Strauss wrote that Georg Wilhelm Friedrich Hegel was correct when he postulated that an end of history implies an end to philosophy as understood by classical political philosophy.

О чтении

В конце 1930-х годов Штраус впервые призвал пересмотреть "различие между экзотерическим (или публичным) и эзотерическим (или тайным) учением". В 1952 году он опубликовал "Преследование и искусство письма", утверждая, что серьезные писатели пишут эзотерически, то есть с множественными или сложными значениями, часто замаскированными иронией или парадоксами, неясными отсылками, даже сознательным самопротиворечием. Эзотерическое письмо служит нескольким целям: защищает философа от возмездия режима и защищает режим от разъедающего влияния философии; оно привлекает подходящего читателя и отталкивает неподходящего; а обнаружение внутреннего послания само по себе является упражнением в философском мышлении. Опираясь на свои исследования Маймонида и Аль-Фараби и ссылаясь далее на обсуждение Платоном письменности в "Федре", Штраус предложил, что классическое и средневековое искусство эзотерического письма является надлежащим способом философского обучения: вместо поверхностного изложения мыслей философов, классические и средневековые философские тексты направляют своих читателей к самостоятельному мышлению и обучению, независимо от переданных знаний. Таким образом, Штраус согласен с Сократом из "Федры", где грек указывает, что, поскольку письмо не отвечает на вопросы, хорошее письмо провоцирует вопросы у читателя – вопросы, которые ориентируют читателя к пониманию проблем, над которыми автор размышлял с предельной серьезностью. В "Преследовании и искусстве письма" Штраус представляет Маймонида "как тайного неверующего, скрывающего свое послание по политическим причинам". Герменевтический аргумент Штрауса, переформулированный в его последующих работах (в особенности в "Городе и человеке" [1964]), заключается в том, что до XIX века западные ученые обычно понимали, что философское письмо не находит себе места ни в одной политической системе, независимо от ее либеральности. Поскольку оно ставит под сомнение устоявшуюся мудрость в ее основе, философия должна особенно остерегаться тех читателей, которые считают себя авторитетными, мудрыми и либеральными защитниками статус-кво. Подвергая сомнению общепринятые мнения или исследуя принципы морали, древние философы считали необходимым передавать свои идеи косвенным образом. Их "искусство письма" было искусством эзотерической коммуникации. Это особенно проявлялось в Средние века, когда политические мыслители, придерживающиеся еретических взглядов, писали под угрозой инквизиции или аналогичных непросвещенных трибуналов. Аргумент Штрауса не в том, что средневековые писатели, которых он изучает, сохраняли одно экзотерическое значение для многих (hoi polloi) и эзотерическое, скрытое – для немногих (hoi oligoi), а в том, что благодаря риторическим приемам, включая самопротиворечия и гиперболы, эти писатели добивались передачи своего истинного смысла в неявном центре своих произведений – в сердце или послании, которое нельзя свести к "букве" или историческому измерению текстов. Откровенно следуя примеру Готтгольда Эфраима Лессинга, Штраус указывает на то, что средневековые политические философы, не меньше, чем их древние предшественники, тщательно адаптировали свои формулировки к преобладающим моральным взглядам своего времени, чтобы их труды не были осуждены как еретические или несправедливые не "многими" (которые не читали), а "немногими", которых многие считали наиболее праведными хранителями морали. Именно эти праведные личности были бы наиболее склонны преследовать или отстранять любого, кто занимался бы разоблачением благородной или великой лжи, на которой зиждется или рушится власть немногих над многими.

