Дело Дрейфуса: Заговор и разоблачения майора Пиккара.

Введение

После ссылки майора Жоржа Пикарта в Тунис другие продолжили борьбу за Альфреда Дрейфуса.

Подделки Генри

Майор Генри, хотя и находился под номинальным руководством Гонса, стал фактическим главой разведывательного управления, где втайне подготовил целую серию подделок, предназначенных для того, чтобы, когда представится возможность, уничтожить Пиккара, если тот попытается создать проблемы. Убедив своего бывшего начальника в своей преданности лицемерными уверениями, в июне 1897 года он внезапно сорвал маску. Пиккар, раздраженный постоянным получением писем от агентов своей прежней службы, написал Генри довольно поспешное письмо, в котором осудил «ложь и тайны», окружавшие его мнимую миссию в течение последних шести месяцев. Генри, посоветовавшись с начальством, ответил, заявив, что в отношении «тайн» ему известно лишь то, что в ходе «расследования» против Пиккара были установлены следующие факты:
Вскрытие корреспонденции, не имеющей отношения к службе. Предложение двум офицерам, в случае необходимости, дать показания о том, что из почты была изъята бумага, зарегистрированная как принадлежащая службе и отправленная известным лицом. Ссылка на замечание Лаута Пиккару о том, что «petit bleu», адресованный Эстерхази, не имел обычной почтовой марки. Вскрытие секретного досье, сопровождавшееся разоблачениями. Это письмо, на которое Пиккар ответил кратким протестом, открыло ему глаза: он понял заговор, плетущийся против него, и опасность, которой он подвергается из-за своей проницательности. Он попросил отпуск, поехал в Париж и рассказал о своем деле старому другу и соратнику Леблоа, адвокату. Не раскрывая Леблоа никаких секретных документов, даже «petit bleu», он сообщил ему, что обнаружил преступление Эстерхази и невиновность Дрейфуса, и уполномочил его, в случае необходимости, обратиться к правительству, но строго запретил информировать брата или адвоката Дрейфуса. Леблоа недолго оставался единственным хранителем тайны. Через несколько дней случай свел его с одним из немногих государственных деятелей, проявивших сочувствие к исследованиям Матвея Дрейфуса – эльзасцем Шейером Кестнером, бывшим депутатом Палаты депутатов от Эльзаса и соратником Гамбетты, а ныне вице-президентом Сената и одним из самых уважаемых людей Республиканской партии. С 1895 года Шейер Кестнер, по настоянию депутата Ранка и Матвея Дрейфуса, проводил расследование. В 1897 году сторонники Дрейфуса вновь взялись за дело. Шейер Кестнер был удивлен, обнаружив, что все так называемые моральные доказательства, истории, приводимые для объяснения преступления Дрейфуса, не выдерживают проверки. Эксперт Тейссоньер, присланный ему другом и коллегой Трарио, бывшим министром юстиции, не смог убедить его в том, что bordereau написано Дрейфусом. В глубоком отчаянии он пошел рассказать своему старому товарищу Бийо о своих подозрениях; генерал успокоил его: секретный документ, обнаруженный после вынесения приговора, в момент допроса Кастелена, развеял все сомнения; Бийо рассказал ему суть документа, не показывая его. Этот «сокрушительный удар», который он хранил в резерве для сторонников Дрейфуса, был подделкой майора Генри.

