Введение
Имперская реформа (Reformatio imperii, Reichsreform) – название, данное многократным попыткам в XV и XVI веках адаптировать структуру и конституционный строй (Verfassungsordnung) Священной Римской империи к потребностям раннего Нового времени и обеспечить ей единое управление либо под эгидой имперских сословий, либо под верховенством императора.
Imperial Reform (Reformatio imperii, Reichsreform) is the name given to repeated attempts in the 15th and 16th centuries to adapt the structure and the constitutional order (Verfassungsordnung) of the Holy Roman Empire to the requirements of the early modern state and to give it a unified government under either the Imperial Estates or the emperor's supremacy.
Первые попытки
С 1434 по 1438 год на имперских диетах в Эгере и Нюрнберге были предприняты первые попытки имперской реформы, отчасти по инициативе императора Сигизмунда, отчасти – князей-выборщиков. Были запрещены междоусобицы, и обсуждались вопросы пересмотра прав на чеканку монеты и сопровождение (Geleitrecht), а также административного деления Империи на имперские округа. Однако все предложения потерпели крах из-за противоречивых интересов императора и имперских князей. Обе стороны стремились к созданию более эффективного управления Империей, но действовали в противоположных направлениях. Император стремился к укреплению центральной власти, а князья – к коллегиальному, корпоративному руководству с их участием. Документы того времени, в том числе публикации вроде Reformatio Sigismundi, свидетельствуют о том, что образованные слои, представлявшие небольшие территориальные владения графов и баронов (Freiherren), а также имперских рыцарей, имперские города и мелкие церковные территории, поддерживали усиление императорской власти, поскольку это обеспечивало лучшую защиту от притязаний их собственных сеньоров. Однако сам император, начиная с преемника Сигизмунда, Альбрехта II, почти всегда происходивший из дома Габсбургов, использовал имперскую политику лишь в той мере, в какой она способствовала укреплению его личной власти внутри страны.
Принятие римского права
На рейхстаге 1495 года рецепция римского права была ускорена и оформлена юридически. Римское право стало обязательным для немецких судов, за исключением случаев его противоречия местным законам. Фактически, оно стало основным законом на всей территории Германии, во многом вытеснив германское местное право, хотя последнее продолжало действовать в низших судебных инстанциях. Помимо стремления к юридическому единству и других факторов, принятие римского права подчеркивало преемственность между Древней Римской империей и Священной Римской империей. Для реализации своей решимости реформировать и унифицировать правовую систему, император часто лично вмешивался в вопросы местного права, отменяя местные хартии и обычаи. Эта практика часто вызывала иронию и презрение со стороны местных советов, стремившихся защитить свои местные кодексы. Правовая реформа серьезно ослабила древний Феймический суд (Vehmgericht, или Тайный трибунал Вестфалии, традиционно считавшийся учрежденным Карлом Великим, однако эта теория в настоящее время считается маловероятной), хотя он был окончательно упразднен лишь в 1811 году (по приказу Жерома Бонапарта).
Дальнейшее развитие
Создание в 1500 году шести (с 1512 года: десяти) имперских кругов с собственными кружками. Круги, изначально задуманные как округа Имперского правительства, обеспечили более единообразное управление Империей для лучшего осуществления Вечного общественного мира, налогообложения и набора войск. Создание Имперских кругов стало давно назревшим ответом на административную неэффективность Империи на местном уровне в вопросах повинностей, отправления правосудия, таможенных пошлин, нищих, бедных и здравоохранения (осуществляемого медицинской полицией, которая заботилась о водоснабжении и защите от эпидемий). Со временем они также взяли на себя ответственность за строительство межгосударственных трактов и дорог, а также многие другие вопросы в процессе становления ранней Новой Европы. Вольфганг Вюст полагает, что даже если некоторые аспекты остались незавершенными, формирование Имперских кругов оказало существенное влияние на развитие ранней Новой Европы. В ответ на Рейхскамергерхт Максимилиан учредил в 1497 году параллельный Аулический совет (Reichshofrat). На протяжении всего нового времени Аулический совет оставался значительно более быстрым и эффективным из двух судов. Рейхскамергерхт, напротив, часто был раздираем вопросами, связанными с конфессиональными союзами. Около 1497–1498 годов, в рамках своих административных реформ, он реорганизовал Тайный совет (Geheimer Rat), решение, которое и сегодня вызывает множество научных дискуссий. Помимо уравновешивания