In the late 1930s, Strauss called for the first time for a reconsideration of the "distinction between exoteric (or public) and esoteric (or secret) teaching." In 1952 he published Persecution and the Art of Writing, arguing that serious writers write esoterically, that is, with multiple or layered meanings, often disguised within irony or paradox, obscure references, even deliberate self contradiction. Esoteric writing serves several purposes: protecting the philosopher from the retribution of the regime, and protecting the regime from the corrosion of philosophy; it attracts the right kind of reader and repels the wrong kind; and ferreting out the interior message is in itself an exercise of philosophic reasoning. Taking his bearings from his study of Maimonides and Al Farabi, and pointing further back to Plato's discussion of writing as contained in the Phaedrus, Strauss proposed that the classical and medieval art of esoteric writing is the proper medium for philosophic learning: rather than displaying philosophers' thoughts superficially, classical and medieval philosophical texts guide their readers in thinking and learning independently of imparted knowledge. Thus, Strauss agrees with the Socrates of the Phaedrus, where the Greek indicates that, insofar as writing does not respond when questioned, good writing provokes questions in the reader—questions that orient the reader towards an understanding of problems the author thought about with utmost seriousness. Strauss thus, in Persecution and the Art of Writing, presents Maimonides "as a closet nonbeliever obfuscating his message for political reasons". Strauss's hermeneutical argument—rearticulated throughout his subsequent writings (most notably in The City and Man [1964])—is that, before the 19th century, Western scholars commonly understood that philosophical writing is not at home in any polity, no matter how liberal. Insofar as it questions conventional wisdom at its roots, philosophy must guard itself especially against those readers who believe themselves authoritative, wise, and liberal defenders of the status quo. In questioning established opinions, or in investigating the principles of morality, philosophers of old found it necessary to convey their messages in an oblique manner. Their "art of writing" was the art of esoteric communication. This was especially apparent in medieval times when heterodox political thinkers wrote under the threat of the Inquisition or comparably obtuse tribunals. Strauss's argument is not that the medieval writers he studies reserved one exoteric meaning for the many (hoi polloi) and an esoteric, hidden one for the few (hoi oligoi), but that, through rhetorical stratagems including self contradiction and hyperboles, these writers succeeded in conveying their proper meaning at the tacit heart of their writings—a heart or message irreducible to "the letter" or historical dimension of texts. Explicitly following Gotthold Ephraim Lessing's lead, Strauss indicates that medieval political philosophers, no less than their ancient counterparts, carefully adapted their wording to the dominant moral views of their time, lest their writings be condemned as heretical or unjust, not by "the many" (who did not read), but by those "few" whom the many regarded as the most righteous guardians of morality. It was precisely these righteous personalities who would be most inclined to persecute/ostracize anyone who was in the business of exposing the noble or great lie upon which the authority of the few over the many stands or falls.

Политики

По мнению Штрауса, современная социальная наука несовершенна, поскольку исходит из разделения фактов и ценностей – концепции, которую он считал сомнительной. Он проследил истоки этой концепции в философии Просвещения до Макса Вебера, мыслителя, которого Штраус описывал как "серьезный и благородный ум". Вебер стремился отделить ценности от науки, но, по мнению Штрауса, был в сущности вторичным мыслителем, глубоко подверженным влиянию релятивизма Ницше. Штраус рассматривал политику как нечто, что нельзя изучать отстраненно. Политический ученый, стремящийся к изучению политики с научной точки зрения, свободной от ценностей, для Штрауса был подвержен самообману. Позитивизм, унаследовавший идеи Огюста Конта и Макса Вебера в их стремлении к якобы бесценностным суждениям, не смог обосновать собственное существование, что само по себе потребовало бы ценностного суждения. В то время как либерализм Нового времени акцентировал внимание на достижении индивидуальной свободы как своей высшей цели, Штраус полагал, что следует уделять больше внимания проблеме человеческого совершенства и политической добродетели. В своих трудах Штраус постоянно ставил вопрос о том, каким образом и в какой степени свобода и совершенство могут сосуществовать. Штраус отказывался довольствоваться упрощенными или односторонними решениями сократического вопроса: что есть благо для государства и человека?

