Повесть о бочке: Сатира Джонатана Свифта

Введение

Сатира Джонатана Свифта

«Повесть о бочке» – первое крупное произведение Джонатана Свифта, написанное между 1694 и 1697 годами и опубликованное в 1704 году. «Повесть» – это прозаическая пародия, разделенная на разделы «отступление» и «повествование» о трех братьях, каждый из которых представляет одну из основных ветвей западного христианства. Сатира на католическую и англиканскую церкви и английских диссентеров, она вызвала резкую критику за богохульство и безрелигиозность, начиная с Уильяма Уоттона, который писал, что в ней высмеиваются «Бог и религия, истина и моральная честность, ученость и трудолюбие», чтобы продемонстрировать «в сущности [авторское] презрительное отношение ко всему, что называется христианством». Вплоть до XIX века это произведение продолжало рассматриваться как нападение на религию. Один комментатор жаловался, что Свифт, должно быть, «непреодолимо стремится к исследованию навозных ям, рвов и прибрежных зон, испытывая сильную привязанность ко всему отвратительному. Когда он замечает предметы, от которых другой человек избежал бы взгляда, он принимает их с распростертыми объятиями».

«Повесть» пользовалась огромной популярностью, представляя собой сатиру на религиозный фанатизм и пародию на современное писательство в литературе, политике, теологии, библейской экзегезе и медицине благодаря своему комически чрезмерному предисловию и серии отступлений. Основной пародией является энтузиазм, гордыня и доверчивость. В то время, когда она была написана, политика и религия в Англии все еще были тесно связаны, и религиозные и политические аспекты сатиры часто трудно отделить друг от друга. «Это произведение сделало Свифта печально известным и было широко неправильно понято, особенно самой королевой Анной, которая приняла его за богохульство». Оно «фактически лишило автора возможности получить достойное положение» в Англиканской церкви. Джек (названный в честь Джона Кальвина, но также связанный Свифтом с Иоанном Лейденским) представляет различные протестантские церкви, такие как баптисты, пресвитериане, квакеры, конгрегационалисты и анабаптисты. С самого начала (после пролегоменов, включающих первые три раздела) книга чередует «Отступления» и «Повествования». Однако отступления преобладают над повествованием как по объему, так и по силе и образности письма. Кроме того, после главы X (часто антологизированного «Отступления о безумии») обозначения разделов становятся неверными. Разделы, обозначенные как «Повествование», являются «Отступлениями», а те, что обозначены как «Отступления», также являются «Отступлениями». «Повесть о бочке» – это огромная пародия, содержащая множество более мелких пародий. Многие критики последовали мнению биографа Свифта Ирвина Эренпрейса о том, что в произведении нет единого, последовательного рассказчика. Однако одна из сложностей этой позиции заключается в том, что если нет единого персонажа, выдающего себя за автора, то, по крайней мере, ясно, что почти все «личности», используемые Свифтом для пародий, настолько похожи, что функционируют как единая личность. В целом, независимо от того, рассматривает ли современный читатель книгу как состоящую из десятков имитаций или одной, Свифт пишет «Повесть» в манере Современного или Нового человека. Об «антиках и современниках» в эпоху Свифта можно узнать из краткого обсуждения ниже. Свифт объясняет название книги тем, что Государственному кораблю угрожал кит (в частности, Левиафан Томаса Гоббса) и новые политические общества (упоминается Клуб Рота). Его книга призвана быть бочкой, которую моряки государства (знать и министры) могли бы бросить за борт, чтобы отвлечь внимание зверя (тех, кто ставил под сомнение правительство и его право на власть). Гоббс был весьма противоречивой фигурой в период Реставрации, но обращение Свифта к Гоббсу вполне может быть ироничным. Повествование о братьях – это несостоявшаяся аллегория, а рассказчик Свифта – либо безумец, либо дурак. Книга не способна обуздать Левиафана или сохранить Государственный корабль, поэтому Свифт, возможно, усиливает опасность критики Гоббса, а не смягчает ее, чтобы спровоцировать более рациональный ответ. Отдельные отступления разочаровывают читателей, ожидающих ясной цели. Каждое отступление посвящено своей теме и представляет собой эссе, посвященное определенному аспекту. В своей биографии Свифта Эренпрейс утверждал, что каждое отступление является имитацией другого современного автора. Это «теория личности», которая утверждает, что «Повесть» – это не одна пародия, а серия пародий, возникших из камерных представлений в доме Темпл. До Эренпрейса некоторые критики утверждали, что рассказчик «Повести» – это персонаж, как и рассказчик в романе. Учитывая свидетельства А.К. Элиаса о враждебности, сопровождавшей уход Свифта из дома Темпл, свидетельства из Журнала Свифта к Стелле о его отстраненности от жизни дома Темпл и многочисленные самонаблюдения автора «Повести», представляется разумным предположить, что отступления отражают один тип человека, если не конкретный характер. В любом случае, отступления – это испытание для каждого читателя, проверяющее, достаточно ли он разумен и скептичен, чтобы распознать бессмыслицу. Некоторые, такие как обсуждение ушей или мудрости, подобной ореху, хересу, кудахтающей курице и т. д., причудливы и требуют внимательного и вдумчивого читателя. Каждое из них – это уловка, и вместе они учат читателя выявлять обман и отвергать неприемлемое.