Major Henry, though under the nominal direction of Gonse, had become the real head of the Intelligence Office, where he quietly prepared a whole series of forgeries, designed, when the opportunity presented itself, to crush Picquart if he ever attempted to cause trouble. After having put at rest the mistrust of his former chief by pretended protestations of devotion, in June, 1897, he suddenly flung off his mask. Picquart, irritated at continually receiving missives from the agents of his former service, wrote a rather hasty note to Henry, in which he denounced "the lies and the mysteries" with which his pretended mission had been surrounded during the past six months. Henry, after having consulted his superiors, answered, declaring that as far as "mysteries" were concerned he knew only that the following facts had been established against Picquart by an "inquiry":
The opening of correspondence unconnected with the service. A proposal to two officers to testify, should such action be necessary, that a paper, registered as belonging to the service, and emanating from a well known person, had been seized in the mails – a reference to a remark made by Lauth to Picquart, that the "petit bleu" addressed to Esterhazy was lacking the regular stamp of the post office. The opening of a secret dossier, followed by disclosures. This letter, to which Picquart replied by a brief protest, opened his eyes; he understood the plot that was being hatched against him, the dangers which threatened him for having been too discerning. He asked for leave, went to Paris, and disclosed his affair to his old friend and comrade Leblois, a lawyer. Without revealing to Leblois any secret document, even the "petit bleu," he told him that he had discovered Esterhazy's crime and the innocence of Dreyfus; he authorized him, in case of necessity, to inform the government, but absolutely forbade him to apprise either the brother or the lawyer of Dreyfus. Leblois did not long remain the only recipient of the secret. A few days later chance brought him in contact with one of the few statesmen who had shown any sympathy with the researches of Matthew Dreyfus – the Alsatian Scheurer Kestner, former member of the Chamber of Deputies for Alsace and coworker with Gambetta, and now vice president of the Senate and one of the most justly esteemed men of the Republican party. Since 1895 Scheurer Kestner, induced by the deputy Ranc and by Matthew Dreyfus, had made some inquiries. In 1897 the friends of Dreyfus returned to the charge. Scheurer Kestner was surprised to find that all the so called moral proofs, the tales that were brought forward to explain the crime of Dreyfus, did not bear investigation. The expert Teyssonnières, sent to him by his friend and colleague Trarieux, former minister of justice, did not succeed in convincing him that the bordereau was in the writing of Dreyfus. In great distress, he went to tell his old comrade Billot of his suspicions; the general reassured him: a secret document discovered since the condemnation, at the moment of Castelin's interpellation, had removed all doubts; Billot related the substance of it to him without letting him see it. This "crushing blow," which he kept in reserve for the partisans of Dreyfus, was Major Henry's forgery.

Расследования Scheurer-Kestner

Шейрер Кестнер дошел до этого момента своего расследования, когда Леблой, с которым он познакомился за ужином, пришел к мысли обратиться к нему как к посреднику для спасения Дрейфуса, а вместе с ним и Пиккара. Посетив Шейрера Кестнера, Леблой рассказал ему все, что знал, и показал письма Гонсе. Шейрер Кестнер наконец убедился в правоте и поклялся посвятить себя защите невиновного (13 июля 1897 года). Однако он сильно затруднялся в выборе дальнейших действий. Леблой запретил ему упоминать имя Пиккара, а Пиккар – сообщать об этом семье Дрейфуса. В этом затруднении, вызванном первоначальной ошибкой Пиккара, Шейрер Кестнер избрал самую неудачную тактику: вместо того чтобы тихо собрать все документы и объединить усилия с Мэтью Дрейфусом, он допустил распространение слухов о своих убеждениях, тем самым поднял тревогу в штабе, предоставив ему время на подготовку, и позволил враждебной прессе дискредитировать его и ослабить силу его аргументов преждевременными и искаженными разоблачениями.