Встречи с Карлом Шмитом и Александром Кожевым

Два значительных политико-философских диалога, которые Штраус вел с современными мыслителями, были его беседы с Карлом Шмиттом и Александром Кожевым. Шмитт, впоследствии ненадолго ставший главным юристом нацистской Германии, был одним из первых видных немецких ученых, положительно отозвавшихся о ранних работах Штрауса. Положительный отзыв Шмитта и одобрение работы Штрауса по Гоббсу сыграли решающую роль в получении Штраусом стипендии, позволившей ему покинуть Германию. Критика и уточнения Штрауса «Концепции политического» побудили Шмитта внести существенные изменения во второе издание. В письме к Шмитту в 1932 году Штраус суммировал политическую теологию Шмитта, утверждая, что «поскольку человек по природе своей зол, он, следовательно, нуждается в господстве. Но господство может быть установлено, то есть люди могут быть объединены лишь в единстве против – против других людей. Любое объединение людей неизбежно является отделением от других людей, и политика, понимаемая таким образом, не является конститутивным принципом государства или порядка, а условием его существования». Однако Штраус решительно возражал против позиции Шмитта. Для Штрауса Шмитт и его обращение к Томасу Гоббсу помогли прояснить природу нашего политического существования и современное самосознание. Таким образом, позиция Шмитта была симптоматична для либерального самосознания современной эпохи. Штраус полагал, что такой анализ, как и во времена Гоббса, служил полезным «подготовительным шагом», раскрывающим нашу современную ориентацию на вечные проблемы политики (общественного бытия). Однако Штраус считал, что превращение Шмиттом нашего современного самосознания проблемы политики в политическую теологию не является адекватным решением. Вместо этого Штраус выступал за возвращение к более широкому классическому пониманию человеческой природы и осторожное возвращение к политической философии в традиции древних философов. С Кожевым Штраус поддерживал близкую и пожизненную философскую дружбу. Они впервые встретились студентами в Берлине. Оба мыслителя питали друг к другу безграничное философское уважение. Кожев впоследствии писал, что, не подружившись со Штраусом, «я никогда бы не узнал, что такое философия». Политико-философский спор между Кожевым и Штраусом был сосредоточен на роли, которую философия должна и может играть в политике. Кожев, занимавший высокую должность во французском правительстве, сыграл важную роль в создании Европейского экономического сообщества. Он утверждал, что философы должны активно участвовать в формировании политических событий. Штраус, напротив, считал, что философы должны играть роль в политике лишь в той мере, в какой они могут обеспечить свободу философии, которую он считал высшей деятельностью человечества, от политического вмешательства.

Two significant political philosophical dialogues Strauss had with living thinkers were those he held with Carl Schmitt and Alexandre Kojève. Schmitt, who would later become, for a short time, the chief jurist of Nazi Germany, was one of the first important German academics to review Strauss's early work positively. Schmitt's positive reference for, and approval of, Strauss's work on Hobbes was instrumental in winning Strauss the scholarship funding that allowed him to leave Germany. Strauss's critique and clarifications of The Concept of the Political led Schmitt to make significant emendations in its second edition. Writing to Schmitt in 1932, Strauss summarised Schmitt's political theology that "because man is by nature evil, he, therefore, needs dominion. But dominion can be established, that is, men can be unified only in a unity against—against other men. Every association of men is necessarily a separation from other men the political thus understood is not the constitutive principle of the state, of order, but a condition of the state." Strauss, however, directly opposed Schmitt's position. For Strauss, Schmitt and his return to Thomas Hobbes helpfully clarified the nature of our political existence and our modern self understanding. Schmitt's position was therefore symptomatic of the modern era liberal self understanding. Strauss believed that such an analysis, as in Hobbes's time, served as a useful "preparatory action," revealing our contemporary orientation towards the eternal problems of politics (social existence). However, Strauss believed that Schmitt's reification of our modern self understanding of the problem of politics into a political theology was not an adequate solution. Strauss instead advocated a return to a broader classical understanding of human nature and a tentative return to political philosophy, in the tradition of the ancient philosophers. With Kojève, Strauss had a close and lifelong philosophical friendship. They had first met as students in Berlin. The two thinkers shared boundless philosophical respect for each other. Kojève would later write that, without befriending Strauss, "I never would have known what philosophy is". The political philosophical dispute between Kojève and Strauss centered on the role that philosophy should and can be allowed to play in politics. Kojève, a senior civil servant in the French government, was instrumental in the creation of the European Economic Community. He argued that philosophers should have an active role in shaping political events. Strauss, on the contrary, believed that philosophers should play a role in politics only to the extent that they can ensure that philosophy, which he saw as mankind's highest activity, can be free from political intervention.

Интерпретация Страуса "Республики" Платона

По словам Штрауса, «Государство» Платона не является «чертежом для реформирования режима» (игра слов, отсылающая к книге Карла Поппера «Открытое общество и его враги», которая критикует «Государство» именно за это). Штраус цитирует Цицерона: «Государство не раскрывает наилучший из возможных режимов, а скорее природу политических вещей – природу города». Штраус утверждал, что город в рассуждениях неестественен, поскольку «он становится возможным благодаря абстрагированию от эроса». Хотя он скептически относился к «прогрессу», Штраус был столь же скептичен и по отношению к политическим проектам «возврата» – то есть, движению назад, а не вперед. Фактически, он последовательно с подозрением относился ко всему, претендующему на решение старой политической или философской проблемы. Он говорил об опасности попыток окончательно разрешить спор между рационализмом и традиционализмом в политике. В частности, как и многие представители немецкой правой перед Второй мировой войной, он опасался людей, стремящихся насильственно создать мировое государство в будущем, полагая, что оно неизбежно превратится в тиранию. Поэтому он держался в стороне от двух тоталитарных режимов, которые он осуждал в своем веке – как от фашистов, так и от коммунистов.