The Tale was enormously popular, presenting both a satire of religious excess and a parody of contemporary writing in literature, politics, theology, Biblical exegesis, and medicine through its comically excessive front matter and series of digressions throughout. The overarching parody is of enthusiasm, pride, and credulity. At the time it was written, politics and religion were still closely linked in England, and the religious and political aspects of the satire can often hardly be separated. "The work made Swift notorious, and was widely misunderstood, especially by Queen Anne herself who mistook its purpose for profanity." It "effectively disbarred its author from proper preferment" in the Church of England. Jack (named for John Calvin, but whom Swift also connects to John of Leiden) represents the various dissenting Protestant churches such as Baptists, Presbyterians, Quakers, Congregationalists and Anabaptists. From its opening (once past the prolegomena, which comprises the first three sections), the book alternates between Digression and Tale. However, the digressions overwhelm the narrative, both in their length and in the forcefulness and imaginativeness of writing. Furthermore, after Chapter X (the commonly anthologised "Digression on Madness"), the labels for the sections are incorrect. Sections then called "Tale" are Digressions, and those called "Digression" are also Digressions. A Tale of a Tub is an enormous parody with a number of smaller parodies within it. Many critics have followed Swift's biographer Irvin Ehrenpreis in arguing that there is no single, consistent narrator in the work. One difficulty with this position, however, is that if there is no single character posing as the author, then it is at least clear that nearly all of the "personae" employed by Swift for the parodies are so much alike that they function as a single identity. In general, whether a modern reader would view the book as consisting of dozens of impersonations or a single one, Swift writes the Tale through the pose of a Modern or New Man. See the abridged discussion of the "Ancients and Moderns", below, for more on the nature of the "modern man" in Swift's day. Swift's explanation for the title of the book is that the Ship of State was threatened by a whale (specifically, the Leviathan of Thomas Hobbes) and the new political societies (the Rota Club is mentioned). His book is intended to be a tub that the sailors of state (the nobles and ministers) might toss over the side to divert the attention of the beast (those who questioned the government and its right to rule). Hobbes was highly controversial in the Restoration, but Swift's invocation of Hobbes might well be ironic. The narrative of the brothers is a faulty allegory, and Swift's narrator is either a madman or a fool. The book is not one that could occupy the Leviathan, or preserve the Ship of State, so Swift may be intensifying the dangers of Hobbes's critique rather than allaying them to provoke a more rational response. The digressions individually frustrate readers who expect a clear purpose. Each digression has its own topic, and each is an essay on its particular sidelight. In his biography of Swift, Ehrenpreis argued that each digression is an impersonation of a different contemporary author. This is the "persona theory," which holds that the Tale is not one parody, but rather a series of parodies, arising out of chamber performance in the Temple household. Prior to Ehrenpreis, some critics had argued that the narrator of the Tale is a character, just as the narrator of a novel would be. Given the evidence of A. C. Elias about the acrimony of Swift's departure from the Temple household, evidence from Swift's Journal to Stella about how uninvolved in the Temple household Swift had been, and the number of repeated observations about himself by the Tale's author, it seems reasonable to propose that the digressions reflect a single type of man, if not a particular character. In any case, the digressions are each readerly tests; each tests whether or not the reader is intelligent and sceptical enough to detect nonsense. Some, such as the discussion of ears or of wisdom being like a nut, a cream sherry, a cackling hen, etc., are outlandish and require a militantly aware and thoughtful reader. Each is a trick, and together they train the reader to sniff out bunk and to reject the unacceptable.

Культурная среда

Во время Реставрации печатная революция начала преобразовывать все аспекты британского общества. Любой мог потратить небольшую сумму денег и опубликовать свои взгляды в виде брошюры, а также получить доступ к новейшим открытиям в науке, литературе и политической теории, поскольку книги дешевели, а количество сборников и «указателей» по наукам росло. Сложность заключалась в том, чтобы отличить правду от лжи, достоверные утверждения от неправдоподобных. Свифт пишет «Повесть о бочке» от лица рассказчика, восторженного и доверчивого ко всему новому, который считает себя не хуже, а то и лучше любого автора прошлого, поскольку, в отличие от них, он обладает «новейшими технологиями» и современными взглядами. Свифт, по сути, задается вопросом, каким был бы человек, лишенный способности к критическому мышлению, но жаждущий знаний, и ответом является рассказчик «Повести о бочке». Свифта раздражали люди, настолько увлеченные новейшими знаниями, что не задавали скептических вопросов. Хотя он и не был поклонником аристократии, он был искренним противником демократии, которую в то время часто воспринимали как своего рода «власть толпы», приведшую к злоупотреблениям во времена Английского междуцарствия. Сатира Свифта была призвана оказать реальную услугу, создав портрет склонных к заговорам и неблагоразумных писателей. В то время в Англии политика, религия и образование были тесно взаимосвязаны, в отличие от современной ситуации. Монарх был главой государственной церкви. Каждая школа (средняя и высшая) имела свои политические традиции. Официально, в то время не существовало терминов «виги» и «тори», но эти обозначения были полезны и активно использовались самими авторами. Две основные партии были связаны с религиозными и экономическими группами. Важно понимать последствия этой взаимосвязи политики, сословий и религии. Хотя это может показаться несколько упрощенным, поддержка Церкви означала поддержку монарха; интерес к физике и торговле ассоциировался с диссидентскими религиозными течениями и партией вигов. Нападая на любителей всего нового, Свифт тем самым нападает на новый мир торговли, на диссидентов и, в определенной степени, на зарождающуюся часть партии вигов.