Тактика управления персоналом

Вскоре Бийо начал чувствовать беспокойство; он настоятельно просил своего "старого друга" не предпринимать ничего, не увидев его; то есть до окончания парламентских каникул. Шейрер-Кестнер, ничего не подозревая, дал ему слово, предоставив полную свободу действий защитникам Эстерхази. В то же время этот персонаж был тихо уволен с действительной службы. Бийо, который, как утверждается, считал его "негодяем, бродягой", возможно, даже сообщником Дрейфуса, яростно выступал против его возвращения в военное ведомство. 17 августа Эстерхази был отправлен в отставку "по временным немощам", но после этого оставалось предотвратить его "замену" Дрейфусом. Штаб не сомневался ни на минуту, что Шейрер-Кестнер планировал потребовать этой замены, поскольку тайная полиция Генри следила за Пиккаром до дома Леблоа, а затем за Леблоа до Шейрера-Кестнера. Даже полагали, что Шейрер-Кестнер был гораздо лучше осведомлен, чем было на самом деле. К середине октября в военном ведомстве состоялась встреча в преддверии предстоящей кампании Шейрера-Кестнера. Присутствовали Гонс, Генри, Лот, Дюпати де Клам; последний, хотя и не имел отношения к разведывательному управлению, был вызван туда как главный участник в осуждении Дрейфуса и, следовательно, был заинтересован в его поддержании больше, чем кто-либо другой. Гонс изложил заговор "евреев" по замене Дрейфуса Эстерхази, офицером сомнительной репутации, но которого тщательное расследование полностью оправдало в подозрении в измене: однако он был нервным человеком, и под ударом внезапного обвинения мог потерять голову, бежать или даже покончить с собой; а это означало бы катастрофу, войну и гибель. Эстерхази следовало предупредить, чтобы он не лишился рассудка. Но как это сделать? Было решено послать ему анонимное письмо, чтобы придать ему храбрости. Бийо возражал против этой затеи; однако, по-видимому, кто-то проигнорировал его возражение, поскольку Эстерхази получил (или притворился, что получил) письмо, подписанное "Эсперанс", предупреждающее его о том, что семья Дрейфусов, проинформированная неким полковником Пиккаром, намерена обвинить его в измене. Известно наверняка, что он поселился в Париже, навестил Шварцкоппена и сказал ему, что все потеряно, если тот (Шварцкоппен) не пойдет и не заявит мадам Дрейфус, что ее муж виновен; на негодующий отказ Шварцкоппена он пригрозил выстрелить себе в голову. В штабе Генри и Дюпати, сразу поняв намерения Бойсдеффра и Гонса, решили объединить усилия с Эстерхази. Хранитель архивов Грибелин инкогнито доставил Эстерхази письмо, назначив встречу в парке Монсури. Там, пока Генри (боясь, как он говорил, узнавания со стороны бывшего сослуживца) наблюдал, Дюпати, также замаскированный, сказал Эстерхази, что он, как известно, невиновен, и что его будут защищать при условии строгого выполнения инструкций, которые ему будут даны. После этой встречи Эстерхази, воодушевленный, пошел к Шварцкоппену и сказал ему, что штаб начинает кампанию в его защиту. Через неделю Шварцкоппена отозвали в Берлин; это было скрытое, но значимое признание, что "его человек попался". Тем временем Эстерхази, как и было согласовано, ежедневно получал инструкции от штаба. Каждый вечер с этого времени Грибелин приносил ему в Военный клуб программу на следующий день; Дюпати и Генри, чью связь с делом Эстерхази он вскоре узнал, встречались с ним несколько раз, то на кладбище Монмартр, то на мосту Александра III. Позже, когда эти встречи стали слишком опасными, они переписывались с ним через его любовницу, адвоката или кузена Кристиана. По инструкции Эстерхази написал Бийо, закончив письмо угрозой, что если его не защитят, он обратится к немецкому императору. Он написал в том же духе президенту республики, утверждая, что дама, впоследствии таинственно именуемая "завуалированной дамой", дала ему фотографию очень важного документа, который Пиккар получил в посольстве и который серьезно компрометировал высокопоставленных дипломатов. Это хвастовство было воспринято всерьез, и генерал Леклерк получил приказ в Тунисе допросить Пиккара о том, что он передал постороннему лицу – "завуалированной даме" – "документ спасения". Не получив ответа, Эстерхази в своем третьем письме (5 ноября) фактически приставил нож к горлу президента: украденный документ доказывал виновность Дрейфуса; если он его опубликует, это приведет к войне или унижению Франции. В этот раз они решили прислушаться к нему. Генералу Сосье было поручено допросить Эстерхази относительно "документа спасения"; он не смог получить от него никаких подробностей, но заставил его пообещать вернуть документ министру. 15 ноября (в день, когда Матвей Дрейфус написал свое доношение) документ был "возвращен" Сосье в тройном конверте, запечатанном гербом Эстерхази: "документ спасения", как его называл Эстерхази, был фотографией документа "подлый Д. …". Нет никаких доказательств того, что Эстерхази когда-либо держал его в руках. Бийо подтвердил получение через своего "шефа кабинета" генерала Торси. Благодаря этим наглым уловкам Эстерхази и его защитники в штабе обеспечили себе соучастие министра и президента республики, одновременно углубив компромат на Пиккара.