Штраус и Карл Поппер

Штраус активно отвергал взгляды Карла Поппера, считая их нелогичными. Он согласился с письмом-ответом на его просьбу к Эрику Вогелину разобраться в этом вопросе. В письме Вогелин писал, что изучение взглядов Поппера – пустая трата драгоценного времени и «досадная помеха». В частности, касаясь работы «Открытое общество и его враги» и понимания Поппером «Государства» Платона, после приведения нескольких примеров Вогелин написал:

Штраус затем показал это письмо Курту Ризлеру, который использовал свое влияние, чтобы воспрепятствовать назначению Поппера в Чикагский университет.

Древние и современные

Штраус постоянно подчеркивал важность двух дихотомий в политической философии, а именно Афины и Иерусалим (разум и откровение) и древность против современности. "Древние" – это сократовские философы и их интеллектуальные последователи; "Современные" начинаются с Никколо Макиавелли. Противопоставление древних и современных понималось как отражение неразрешимого напряжения между Разумом и Откровением. Сократики, в ответ на первых греческих философов, вернули философию к земным вопросам, а следовательно, и к практической жизни, сделав ее более политической. Современные мыслители отреагировали на доминирование откровения в средневековом обществе, выдвигая возможности Разума на первый план. Они возражали против слияния, осуществленного Фомой Аквинским, естественного права и естественного богословия, поскольку это делало естественное право уязвимым для второстепенных богословских дискуссий. Томас Гоббс, под влиянием Фрэнсиса Бэкона, переориентировал политическую мысль на самое надежное, но и самое приземленное в человеке – его физические надежды и страхи, – создав прецедент для Джона Локка и последующего экономического подхода к политической мысли, как у Дэвида Юма и Адама Смита.

Штраус и сионизм

В юности Штраус состоял в немецкой сионистской молодежной организации вместе со своими друзьями Гершомом Шоломом и Вальтером Бенджамином. Оба были поклонниками Штрауса и оставались ими всю жизнь. В возрасте 17 лет, по его словам, он "обратился" к политическому сионизму, став последователем Зеева Жаботинского. Он написал несколько эссе о его спорных аспектах, но оставил эту деятельность к началу двадцатых годов. Хотя Штраус сохранял сочувственный интерес к сионизму, позже он стал называть его "проблематичным" и разочаровался в некоторых его целях. В 1954–55 учебном году он преподавал в Еврейском университете в Иерусалиме. В письме редактору журнала National Review Штраус спросил, почему один из авторов назвал Израиль расистским государством. Он утверждал, что автор не предоставил достаточных доказательств в поддержку своего утверждения. Он завершил свое эссе следующим высказыванием: "Политический сионизм проблематичен по очевидным причинам. Но я никогда не забуду того, чего он достиг как моральная сила в эпоху полного разложения. Он помог остановить волну "прогрессивского" нивелирования почтенных, исконных различий; он выполнял консервативную функцию."

Религиозные убеждения

Хотя Штраус признавал полезность религиозных убеждений, его собственные религиозные взгляды остаются предметом споров. Он открыто презирал атеизм и осуждал современное догматическое неверие, которое считал чрезмерным и иррациональным. Однако, подобно Фоме Аквинскому, он полагал, что откровение должно быть подвергнуто исследованию разумом. В конце книги "Город и человек" Штраус призывает нас "быть открытыми к вопросу quid sit deus ["Что есть Бог?"]" (стр. 241). Эдвард Фезер пишет, что "Штраус не был ортодоксальным верующим, равно как и убежденным атеистом. Поскольку вопрос о принятии или непринятии предполагаемого божественного откровения сам по себе является одним из 'вечных' вопросов, ортодоксия всегда должна оставаться вариантом, столь же обоснованным, как и неверие". В книге "Природное право и история" Штраус различает сократическое (платоническое, цицеронское, аристотелевское) и конвенционалистское (материалистическое, эпикурейское) понимание божественного, и утверждает, что "вопрос о религии" (что такое религия?) неразрывно связан с вопросом о природе гражданского общества и гражданской власти. На протяжении всего труда он отстаивает сократическую интерпретацию гражданской власти и отвергает конвенционалистскую интерпретацию (в которой атеизм является существенным элементом). Это противоречит интерпретациям Шадии Дрюри и других исследователей, утверждающих, что Штраус рассматривал религию исключительно как инструмент.