During the Restoration the print revolution began to change every aspect of British society. It became possible for anyone to spend a small amount of money and have his or her opinions published as a broadsheet, and to gain access to the latest discoveries in science, literature, and political theory, as books became less expensive and digests and "indexes" of the sciences grew more numerous. The difficulty lay in discerning truth from falsehood, credible claims from impossible one. Swift writes A Tale of a Tub in the guise of a narrator who is excited and gullible about what the new world has to offer, and feels that he is quite the equal or superior of any author who ever lived because he, unlike them, possesses 'technology' and newer opinions. Swift seemingly asks the question of what a person with no discernment but with a thirst for knowledge would be like, and the answer is the narrator of Tale of a Tub. Swift was annoyed by people so eager to possess the newest knowledge that they failed to pose sceptical questions. If he was not a particular fan of the aristocracy, he was a sincere opponent of democracy, which was often viewed then as the sort of "mob rule" that led to the worst abuses of the English Interregnum. Swift's satire was intended to provide a genuine service by painting the portrait of conspiracy minded and injudicious writers. At that time in England, politics, religion and education were unified in a way that they are not now. The monarch was the head of the state church. Each school (secondary and university) had a political tradition. Officially, there was no such thing as "Whig and Tory" at the time, but the labels are useful and were certainly employed by writers themselves. The two major parties were associated with religious and economic groups. The implications of this unification of politics, class, and religion are important. Although it is somewhat extreme and simplistic to put it this way, failing to be for the Church was failing to be for the monarch; having an interest in physics and trade was to be associated with dissenting religion and the Whig Party. When Swift attacks the lovers of all things modern, he is thereby attacking the new world of trade, of dissenting religious believers, and, to some degree, an emergent portion of the Whig Party.

Авторские предпосылки

Родившийся у английских родителей в Ирландии, Джонатан Свифт работал секретарем сэра Уильяма Темпла в то время, когда он сочинил «Повесть о бочке» (1694–1697). Публикация произведения совпала с началом самостоятельной деятельности Свифта, разочаровавшегося в возможности получить хорошее «обеспечение» от Темпла или его влияния. Существуют различные предположения о причинах разрыва между Свифтом и его работодателем, но, как убедительно доказывает Элайас, по-видимому, последней каплей стала работа Свифта над «Письмами Темпла». Свифт был нанят для перевода французской переписки Темпла, но Темпл, или кто-то из его окружения, отредактировал французский текст, чтобы представить Темпла прозорливым и более красноречивым. В результате письма и предоставленные Свифтом переводы не соответствовали друг другу, и поскольку Свифт не мог обвинить Темпла в фальсификации писем, а общественность вряд ли поверила бы, что отставной государственный деятель солгал, Свифт показался некомпетентным. Хотя «Повесть» была опубликована, когда Свифт покинул службу у Темпла, она была задумана ранее, и книга – это выпад в одной из битв Темпла. Главная полемика Свифта касается спора («Спор древних и новых»), который к моменту публикации книги был завершен почти десять лет назад. «Спор древних и новых» – это французская академическая дискуссия начала 1690-х годов, вызванная утверждением Фонтенеля о том, что современная наука позволила современному человеку превзойти древних в знаниях. Темпл возражал против этой точки зрения в своей работе «О древнем и современном учении» (где он дал первое английское выражение общему месту о том, что современные критики видят больше только потому, что стоят на плечах гигантов), и несколько наивное эссе Темпла вызвало небольшой отклик. Среди прочих, на стороне, противоположной Темплу, выступили Ричард Бентли (классицист и редактор) и Уильям Воттон (критик). К 1696 году вся дискуссия в Англии утихла, но, по-видимому, она зажгла воображение Свифта. Свифт увидел в противоборствующих лагерях древних и новых краткое выражение двух общих взглядов на мир (см. исторический контекст ниже для некоторых значений, которые могут быть вложены в понятия «новые люди» и «древние»). «Повесть о бочке» нападает на всех, кто превозносит современность над классическим образованием. Темпл делал то же самое, но Свифт, в отличие от Темпла, не испытывает никакой симпатии к античному миру. В Риме нет никаких нормативных ценностей, нет затерянных английских долин, нет домашнего очага, который можно было бы противопоставить высокомерию современного наукоцентризма. Некоторые критики видят в нежелании Свифта восхвалять человечество в любую эпоху доказательство его мизантропии, а другие обнаруживают в этом всеобъемлющую ненависть к гордыне. В то же время «Повесть» возродила спор древних и новых, по крайней мере, настолько, чтобы побудить Воттона издать новое издание своей брошюры, атакующей Темпла, и приложить к ней эссе против автора «Повести о бочке». Свифт смог вырезать фрагменты из «Ответа» Воттона, чтобы включить их в пятое издание «Повести» в качестве «Примечания» внизу страницы. Сатира Свифта также послужила своего рода основой для других сатириков в кругу Скриблеров, а противопоставление «современного» и «древнего» стало одним из различий между политическими и культурными силами. Если Свифт надеялся, что «Повесть о бочке» обеспечит ему средства к существованию, он был бы разочарован. Сам Свифт считал, что книга лишила его всяких шансов на высокую должность в церкви. Однако, скорее всего, Свифт не стремился к священнической должности с помощью «Повести». Скорее, она должна была утвердить его как литературную и политическую фигуру и сформулировать ряд позиций, которые привлекут внимание влиятельных людей. Это ему удалось. Благодаря этой работе и своей деятельности в церковных делах Свифт стал близок к Роберту Харли, будущему графу Оксфорду, и Генри Сент-Джону, будущему виконту Болингброку. Когда в 1710 году тори пришли к власти, Свифт был вознагражден за свой труд. Однако к 1713–1714 годам правительство тори пало, и Свифт был назначен деканом собора Святого Патрика в Дублине – назначение, которое он считал ссылкой.