Рейхскамергерхта с Рейхсхофратом, эта реструктуризация, как цитирует Вестфаль Ортлиба, подразумевала, что «императорский правитель – независимо от существования верховного суда – оставался контактным лицом для нуждающихся подданных в правовых спорах, так что создание специального органа для решения этих вопросов могло показаться целесообразным» (что подтверждается большим количеством полученных им прошений). По мнению Томаса Брэди-младшего и Яна Дирка Мюллера, наиболее важные правительственные изменения коснулись ядра режима: канцелярии. В начале правления Максимилиана придворная канцелярия в Инсбруке конкурировала с Имперской канцелярией (которая находилась под управлением архиепископа-курфюрста Майнца, старшего имперского канцлера). Передав политические вопросы по Тиролю, Австрии, а также имперские проблемы в придворную канцелярию, Максимилиан постепенно централизовал ее полномочия. В 1502 году обе канцелярии были объединены. Ян Дирк Мюллер считает, что с 1502 года эта канцелярия стала решающим государственным институтом. В 1496 году император создал в Инсбруке общую камеру (Hofkammer), которая взяла на себя ответственность за все наследственные земли. Камера счетов (Raitkammer) в Вене была подчинена этому органу. При Пауле фон Лихтенштейне Hofkammer была наделена не только делами наследственных земель, но и делами Максимилиана как немецкого короля. Максимилиан стремился направить Реформу в соответствии со своей монархической программой централизации. Уэйли отмечает, что реальный фундамент его имперской власти заключался в его сети союзников и вассалов, особенно менее влиятельных сословий, которые помогли ему восстановить силы в 1502 году. Его первые предложения по реформе как короля римлян в 1486 году касались создания сети региональных союзов. По словам Уэйли, «более систематически, чем любой из предшественников, Максимилиан использовал потенциал региональных лиг и союзов для расширения имперского влияния и создания возможности имперского управления в Рейхе». Для Империи механизмы, связанные с такими региональными институтами, укрепили Вечный мир (Ewiger Landfriede), объявленный в 1495 году, а также создание Имперских кругов между 1500 и 1512 годами, хотя они стали полностью функциональными лишь несколько десятилетий спустя. Швейцарская Конфедерация не приняла резолюции Имперского сейма и открыто отказалась платить общую пену, что стало одним из факторов, приведших к Швабской войне 1499 года и освобождению Конфедерации от имперского законодательства. Из-за упорного сопротивления нескольких государств сбор налога был окончательно приостановлен в 1505 году. Реформа была в значительной степени завершена Имперским уставом о приведении в исполнение 1555 года, частью Аугсбургского религиозного мира, который более детально регламентировал обязанности имперских окружных сословий.
Появление национальной политической культуры
Максимилиан и Карл V (хотя оба императора были интернационалистами по своим убеждениям) первыми мобилизовали риторику нации, прочно отождествленную с Рейхом современными гуманистами. При поддержке Максимилиана и его гуманистов культовые духовные фигуры были вновь введены в обращение или приобрели известность. Гуманисты заново открыли для себя труд Тацита «Германия». По словам Питера Х. Уилсона, император заново изобрел женский образ Германии как добродетельную и миролюбивую Мать Священной Римской империи немецкой нации. Уэйли также предполагает, что, несмотря на последующий религиозный раскол, "патриотические мотивы, развивавшиеся в период правления Максимилиана как самим Максимилианом, так и гуманистическими писателями, откликнувшимися на его инициативы, сформировали основу национальной политической культуры". Правление Максимилиана также ознаменовалось постепенным формированием немецкого общего языка, в котором заметную роль сыграли имперская канцелярия и канцелярия саксонского курфюрста Фридриха Мудрого. Развитие книгопечатания в сочетании с появлением почтовой системы (первой в мире современной системы), инициированной самим Максимилианом при участии Фридриха III и Карла Смелого, привело к революции в сфере коммуникаций и позволило идеям распространяться. В отличие от ситуации в более централизованных государствах, децентрализованный характер Империи затруднял осуществление цензуры. Теренс Макинтош отмечает, что экспансионистская и агрессивная политика, проводимая Максимилианом I и Карлом V в начале периода становления ранней Новой Германии (хотя и не для продвижения целей, специфичных для немецкой нации как таковой), опиравшаяся на немецкую рабочую силу и использование грозных ландскнехтов и наемников, повлияла на то, как соседи воспринимали немецкое государство, хотя в долгосрочной перспективе Германия в основном сохраняла мир.