Billot soon began to feel uneasy; he conjured his "old friend" to do nothing without having seen him; that is to say, until the end of the parliamentary recess. Scheurer Kestner, without suspecting anything, gave him his word, leaving a clear field to Esterhazy's protectors. In the meantime this personage had been quietly dismissed from active service. Billot, who it is claimed looked upon him as "a scoundrel, a vagabond," perhaps even as the accomplice of Dreyfus, had indignantly opposed his readmission into the War Office. On 17 August Esterhazy was put on the retired list "for temporary infirmities"; but, that done, there remained the prevention of his being "substituted" for Dreyfus. That it was Scheurer Kestner's plan to demand this substitution, the Staff Office did not doubt for a moment, for Henry's secret police had followed Picquart to Leblois' house, and then Leblois to Scheurer Kestner's. It was even fancied that Scheurer Kestner was much more fully informed than was really the case. Toward the middle of October a meeting was held at the War Office, in anticipation of Scheurer Kestner's impending campaign. Gonse, Henry, Lauth, Du Paty de Clam, were all present; the last, although having nothing to do with the Intelligence Office, had been summoned to it as the principal worker in the condemnation of Dreyfus, and as interested therefore more than any one in maintaining it. Gonse set forth the plot "of the Jews" to substitute for Dreyfus Esterhazy, an officer of doubtful character, but whom a minute inquiry had cleared of all suspicion of treachery: who was, however, a nervous man, and who, under the blow of a sudden denunciation, might lose his head and take flight or even kill himself; and that would mean catastrophe, war, and disaster. Esterhazy must then be warned, to prevent him from going quite mad. But how was it to be done? It was decided to send him an anonymous letter in order that he might take courage. Billot objected to this proceeding; it seems, however, that somebody disregarded the objection, for Esterhazy received (or pretended to have received) a letter signed Espérance, warning him that the Dreyfus family, informed by a certain Colonel Picquart, intended to accuse him of treason. One fact is certain – that he settled in Paris, went to see Schwartzkoppen, and told him that all was lost if he (Schwartzkoppen) did not go and declare to Madame Dreyfus that her husband was guilty; on the indignant refusal of Schwartzkoppen he threatened to blow his brains out. At the Staff Office Henry and Du Paty, understanding at once the wishes of Boisdeffre and of Gonse, resolved to join forces with Esterhazy. The keeper of the records, Gribelin, went in disguise to take a letter to Esterhazy fixing a rendezvous in the park of Montsouris. There, while Henry (fearing, as he said, recognition by his former comrade) kept watch, Du Paty, who was also disguised, told Esterhazy that he was known to be innocent, and that he would be defended on condition that he conformed rigorously to the instructions that would be given to him. After this interview, Esterhazy went to Schwartzkoppen quite cheered up, and told him that the staff was entering into a campaign for his defense. A week later Schwartzkoppen had himself recalled to Berlin; it was the discreet but significant avowal that "his man was taken." Meanwhile, Esterhazy, as agreed upon, was receiving his daily instructions from the Staff Office. Every evening from this time on Gribelin brought to him at the Military Club the program for the next day; Du Paty and Henry, whose connection with the affair Esterhazy soon knew, saw him several times, sometimes at the Montmartre cemetery, sometimes on the Pont d'Alexandre III. Later on, when these meetings were considered too dangerous, they corresponded with him through the medium of his mistress, of his lawyer, or of his cousin Christian. Following instructions, Esterhazy wrote to Billot, ending his letter with the threat that if he were not defended he would apply to the German emperor. He wrote in the same strain to the president of the republic, claiming that a lady, afterward mysteriously referred to as the "veiled lady", had given him a photograph of a very important document which Picquart had acquired from an embassy and which seriously compromised persons of high diplomatic rank. This braggadocio was taken so seriously that General Leclerc received an order at Tunis to question Picquart on having given to an outsider – the "veiled lady" – the "document of deliverance." Receiving no answer, Esterhazy, in his third letter (5 November), virtually held the knife at the president's throat: the stolen document proved the rascality of Dreyfus; if he should publish it, it would be war or humiliation for France. This time they made up their minds to listen to him. General Saussier was charged with interrogating Esterhazy in regard to the "document of deliverance"; he obtained no details from him, but made him promise to send back the document to the minister. On 15 November (the day when Matthew Dreyfus wrote his denunciation) it was "restored" to Saussier in a triple envelope, sealed with Esterhazy's arms: the "document of deliverance," as Esterhazy called it, was a photograph of the document "canaille de D . ." There is nothing to prove that Esterhazy had ever had it in his hands. Billot acknowledged the receipt by the hand of his "chef de cabinet," General Torcy. By these barefaced stratagems Esterhazy and his defenders on the staff made certain of the complicity of the minister and of the president of the republic, while they compromised Picquart more deeply.