Born of English parents in Ireland, Jonathan Swift was working as Sir William Temple's secretary at the time he composed A Tale of a Tub (1694–1697). The publication of the work coincided with Swift's striking out on his own, having despaired of getting a good "living" from Temple or Temple's influence. There is speculation about what caused the rift between Swift and his employer, but, as A. C. Elias persuasively argues, it seems that the final straw came with Swift's work on Temple's Letters. Swift had been engaged to translate Temple's French correspondence, but Temple, or someone close to Temple, edited the French text to make Temple seem both prescient and more fluent. Consequently, the letters and the translations Swift provided did not gibe, and, since Swift could not accuse Temple of falsifying his letters, and because the public would never believe that the retired state minister had lied, Swift came across as incompetent. Even though Swift published the "Tale" as he left Temple's service, it was conceived earlier, and the book is a salvo in one of Temple's battles. Swift's general polemic concerns an argument (the "Quarrel of the Ancients and the Moderns") that had been over for nearly ten years by the time the book was published. The "Quarrel of the Ancients and Moderns" was a French academic debate of the early 1690s, occasioned by Fontenelle arguing that modern scholarship had allowed modern man to surpass the ancients in knowledge. Temple argued against this position in his "On Ancient and Modern Learning" (where he provided the first English formulation of the commonplace that modern critics see more only because they are dwarfs standing on the shoulders of giants), and Temple's somewhat naive essay prompted a small flurry of responses. Among others, two men who took the side opposing Temple were Richard Bentley (classicist and editor) and William Wotton (critic). The entire discussion in England was over by 1696, and yet it seems to have fired Swift's imagination. Swift saw in the opposing camps of Ancients and Moderns a shorthand of two general ways of looking at the world (see the historical background, below, for some of the senses in which "new men" and "ancients" might be understood). The Tale of a Tub attacks all who praise modernity over classical learning. Temple had done as much, but Swift, unlike Temple, has no praise for the classical world, either. There is no normative value in Rome, no lost English glen, no hearth ember to be invoked against the hubris of modern scientism. Some critics have seen in Swift's reluctance to praise mankind in any age proof of his misanthropy, and others have detected in it an overarching hatred of pride. At the same time, the Tale revived the Quarrel of Ancients and Moderns at least enough to prompt Wotton to come out with a new edition of his pamphlet attacking Temple, and he appended to it an essay against the author of A Tale of a Tub. Swift was able to cut pieces from Wotton's "Answer" to include in the fifth edition of the Tale as "Notes" at the bottom of the page. Swift's satire also gave something of a framework for other satirists in the Scriblerian circle, and Modern vs. Ancient is picked up as one distinction between political and cultural forces. If Swift hoped that the Tale of a Tub would win him a living, he would have been disappointed. Swift himself believed that the book cost him any chance of high position within the church. It is most likely, though, that Swift was not seeking a clerical position with the Tale. Instead, it was probably meant to establish him as a literary and political figure and to strike out a set of positions that would win the notice of influential men. This it did. As a consequence of this work, and his activity in Church causes, Swift became a familiar of Robert Harley, future Earl of Oxford, and Henry St. John, the future Viscount Bolingbroke. When the Tories gained the government in 1710, Swift was rewarded for his work. By 1713–14, however, the Tory government had fallen, and Swift was made Dean of St. Patrick's Cathedral, Dublin—an appointment he considered an exile.