Оценка
Цель Реформы и степень ее успеха интерпретировались по-разному в зависимости от периода и исследователя. Дункан Харди отмечает, что "первые историки, обратившиеся к этой теме, которые ввели и популяризировали понятие «имперской реформы» (Рейхсреформы), оценили ее как хорошо задуманный, но лишь частичный провал. Для Леопольда фон Ранке и Эриха Молитора имперская реформа стала упущенной возможностью: попыткой навязать Империи национальное государственное устройство сверху, вдохновленной «патриотически» настроенными реформаторами, которая потерпела крах из-за партикуляристских амбиций монархии и князей, но тем не менее привела к существенным конституционным изменениям". В своем влиятельном исследовании Рейхсреформы 1984 года Хайнц Ангермайер придерживался менее «сверху-вниз» подхода, но также рассматривал реформистские инициативы как «продукт диалектики между негосударственным устройством Империи и государственно-строительными амбициями ее составных частей». Недавно Георг Шмидт, также связывая вопрос о государственности с Реформой, утверждает, что раннее Новое время в развитии Империи было своего рода формированием государства, и что реформы 1495 года «направили Священную Римскую империю немецкой нации на путь к государственности». По мнению Барбары Столлберг-Риллингер, различные стороны в Реформе преследовали разные цели и использовали различные стратегии. Максимилиан стремился увеличить доходы для отражения турок на Востоке и французов в Италии и одновременно хотел утвердить центральную власть, а его воцарение послужило непосредственным стимулом для Реформы. Сословия же, напротив, хотели быть уверены в своем участии в управлении, если будут предоставлять ему средства. Бертольд фон Хеннеберг сыграл решающую роль в координации разработки законов о Реформе на рейхстаге 1491 года. Столлберг-Риллингер отмечает, что политическая платформа Хеннеберга была удивительно последовательной. Однако в конечном итоге политическая структура и ориентированные на будущее институты, возникшие после Реформы, не были результатом тщательно разработанного плана ни одной из сторон, а стали результатом компромиссов по практическим вопросам. Столлберг-Риллингер отмечает, что «правление Максимилиана I заложило основу для структурной эволюции Империи в последующие триста лет». Столлберг также связывает развитие Реформы с концентрацией наднациональной власти в руках Габсбургов, что проявилось в успешных династических браках Максимилиана и его потомков (и успешной защите этих земель, особенно богатых Нидерландов), а также в разработке Максимилианом революционной почтовой системы, которая помогла Габсбургам сохранить контроль над своими территориями. Дункан отмечает, что Петер Морау присоединяется к Барбаре Столлберг-Риллингер в представлении «ускоренных изменений и консолидации в Империи около 1495/1500 годов как прагматичных ответов на усиленную консолидацию и взаимосвязь в Империи, которые, в свою очередь, были продуктом более широких сил (возросшие военные и финансовые требования и демографический рост, среди прочего). Хотя реформы этого периода ознаменовали собой новую «конституционную» систему, в которой власть формально разделялась между монархией и сословиями, их долгосрочные последствия были непреднамеренными, а их реализация представлялась как восстановление (воображаемых) старых добрых обычаев и порядка. Идея о том, что структурные изменения были основаны на единой программе реформ, содержащейся в трактатах и полемике XV века, также была поставлена под сомнение». Томас Брэди-младший полагает, что имперская реформа была успешной, хотя, возможно, и за счет реформы Церкви, отчасти потому, что Максимилиан не был по-настоящему заинтересован в религиозных вопросах. По мнению Брэди-младшего, Империя после имперской реформы была политическим образованием замечательной долговечности и стабильности, «в некоторых отношениях напоминавшим монархические политические системы западной части Европы, а в других – слабо интегрированные, выборные политические системы Восточной Центральной Европы». Новая корпоративная немецкая нация, вместо простого подчинения императору, вела с ним переговоры. Вильсон связал Реформу с территориальной и властной экспансией Габсбургов: «Территориальная экспансия семьи совпала с пиком имперской реформы около 1520 года, ускорив и преобразовав этот процесс. Материальная мощь, сделавшая династию очевидным выбором на пост императоров, также угрожала немецким свободам. Император занял двойственную позицию суверена Империи и ее могущественнейшего князя. Имперские сословия ценили сильного императора, способного отразить турок, и были готовы отказаться от части своих ценных свобод в пользу институтов, которые, по их мнению, обяжут Габсбургов выполнять свои имперские обязанности. Габсбурги приняли более жесткий конституционный контроль над своими прерогативами в качестве цены за более мощную инфраструктуру для мобилизации дополнительных ресурсов от имперских сословий, необходимых для удовлетворения их собственных амбиций и обязательств». Он называет Империю после Реформы «смешанной монархией, в которой император делил власть с все более дифференцированной иерархией князей, господ и городов, коллективно известных как имперские сословия». Институты и структуры, разработанные в ходе имперской реформы, в основном служили немецким землям, в то время как монархия Габсбургов «оставалась тесно связанной с Империей», но сознательно не включала в ее рамки свои другие территории. «Вместо этого они разработали собственные институты для управления тем, что фактически представляло собой параллельную династическую территориальную империю, которая давала им подавляющее превосходство в ресурсах, что, в свою очередь, позволило им сохранить почти непрерывный контроль над имперским титулом в течение следующих трех столетий».