Телеграммы "Сперанца" и "Бланш"

С этими последними они перешли к дальнейшим мерам. В конце октября Бойсдеффр приказал генералу Леклерку, командующему оккупационным корпусом в Тунисе, отправить Пикарта на разведку к границе Триполи, откуда поступали сообщения о якобы собирающихся местных племенах. Это был опасный район, где погиб Морес; генерал Леклерк был удивлен приказом и, узнав от Пикарта о причине его опалы, запретил ему продвигаться дальше Габеса. Через несколько дней Пикарту пришлось оправдываться в обвинении в том, что он допустил кражу женщиной "документа о невиновности" Эстерхази. Затем, 11 и 12 ноября, он получил две телеграммы, одну за другой, следующего содержания: (1) «Арестуйте полубога; все раскрыто; дело очень серьезное. Сперанца». (2) «Доказано, что ‘синий’ был сфабрикован Жоржем. Бланш». Неясные намеки и имена в этих подделках были взяты из личной переписки Пикарта, которую просмотрели, и предназначались для создания впечатления, что Пикар причастен к какому-то заговору с целью освобождения Дрейфуса; под «полубогом», как утверждалось, подразумевался Шейер-Кестнер. Обе телеграммы, скопированные до отправки из Парижа, убедили Сюрете Женераль в том, что Пикар является вдохновителем заговора. Получив их, а затем анонимное письмо в том же стиле, Пикар подал жалобу генералу Бийо и попросил провести расследование об авторе этих подделок. В это время Шейер-Кестнер был обманут своим «старым другом» Бийо. 30 октября он провел долгую беседу с Бийо, на которой обвинил Эстерхази. Бийо заявил, что, несмотря на упорные расследования, никому не удалось найти доказательств против Эстерхази, но имеются неопровержимые доказательства против Дрейфуса. Шейер-Кестнер умолял его не доверять подозрительным документам и, наконец, дал ему две недели для честного и тщательного расследования, пообещав сам молчать в течение этого времени.