Характер сатиры

После публикации читатели осознали, что в истории братьев присутствует аллегория, а в "Дигрессиях" – конкретные политические аллюзии. Вскоре после этого появилось несколько "Ключей", аналогичных современным сервисам, таким как CliffsNotes или Spark Notes. "Ключи" предлагали читателю комментарий к "Повести" и разъяснения ее отсылок. Эдмунд Керлл поспешно выпустил "Ключ" к произведению, а Уильям Воттон представил "Ответ" автору. Свифт подвергал критике составителей указателей, авторов примечаний и, прежде всего, тех, кто видел в книгах "скрытый смысл". Атакуя критику в целом, он, кажется, рад, что один из его противников, Уильям Воттон, предложил объяснить "Повесть" в "Ответе" к книге, а один из тех, кого он открыто критиковал, Керлл, предложил разъяснить книгу публике. В пятом издании книги, вышедшем в 1710 году, Свифт снабдил произведение аппаратом, включавшим объяснения Воттона и примечания рассказчика. Примечания порой содержат достоверную информацию, но столь же часто вводят в заблуждение, а имя Уильяма Воттона, защитника "новых" идей, было добавлено к ряду примечаний. Это позволяет Свифту сделать комментарий частью самой сатиры и возвысить своего рассказчика до уровня самокритика. Сатира "Повести" наиболее последовательна в критике любого рода неправильного толкования. Как в повествовательных частях, так и в дигрессиях, единственным человеческим недостатком, лежащим в основе всех пороков, которые высмеивает Свифт, является излишне аллегорическое и буквальное прочтение – как Библии, так и поэзии и политической прозы. Рассказчик ищет тайные знания, механические принципы духовного, духовные качества материального и альтернативные интерпретации всего сущего. В "сказочных" эпизодах книги Питер, Мартин и Джек попадают в дурную компанию (став официальной религией Римской империи) и начинают изменять свои одежды (веру), добавляя украшения. Затем они начинают полагаться на Петра как на арбитра в вопросах завещания. Он начинает править, опираясь на авторитет (он вспомнил, как подмастерье однажды слышал, как отец сказал, что можно носить больше украшений), пока Джек не восстанет против власти Петра. Джек начинает слишком буквально толковать завещание (Библию). Он рвет одежду на куски, чтобы восстановить первоначальный вид облачения, символизирующего "примитивное христианство", к которому стремятся диссиденты. Он начинает полагаться исключительно на "внутреннее просветление" для руководства и поэтому ходит с закрытыми глазами, после того как проглотил копоть от свечей. В конце концов, Питер и Джек начинают походить друг на друга, и только у Мартина остается одежда, хоть немного напоминающая оригинал. Важным фактором в восприятии произведения Свифта является то, что рассказчик – экстремист во всем. Следовательно, он не способен создать стройную аллегорию, как и не может завершить свои дигрессии, не потеряв контроль (в конечном итоге признаваясь в своем безумии). Читателю англиканской церкви аллегория о братьях приносит мало утешения. Вера Мартина искажена, полна прорех и все еще украшена. Его единственная добродетель в том, что он избегает крайностей своих братьев, но первоначальная вера для него потеряна. Читатели "Повести" заметили это неудовлетворительное разрешение обеих "частей" книги, и "Повесть о ванне" часто приводят в качестве доказательства мизантропии Свифта. Как недавно утверждал Майкл МакКеон, Свифта лучше всего описать как строгого скептика, а не вига, тори, эмпирика или религиозного писателя. Он поддерживал классиков в споре между сторонниками древности и современности, а также поддерживал государственную церковь и аристократию, поскольку считал альтернативы худшими. Он утверждал в другом месте, что в благородном происхождении нет ничего изначально добродетельного, но преимущества богатства и образования делают аристократа лучшим правителем, чем столь же добродетельного, но бесправного простолюдина. "Повесть о ванне" – прекрасный пример разрушительного интеллекта Свифта в действии. К концу произведения мало что кажется достойным веры. Формально сатира в "Повести" исторически нова по нескольким причинам. Во-первых, Свифт в значительной степени изобрел прозаическую пародию. В "Апологии за &c." (добавленной в 1710 году) Свифт объясняет, что в некоторых местах его произведение является "пародией", то есть он подражает стилю тех, кого хочет высмеять. Интересно, что слово "пародия" ранее не использовалось по отношению к прозе, и предложенное им определение, по сути, является пародией на определение "пародии" Джоном Драйденом в "Рассуждении о сатире" (предисловии к переводам сатир Ювенала и Персия). До Свифта пародии были подражаниями, призванными вызывать смех, но не столько насмешку. Драйден подражал "Энеиде" в "МакФлекно" для описания вознесения бездарного поэта, но подражание высмеивало поэта, а не Вергилия. Сатира Свифта не предлагает никаких решений. Хотя он высмеивает множество глупых привычек, он никогда не предлагает читателю набор положительных ценностей. Хотя этот тип сатиры стал более распространенным, когда люди подражали Свифту, сам Свифт необычен тем, что не предлагает читателям выхода. Он не убеждает в какой-либо позиции, но убеждает читателей отказаться от множества позиций. Это одна из причин, по которой "Повесть о ванне" – самое малочитаемое крупное произведение Свифта.

Upon publication the public realised both that there was an allegory in the story of the brothers and that there were particular political references in the Digressions. A number of "Keys" appeared soon thereafter, analogous to contemporary services like CliffsNotes or Spark Notes. "Keys" offered the reader a commentary on the Tale and explanations of its references. Edmund Curll rushed out a Key to the work, and William Wotton offered up an "Answer" to the author of the work. Swift's targets included indexers, note makers, and, above all, people who saw "dark matter" in books. Attacking criticism generally, he appears delighted that one of his enemies, William Wotton, offered to explain the Tale in an "answer" to the book and that one of the men he had explicitly attacked, Curll, offered to explain the book to the public. In the fifth edition of the book in 1710, Swift provided an apparatus to the work that incorporated Wotton's explanations and Swift's narrator's notes. The notes appear to occasionally provide genuine information and just as often to mislead, and William Wotton's name, a defender of the Moderns, was appended to a number of notes. This allows Swift to make the commentary part of the satire itself, as well as to elevate his narrator to the level of self critic. The Tale's satire is most consistent in attacking misreading of all sorts. Both in the narrative sections and the digressions, the single human flaw that underlies all the follies Swift attacks is over figurative and over literal reading, both of the Bible and of poetry and political prose. The narrator is seeking hidden knowledge, mechanical operations of things spiritual, spiritual qualities to things physical, and alternate readings of everything. Within the "tale" sections of the book, Peter, Martin, and Jack fall into bad company (becoming the official religion of the Roman empire) and begin altering their coats (faith) by adding ornaments. They then begin relying on Peter to be the arbitrator of the will. He begins to rule by authority (he remembered the handyman saying that he once heard the father say that it was acceptable to don more ornaments), until such a time that Jack rebels against the rule of Peter. Jack begins to read the will (the Bible) overly literally. He rips the coat to shreds to restore the original state of the garment which represents the "primitive Christianity" sought by dissenters. He begins to rely only upon "inner illumination" for guidance and thus walks around with his eyes closed, after swallowing candle snuffs. Eventually, Peter and Jack begin to resemble one another, and only Martin is left with a coat that is at all like the original. An important factor in the reception of Swift's work is that the narrator of the work is an extremist in every direction. Consequently, he can no more construct a sound allegory than he can finish his digressions without losing control (eventually confessing that he is insane). For a Church of England reader, the allegory of the brothers provides small comfort. Martin has a corrupted faith, one full of holes and still with ornaments on it. His only virtue is that he avoids the excesses of his brothers, but the original faith is lost to him. Readers of the Tale have picked up on this unsatisfactory resolution to both "parts" of the book, and A Tale of a Tub has often been offered up as evidence of Swift's misanthropy. As has recently been argued by Michael McKeon, Swift might best be described as a severe sceptic, rather than a Whig, Tory, empiricist, or religious writer. He supported the Classics in the Quarrel of the Ancients and the Moderns, and he supported the established church and the aristocracy, because he felt the alternatives were worse. He argued elsewhere that there is nothing inherently virtuous about a noble birth, but its advantages of wealth and education made the aristocrat a better ruler than the equally virtuous but unprivileged commoner. A Tale of a Tub is a perfect example of Swift's devastating intellect at work. By its end, little seems worth believing in. Formally, the satire in the Tale is historically novel for several reasons. First, Swift more or less invented prose parody. In the "Apology for the &c." (added in 1710), Swift explains that his work is, in several places, a "parody," which is where he imitates the style of persons he wishes to expose. What is interesting is that the word "parody" had not been used for prose before, and the definition he offers is arguably a parody of John Dryden defining "parody" in the Discourse of Satire (the Preface to Dryden's translations of Juvenal's and Persius' satires). Prior to Swift, parodies were imitations designed to bring mirth, but not primarily in the form of mockery. Dryden imitated the Aeneid in "MacFlecknoe" to describe the apotheosis of a dull poet, but the imitation made fun of the poet, not Virgil. Swift's satire offers no resolutions. While he ridicules any number of foolish habits, he never offers the reader a positive set of values to embrace. While this type of satire became more common as people imitated Swift, later, Swift is quite unusual in offering the readers no way out. He does not persuade to any position, but he does persuade readers from an assortment of positions. This is one of the qualities that has made the Tale Swift's least read major work.