Основы эзотеризма

В эссе «Преследование и искусство письма» Штраус утверждает, что информацию необходимо скрывать от широкой публики, «завуалируя её в тексте». Однако это представляется ошибочным утверждением, поскольку большинство авторов, на которых ссылается Штраус, жили во времена, когда лишь социальные элиты обладали достаточной грамотностью для понимания философских трудов.

Консерватизм

Некоторые критики Штрауса обвинили его в элитарности, нелиберальности и антидемократичности. Журналисты, такие как Сеймур Херш, полагали, что Штраус одобрял "благородную ложь" – "мифы, используемые политическими лидерами для поддержания сплоченности общества". В книге "Город и человек" Штраус рассматривает мифы, описанные Платоном в "Государстве", которые необходимы для функционирования любого правительства. К ним относятся убеждения в том, что земля принадлежит государству, даже если она была приобретена незаконным путем, и что гражданство коренится не только в обстоятельствах рождения. Шадия Дрюри в книге "Лео Штраус и американская правая" (1999) утверждает, что Штраус привил американским политическим лидерам элитарные взгляды, связанные с империалистическим милитаризмом, неоконсерватизмом и христианским фундаментализмом. Дрюри утверждает, что Штраус учит, что "постоянное введение граждан в заблуждение теми, кто у власти, критически важно, поскольку они нуждаются в руководстве и сильных правителях, которые скажут им, что для них хорошо". Николас Ксенос аналогичным образом утверждает, что Штраус был "антидемократом в фундаментальном смысле, подлинным реакционером". Ксенос говорит: "Штраус был человеком, стремившимся вернуться в предшествующую, до-либеральную, до-буржуазную эпоху крови и насилия, имперского господства, авторитарного правления, чистого фашизма".

Антиисторизм

Штрауса также критиковали некоторые консерваторы. По мнению Клеса Г. Райна, антиисторическое мышление Штрауса создает искусственный контраст между моральной универсальностью и «обыденным», «преемственным» и «историческим». Рин утверждает, что Страус ошибочно и упрощенно полагает, что уважение к традиции должно подрывать разум и универсальность. Вопреки критике Эдмунда Берка со стороны Штрауса, историческое чувство может быть незаменимым для адекватного постижения универсальности. Абстрактная, аисторическая концепция естественного права Штрауса искажает подлинную универсальность, по мнению Рина. Страус не рассматривает возможности того, что реальная универсальность становится известна людям в конкретной, обусловленной форме. Страус и страуссианцы парадоксальным образом научили американских консерваторов, не слишком разбирающихся в философии, и особенно римско-католических интеллектуалов, отвергать традицию в пользу аисторического теоретизирования – предвзятости, которая противоречит центральному христианскому понятию Воплощения, представляющему собой синтез универсального и исторического. По словам Райна, распространение чисто абстрактной идеи универсальности способствовало неоконсервативскому продвижению якобы универсальных американских принципов, которые неоконсерваторы считают оправданием американского вмешательства во всем мире, принося благословения «Запада» невежественному «остальному миру». Антиисторическое мышление Штрауса связывает его и его последователей с французскими якобинцами, которые также считали традицию несовместимой с добродетелью и рациональностью. То, что Рин называет «новым якобинством» «неоконсервативной» философии, – пишет Пол Готфрид, – также является риторикой Сен-Жюста и Льва Троцкого, которую философски обедневшая американская правая переняла с бездумной поспешностью; республиканские функционеры и аналитические центры, по-видимому, полагают, что могут завоевать электорат, апеллируя к вчерашним левым штампам.