With the latter they proceeded to further measures. At the end of October Boisdeffre had ordered General Leclerc, commanding the corps of occupation in Tunis, to send Picquart to reconnoitre on the frontier of Tripoli, from which quarter pretended gatherings of the local tribes were reported. It was a dangerous region, where Morès had met his death; General Leclerc was astonished at the order, and, having heard from Picquart the cause of his disgrace, forbade him to go farther than Gabes. Some days later Picquart had to clear himself of the accusation of allowing a woman to purloin the "document of deliverance" of Esterhazy. Then, on 11 November and 12 November, he received one after the other two telegrams worded: (1) "Arrest the demigod; all is discovered; very serious affair. Speranza." (2) "It has been proved that the 'bleu' was forged by Georges. Blanche." The obscure allusions and the names in these forgeries were derived from Picquart's private correspondence, which had been looked through, and were intended to produce the impression that Picquart was in some plot to release Dreyfus; the "demigod," it was pretended, referred to Scheurer Kestner. The two telegrams, copied before they left Paris, had convinced the Séreté Générale that Picquart was the moving spirit in the plot. On receiving them, and afterward an anonymous letter in the same style, Picquart sent a complaint to General Billot, and asked that inquiries be made regarding the author of these forgeries. During this time Scheurer Kestner was being deceived by his "old friend" Billot. On 30 October he had a long conference with Billot, at which he accused Esterhazy. Billot declared that in spite of persistent investigations nobody had been able to find any proofs against Esterhazy, but that there were positive proofs against Dreyfus. Scheurer Kestner implored him to distrust suspicious documents, and finally gave him a fortnight in which to make an honest and thorough investigation, promising that he himself would not speak during that time.

Молчание Шейера-Кестнера

Он сдержал слово, а Билот – нет. За эти две недели не только полностью организовался сговор между штабом и предателем, но и пресса, получавшая ту или иную информацию от военного ведомства, открыто говорила о бесплодном визите Шейера Кестнера к Било и развернула настоящую бурю против "еврейского синдиката", который, чтобы опорочить армию, купил "подставное лицо" вместо Дрейфуса. Шейрер Кестнер, терпеливый, но глубоко огорченный этой бурей, продолжал настаивать на своей идее действовать исключительно через правительство. Он несколько раз встречался с Мелином, председателем совета, но Мелин отказался рассматривать его дело и посоветовал подать министру юстиции прямое прошение о пересмотре приговора. Это был неплохой совет. Согласно новому закону 1895 года, прошение о пересмотре, основанное на новом факте (обнаруженном после вынесения приговора), могло быть подано в Кассационный суд только хранителем печатей после консультации со специальной комиссией. Министр (Дарлан) не был против такого хода событий, и примечательно, что новые факты, которые впоследствии были признаны судом, в тот момент было легко установить, а именно – сходство почерка Эстерхази и почерка в бордеро, а также передача секретного досье судьям.

Сочетание Мэтью Дрейфуса и Шейера-Кестнера

Преследование такого курса также имело бы преимущество – изъятие дела из ведения военного суда и передачу его гражданским судьям, которые были менее предвзяты. Однако Шейрер-Кестнер не решился пойти этим путем, полагая, что его документы недостаточно полны. Официальные ноты министерства (6 и 9 ноября) изложили позицию, которую правительство твердо намеревалось занять – оно решило уважать "chose jugée" (res judicata, установленный судебный приговор). Что касается судебных разбирательств с целью добиться пересмотра дела, в уведомлении было добавлено, что капитан Дрейфус был "регулярно и справедливо" осужден – формула, которая вскоре стала любимой темой генерала Билло. Дело могло бы затянуться, если бы не случай. По просьбе семьи Дрейфуса Бернард Лазар подготовил вторую, более подробную брошюру, в которой собрал мнения большого числа французских и иностранных экспертов относительно почерка бордеро и почерка Дрейфуса. Однодушный вывод экспертов заключался в том, что почерки не совпадают; однако одни утверждали, что почерк бордеро выглядит естественным, другие же видели в нем подделку. Одновременно с публикацией этой брошюры Мэтью Дрейфус заказал листовки, воспроизводящие в факсимиле бордеро и письмо его брата, которые поступили в продажу. Одна из этих листовок попала в руки биржевого брокера Кастро, который поддерживал деловые отношения с Эстерхази; он сразу же узнал бордеро как почерк своего бывшего клиента и сообщил об этом Мэтью Дрейфусу. Тот поспешил к Шейреру-Кестнеру и спросил: "Это то же самое имя?" "Да", – ответил тот (11 ноября). Четыре дня они колебались, не зная, как поступить, Шейрер-Кестнер по-прежнему настаивал на соблюдении двухнедельного молчания, обещанного Бийо 31 октября. Тем временем пресса оказывала влияние на общественное мнение, публикуя сведения об истинном предателе и опровержения Эстерхази в "La Libre Parole" относительно заговора евреев и "X. Y." (Пиккара). В ночь на 15 ноября в письме министру войны, которое было немедленно опубликовано, Мэтью Дрейфус обвинил "графа" Вальсина Эстерхази в авторстве бордеро и в совершении измены, за которую был осужден его брат.