Исторический фон

В историческом контексте периода 1696–1705 годов наиболее важными политическими событиями могли стать Реставрация Карла II в 1660 году, Тестовый акт и Английское соглашение, или Славная революция 1688–1689 годов. Политически англичане пережили гражданскую войну, завершившуюся казнью короля, годы междуцарствия под руководством пуритан Оливера Кромвеля, а затем приглашение парламентом короля вернуться к власти в 1660 году. После смерти Карла II на престол взошел его брат, Яков II Английский. Однако, когда Яков, римский католик, женился на католичке в качестве своей второй жены, английский парламент пригласил Вильгельма Оранского править вместо него, вынудив Якова бежать из страны под угрозой военной силы. Парламент определил порядок избрания всех будущих английских монархов. Этот метод неизменно отдавал предпочтение протестантизму, а не кровному родству. Для политически осведомленных англичан парламент фактически избрал короля. Хотя официально он был верховным правителем, не могло быть сомнений в том, что Палата общин выбрала короля и могла выбрать другого. Хотя теперь существовал закон, требующий присяги на верность монарху как главе церкви, становилось все менее понятным, почему нация должна быть столь нетерпимой. Религиозный конфликт в то время был сосредоточен главным образом между Англиканской церковью и диссидентскими церквями. Угроза, исходящая от диссидентов, остро ощущалась представителями истеблишмента, такими как Джонатан Свифт. Пуритане и другие диссиденты нередко нарушали церковные службы, обвиняли политических лидеров в антихристовости и подталкивали людей к насильственному расколу, бунтам и странному поведению, включая попытки создать миниатюрные теократии. Протестантские диссиденты возглавили Английскую гражданскую войну. Давление диссидентов ощущалось на всех уровнях британской политики и проявлялось в изменениях британской экономики. Промышленная революция начиналась в период между написанием и публикацией «Повести о бочке», хотя в то время никто об этом не знал. Однако англичане знали, что то, что они называли «торговлей», находилось на подъеме. Торговцы, импортеры/экспортеры и «биржевые спекулянты» становились очень богатыми. Становилось все более распространенным, когда члены аристократии имели меньше денег, чем представители торгового класса. Те, кто занимал должности в профессиях среднего класса, воспринимались как более склонные к диссидентству, чем представители других классов, и такие институты, как фондовая биржа и Lloyd's of London, были основаны пуританскими торговцами. Члены этих классов также широко высмеивались за попытки притвориться образованными и обладающими манерами, на которые они не имели права. Более того, эти «новые люди» в основном не были выпускниками университетов или традиционных средних школ. Следовательно, эти теперь богатые люди не владели латынью, не увлекались классикой и не придавали этим вещам особого значения. В период с 1688 по 1705 год в Англии царила политическая нестабильность. Восшествие на престол королевы Анны вызвало чувство уязвимости среди представителей истеблишмента. Ходили слухи, что Анна была чрезмерно глупой и, предположительно, находилась под влиянием своей подруги Сары Черчилль, жены герцога Марлборо. Хотя Свифт в течение большей части этого периода был вигом, он был наиболее близок к лагерю Древних (то есть к истеблишменту, Англиканской церкви, аристократии, традиционному образованию) и активно участвовал в политической жизни на службе Церкви. Он утверждает как в «Извинении за &c.», так и в ссылке в Книге I «Путешествий Гулливера», что написал «Повесть о бочке», чтобы защитить корону от бед, которые ее терзают. Эти беды были многочисленны. В это время множились политические клубы и общества. Революция в печати привела к тому, что люди объединялись под десятками знамен, а политические и религиозные настроения, ранее не высказывавшиеся, теперь собирали сторонников. Поскольку общее диссидентство стало надежной позицией, и парламент все больше и больше сосредотачивал в своих руках власть, исторически новые степени свободы привели к исторически шаткому равновесию перемен и стабильности.