Ответ на критику

В своей книге 2009 года «Страусофобия» Питер Миновиц подробно критикует Дрюри, Ксеноса и других критиков Штрауса, которых он обвиняет в «фанатизме и клоунаде». В книге «Читая Лео Штрауса» Стивен Б. Смит отвергает связь между Штраусом и неоконсервативной мыслью, утверждая, что Штраус никогда лично не участвовал в политике, никогда не поддерживал империализм и сомневался в полезности политической философии для политической практики. В частности, Штраус утверждал, что миф Платона о короле-философе следует понимать как reductio ad absurdum, и что философы должны изучать политику не для того, чтобы влиять на политику, а для обеспечения автономии философии от политики. В своей рецензии на книгу «Читая Лео Штрауса» Роберт Альтер пишет, что Смит «убедительно восстанавливает истинное положение дел относительно политических взглядов Штрауса и сути его работ». Дочь Штрауса, Дженни Штраус Клей, защищала Штрауса от обвинения в том, что он был «идеологом неоконсерваторов, контролирующих внешнюю политику Соединенных Штатов». «Он был консерватором, – говорит она, – в том смысле, что не считал перемены обязательно изменениями к лучшему». Поскольку современная академическая среда «склонялась влево», с ее «неоспоримой верой в прогресс и науку в сочетании с неприязнью к любым моральным суждениям», Штраус стоял вне академического консенсуса. Если бы академическая среда склонялась вправо, он также подверг бы ее сомнению, и в некоторых случаях действительно ставил под сомнение принципы правых. Марк Лилла утверждал, что приписывание Штраусу неоконсервативных взглядов противоречит внимательному чтению его текстов, в частности «О тирании». Лилла резюмирует Штрауса следующим образом: «Философия всегда должна осознавать опасность тирании как угрозу как политической порядочности, так и философской жизни. Она должна достаточно понимать политику, чтобы защищать свою автономию, не поддаваясь заблуждению, что философия может формировать политический мир в соответствии со своими представлениями». В ответ на обвинения в том, что учение Штрауса способствовало неоконсервативной внешней политике администрации Джорджа Буша, например, «нереалистичным надеждам на распространение либеральной демократии посредством военной оккупации», Нейтан Тарков, директор Центра Лео Штрауса при Чикагском университете, утверждает, что Штраус как политический философ был по сути аполитичен. После анализа крайне ограниченного числа практических политических взглядов, которые можно почерпнуть из сочинений Штрауса, Тарков заключает, что «Штраус может напоминать нам о постоянных проблемах, но винить в наших ошибочных решениях сегодняшнего дня можем только себя».

In his 2009 book, Straussophobia, Peter Minowitz provides a detailed critique of Drury, Xenos, and other critics of Strauss whom he accuses of "bigotry and buffoonery". In Reading Leo Strauss, Steven B. Smith rejects the link between Strauss and neoconservative thought, arguing that Strauss was never personally active in politics, never endorsed imperialism, and questioned the utility of political philosophy for the practice of politics. In particular, Strauss argued that Plato's myth of the philosopher king should be read as a reductio ad absurdum, and that philosophers should understand politics not in order to influence policy but to ensure philosophy's autonomy from politics. In his review of Reading Leo Strauss, Robert Alter writes that Smith "persuasively sets the record straight on Strauss's political views and on what his writing is really about". Strauss's daughter, Jenny Strauss Clay, defended Strauss against the charge that he was the "mastermind behind the neoconservative ideologues who control United States foreign policy." "He was a conservative", she says, "insofar as he did not think change is necessarily change for the better." Since contemporary academia "leaned to the left", with its "unquestioned faith in progress and science combined with a queasiness regarding any kind of moral judgment", Strauss stood outside of the academic consensus. Had academia leaned to the right, he would have questioned it, tooand on certain occasions did question the tenets of the right. Mark Lilla has argued that the attribution to Strauss of neoconservative views contradicts a careful reading of Strauss' actual texts, in particular On Tyranny. Lilla summarizes Strauss as follows:

Philosophy must always be aware of the dangers of tyranny, as a threat to both political decency and the philosophical life. It must understand enough about politics to defend its own autonomy, without falling into the error of thinking that philosophy can shape the political world according to its own lights. Responding to charges that Strauss's teachings fostered the neoconservative foreign policy of the George W. Bush administration, such as "unrealistic hopes for the spread of liberal democracy through military conquest", Nathan Tarcov, director of the Leo Strauss Center at the University of Chicago, asserts that Strauss as a political philosopher was essentially non political. After an exegesis of the very limited practical political views to be gleaned from Strauss's writings, Tarcov concludes that "Strauss can remind us of the permanent problems, but we have only ourselves to blame for our faulty solutions to the problems of today."

Семья Штраусов

Людерс, Йоахим и Ариана Венер. Миттельхессен – родина для евреев? Судьба семьи Штраусов из Кирххайна. Марбург: гимназия Филиппинум, 1989. (На немецком языке; английский перевод: Центральная Гессения – родина для евреев? Судьба семьи Штраусов из Кирххайна.)