substantial constitutional shifts." In his influential 1984 study of Reichsreform, Heinz Angermeier took a less top—down view, but also saw the reformist initiatives as "the product of a dialectic between the Empire's un state like constitution and the state forming ambitions of its constituent authorities". More recently, Georg Schmidt, also tying the matter of statehood to the Reform, argues that the Empire's early modern development was a kind of state formation, and that the reforms of 1495 'directed the Holy Roman Empire of the German Nation onto the path towards statehood'. According to Barbara Stollberg Rilinger, different sides in the Reform sought different goals and had different strategies. Maximilian sought to raise revenues to repulse the Ottomans in the East and the French in Italy and at the same time wanted to assert central authority and his ascension provided the direct incentive for the Reform. The Estates on the other hand wanted to make sure they had a voice in the government if they were to provide him with money. Berthold von Henneberg played a crucial role in coording the formulation of Reform laws in the Diet of 1491. Stollberg Rilinger remarks that Henneberg's political platform was remarkably coherent. In the end though, the political frame and future oriented structures that emerged after the Reform was not the product of a carefully laid out plan by any side, but the result of compromises on practical issues. Stollberg Rilinger notes that, "Maximilian I's rule set the stage for the structural evolution of the Empire in the following three hundred years." Stollberg also links the development of the Reform to the concentration of supranational power in the Habsburgs' hand, which manifested in the successful dynastic marriages of Maximilian and his descendants (and the successful defense of those lands, notably the rich Low Countries) as well as Maximilian's development of a revolutionary post system that helped the Habsburgs to maintain control of their territories. Duncan notes that Peter Moraw joins Barbara Stollberg Rilinger in presenting "the accelerated change and consolidation within the Empire around 1495/1500 as pragmatic responses to intensified consolidation and interconnection within the Empire, which were in turn the products of wider forces (greater military and fiscal demands and demographic growth, among others). While the reforms of this period ushered in a new 'constitutional' arrangement, in which power was formally divided between the monarchy and the estates, their long term effects were unintended, and their implementation was presented as a restoration of (imagined) good old customs and order. The notion that structural change was founded upon a unified reform programme contained in fifteenth century treatises and polemics has also been called into question." Thomas Brady Jr. opines that the Imperial Reform was successful, although perhaps at the expense of the reform of the Church, partly because Maximilian was not really serious about the religious matter. According to Brady Jr., the Empire, after the Imperial Reform, was a political body of remarkable longevity and stability, "resembled in some respects the monarchical polities of Europe's western tier, and in others the loosely integrated, elective polities of East Central Europe." The new corporate German Nation, instead of simply obeying the emperor, negotiated with him. Wilson tied the Reform to the territorial and power expansion of the Habsburgs: "The family's territorial expansion coincided with the high point of imperial reform around 1520, accelerating and transforming that process. The material power that made the dynasty the obvious choice as emperors, also threatened German liberties. The emperor assumed a Janus faced position as the Empire's sovereign and its most powerful prince. The imperial Estates appreciated a strong emperor capable of repelling the Ottomans, and were prepared to relinquish some of their cherished liberties to institutions they believed would bind the Habsburgs to performing their imperial duties. The Habsburgs accepted greater constitutional checks on prerogatives as the price for a more potent infrastructure to mobilize the additional resources from the imperial Estates needed to meet their own ambitions and commitments." He calls the post Reform Empire "a mixed monarchy in which the emperor shared power with an increasingly finely graduated hierarchy of princes, lords and cities collectively known as the imperial Estates". The institutions and structures developed by Imperial Reform mostly served German lands, while the Habsburg monarchy "remained closely entwined with the Empire", but deliberately refrained from including their other territories in its framework. "Instead, they developed their own institutions to manage what was, effectively, a parallel dynastic territorial empire and which gave them an overwhelming superiority of resources, in turn allowing them to retain an almost unbroken grip on the imperial title over the next three centuries."