In the historical background to the period of 1696–1705, the most important political events might be the Restoration of Charles II in 1660, the Test Act, and the English Settlement or Glorious Revolution of 1688–1689. Politically, the English had suffered a Civil War that had culminated with the beheading of the king, years of the Interregnum under the Puritan, Oliver Cromwell, and then Parliament inviting the king back to rule in 1660. Upon Charles II's death, his brother, James II of England took the throne. However, when James, a Roman Catholic, married a Roman Catholic as his second wife, the English parliament invited William of Orange to rule in his stead, forcing James to flee the country under military threat. Parliament decided on the way in which all future English monarchs would be chosen. This method would always favour Protestantism over blood line. For politically aware Englishmen, Parliament had essentially elected a king. Although officially he was supreme, there could be no doubt that the Commons had picked the king and could pick another instead. Although there was now a law demanding that all swear allegiance to the monarch as head of the church, it became less and less clear why the nation was to be so intolerant. Religious conflict at the time was primarily between the Church of England and the dissenting churches. The threat posed by the dissenters was keenly felt by Establishment clerics like Jonathan Swift. It was common enough for Puritans and other dissenters to disrupt church services, to accuse political leaders of being the anti Christ, and to move the people toward violent schism, riots, and peculiar behaviour including attempts to set up miniature theocracies. Protestant dissenters had led the English Civil War. The pressure of dissenters was felt on all levels of British politics and could be seen in the change of the British economy. The Industrial Revolution was beginning in the period between the writing and publication of A Tale of a Tub, though no one at the time would have known this. What Englishmen did know, however, was that what they called "trade" was on the rise. Merchants, importers/exporters, and "stock jobbers" were growing very wealthy. It was becoming more common to find members of the aristocracy with less money than members of the trading class. Those on the rise in the middle class professions were perceived as being more likely to be dissenters than members of the other classes were, and such institutions as the stock exchange and Lloyd's of London were founded by Puritan traders. Members of these classes were also widely ridiculed as attempting to pretend to learning and manners that they had no right to. Further, these "new men" were not, by and large, the product of the universities nor the traditional secondary schools. Consequently, these now wealthy individuals were not conversant in Latin, were not enamored of the classics, and were not inclined to put much value on these things. Between 1688 and 1705, England was politically unstable. The accession of Queen Anne led to a feeling of vulnerability among Establishment figures. Anne was rumoured to be immoderately stupid and was supposedly governed by her friend, Sarah Churchill, wife of the Duke of Marlborough. Although Swift was a Whig for much of this period, he was allied most nearly with the Ancients camp (which is to say Establishment, Church of England, aristocracy, traditional education), and he was politically active in the service of the Church. He claims, both in "The Apology for the &c." and in a reference in Book I of Gulliver's Travels, to have written the Tale to defend the crown from the troubles of the monsters besetting it. These monsters were numerous. At this time, political clubs and societies were proliferating. The print revolution had meant that people were gathering under dozens of banners, and political and religious sentiments previously unspoken were now rallying supporters. As the general dissenting position became the monied position, and as Parliament increasingly held power, historically novel degrees of freedom had brought an historically tenuous equipoise of change and stability.

История публикаций

Рассказ был первоначально опубликован в 1704 году Джоном Наттом. Свифт ранее использовал Бенджамина Тука при публикации произведений для сэра Уильяма Темпла. Он продолжал пользоваться услугами Тука как для пятого издания "Рассказа" (1710), так и для более поздних работ. Преемник Тука, Бенджамин Мотт, опубликовал "Путешествия Гулливера" Свифта. Эта разница в типографии – лишь один из факторов, породивших споры об авторстве произведения. Первое, второе и третье издания "Рассказа" вышли в свет в 1704 году, а пятое – в 1710 году. В "Апологии за &c." Свифт указывает, что первоначально он передал своему издателю предварительный экземпляр работы, а сам сохранил черновик с правками и одалживал другие копии, в том числе Томасу Свифту, двоюродному брату, священнику. В результате в первом издании было много ошибок. Второе издание представляло собой новую наборку текста. Третье издание было переизданием второго с исправлениями, а четвертое содержало исправления третьего. Первым существенно новым изданием работы является пятое издание 1710 года. В основном, именно этот текст используют современные редакторы. В этом издании были добавлены Примечания и "Апология за &c." ("&c." было сокращением Свифта для "Рассказ о ванне": Натт должен был расшифровать аббревиатуру до полного названия книги, но не сделал этого, и ошибка осталась), что многие современники сочли усилением и без того язвительной сатиры.

Дебаты об авторстве

Хотя сегодня от этой дискуссии почти ничего не осталось, вопросы авторства «Повести о бочке» занимали многих выдающихся критиков как в XVIII, так и в XIX веках. Самюэль Джонсон знаменито сказал, что «Повесть о бочке» – это работа подлинного гения (в отличие от «Путешествий Гулливера», где, как только человек представляет себе «больших и маленьких людей», остальное дается легко) и слишком хороша, чтобы принадлежать Свифту. В XIX веке многие критики, видевшие в поздних работах Свифта мизантропию и безумие, стремились отвергнуть «Повесть» как написанную им. В некотором смысле, мнение критика об авторстве «Повести» отражало его политические взгляды. Свифт был столь влиятельным защитником тори, или антивигов, что поклонники «Повести» с самого дня ее публикации жаждали приписать книгу другому автору. Работа была опубликована анонимно в 1704 году. Свифт придерживался практики анонимной публикации на протяжении всей своей карьеры, отчасти для защиты своей репутации, а отчасти – своей личности. Будучи священником, Свифт нуждался в поддержке знати для обеспечения своего существования. Кроме того, знать по-прежнему отвечала за церковные дела в Палате лордов, поэтому его политическая эффективность в церковных вопросах зависела от лордов. Свифту необходимо было сохранять определенную дистанцию от порой непристойных и скатологических произведений, которые он писал. «Повесть» сразу же стала популярной и вызвала споры. В результате возникли слухи о различных авторах произведения – Джонатан Свифт в то время был малоизвестен, за исключением своей работы в Палате лордов по принятию закона о первоплодах и пятой части десятины. Некоторые полагали, что ее написал Уильям Темпл. Фрэнсис Атербери утверждал, что люди в Оксфорде считали, что ее авторами были Эдмунд Смит и Джон Филипс, хотя сам он приписывал ее Джонатану Свифту. Другие считали, что она принадлежит лорду Сомерсу. Однако у Джонатана Свифта был двоюродный брат, также священник, по имени Томас Свифт. Томас и Джонатан переписывались во время создания «Повести», а позже Томас Свифт заявил, что написал ее. Джонатан ответил, что Томас не принимал участия ни в чем, кроме самых незначительных фрагментов, и он был бы рад услышать, как Томас «объяснит» произведение, если бы он действительно был его автором. Споры об авторстве усугубляются выбором издателя. Свифт использовал Тука не только после публикации «Повести», но и до нее, поэтому появление произведения в магазине Джона Натта было необычным. Стилистически и по настроению «Повесть» несомненно принадлежит Свифту. Наиболее важным в этом отношении является повествовательная манера и создание повествовательной пародии. Драматический прием написания от лица персонажа соответствует практике Джонатана Свифта на протяжении всей его жизни. Кроме того, Томас Свифт оставил немного литературного наследия. Авторство Томаса Свифта рассматривается в обзоре книги А. К. Гуткельча и Д. Никола Смита «Повесть о бочке» (1920 и 1958), где они утверждают, что «все доказательства участия Томаса Свифта в «Повести» – это не что иное, как слухи и «Ключ» Кёрла». В 1710 году Свифт переиздал пятое издание, и в письме объяснил, как возникли слухи. Он сообщил, что, когда книга впервые была опубликована, Свифт находился за границей, в Ирландии, и «мой маленький кузен-священник» «стал подозрительно говорить, как будто он имеет к этому какое-то отношение». Другими словами, анонимность в сочетании со стремлением Томаса Свифта к славе создали путаницу. Впоследствии только критические предпочтения, кажется, объясняют, почему кто-либо считает Томаса Свифта автором. Роберт Хендриксон в своей книге «Британские литературные анекдоты» отмечает, что «Свифт всегда питал слабость к своему поразительно оригинальному произведению «Повесть о бочке» (1704). Перечитав книгу спустя годы, он воскликнул: «Боже мой! Каким гением я был, когда писал эту книгу!»

Although today very little of this debate remains, questions of the authorship of the Tale occupied many notable critics both in the 18th and 19th centuries. Famously, Samuel Johnson said A Tale of a Tub was a work of true genius (in contrast to Gulliver's Travels where once one imagines "big people and little people" the rest is easy) and too good to be Swift's. In the 19th century, many critics who saw misanthropy and madness in Swift's later work wished to reject the Tale as his. In a way, a critic's view on who wrote the Tale reflected that critic's politics. Swift was such a powerful champion of Tory, or anti Whig, causes that fans of the Tale were eager to attribute the book to another author from nearly the day of its publication. The work appeared anonymously in 1704. It was Swift's habit to publish anonymously throughout his career, partially as a way of protecting his career, and partially his person. As a struggling churchman, Swift needed the support of nobles to gain a living. Additionally, nobles were still responsible for Church affairs in the House of Lords, so his political effectiveness in church affairs depended upon the lords. Swift needed to be at some distance from the sometimes bawdy and scatological work that he wrote. The Tale was immediately popular and controversial. Consequently, there were rumours of various people as the author of the work—Jonathan Swift then being not largely known except for his work in the House of Lords for the passage of the First Fruits and Fifths bill for tithing. Some people thought that William Temple wrote it. Francis Atterbury said people at Oxford thought it had been written by Edmund Smith and John Philips, though he thought it was by Jonathan Swift. Some people thought it belonged to Lord Somers. However, Jonathan Swift had a cousin, also in the church, named Thomas Swift. Thomas and Jonathan were in correspondence during the time of the composition of the Tale, and Thomas Swift later claimed to have written the work. Jonathan responded by saying that Thomas had no hand in anything but the smallest of passages, and he would welcome hearing Thomas 'explain' the work, if he had written it. The controversy over authorship is aggravated by the choice of publisher. Not only did Swift use Tooke after the publication of the Tale, he had used Tooke before its publication as well, so the appearance of the work in John Nutt's shop was atypical. Stylistically and in sentiment, the Tale is undeniably Swift's. Most important in this regard is the narrative pose and the creation of narrative parody. The dramatic pretense of writing as a character is in keeping with Jonathan Swift's lifelong practice. Furthermore, Thomas Swift has left few literary remains. Thomas Swift's authorship is examined in the summary of A. C. Guthkelch and D. Nichol Smith's A Tale of a Tub (1920 and 1958), where they say, "all the evidence for Thomas Swift's participation in the Tale [is] nothing but rumour and [Edmund] Curll's Key." Indeed, in 1710 Swift had the fifth edition republished by Tooke, and he explained in a letter how the rumour had been started. He said that, when the publication initially took place, Swift was abroad in Ireland and "that little Parson cousin of mine" "affected to talk suspiciously, as if he had some share in it." In other words, anonymity conspired with Thomas Swift's desire for fame to create the confusion. Afterward, only critical preference seems to account for anyone holding Thomas Swift the author. Robert Hendrickson notes in his book British Literary Anecdotes that "Swift was always partial to his strikingly original The Tale of a Tub (1704). On reading the work again in later years, he exclaimed 'Good God! What a genius I had when I wrote that book!'"