The pursuit of such a course would also have had the advantage of taking the matter out of the hands of military justice and of placing it in those of the civil judges, who were less prejudiced. However, Scheurer Kestner did not dare to pursue this course; he thought his documents not sufficiently complete. Official notes from the ministry (6 November and 9 November) stated the attitude which the government was resolved to take – it determined to respect the "chose jugée" (res judicata, the matter adjudicated). As for the legal proceedings to secure revision, the notice added that Captain Dreyfus had been "regularly and justly" condemned – a formula which soon became the burden of General Billot's song. Matters might still have dragged on had it not been for chance. At the instance of the Dreyfus family, Bernard Lazare had prepared a second and more detailed pamphlet, in which had been gathered the opinions of a large number of French and foreign experts upon the writing of the bordereau as compared with that of Dreyfus. The unanimous conclusion of these experts was that the handwritings were not identical; but while some of them maintained that the writing of the bordereau was natural, others saw in it a forgery. At the same time that this brochure was published, Matthew Dreyfus ordered handbills reproducing in facsimile the bordereau and a letter of his brother's, which were offered for sale. One of these handbills fell into the hands of a stockbroker, Castro, who had had business relations with Esterhazy; he immediately recognized the bordereau as the writing of his former client, and informed Matthew Dreyfus of the fact. The latter hastened to Scheurer Kestner and asked him: "Is that the same name?" "Yes," the latter replied (11 November). For four days they hesitated as to the course to pursue, Scheurer Kestner still persisting in keeping the fortnight's silence promised to Billot on 31 October. In the interim, by means of the press the public mind had been influenced by indications as to the real traitor and by counter declarations by Esterhazy in "La Libre Parole" concerning the conspiracy of the Jews and of "X. Y." (Picquart). On the night of 15 November, in a letter to the minister of war which was published at once, Matthew Dreyfus denounced "Count" Walsin Esterhazy as the writer of the bordereau and as the author of the treason for which his brother had been condemned.

Суд над Эстерхази

Поспешное обвинение Эстерхази со стороны Матвея Дрейфуса было тактической оплошностью, хотя, возможно, и неизбежной. Обвинить Эстерхази формально в измене, вменяемой Дрейфусу, а не просто в составлении бордеро (возможно, как розыгрыша или аферы) означало подвергнуть пересмотр дела 1894 года предварительному осуждению Эстерхази. С тем, как штаб и военное ведомство полностью выступили против Дрейфуса, военный суд, который Эстерхази немедленно потребовал, неизбежно превратился в фарс. Обвиняемому не только разрешили оставаться на свободе до предпоследнего дня, но и его покровители в штабе продолжали косвенно общаться с ним и диктовать ему ответы, а генерал, которому было поручено предварительное и судебное следствие, Жорж Габриэль де Пеллие, неизменно проявлял к нему дружелюбие и принимал без проверки все его выдумки. Убежденный в виновности Дрейфуса благодаря заверениям штаба и вскоре поддельным документам Анри, Пеллие изначально отказался изучать бордеро, по которому уже имелось "res judicata". Даже после официального приказа о возбуждении дела, потребовался запрос Шёрера-Кестнера в Сенате (7 декабря), чтобы добиться от генерала Бийо обещания представить все документы, включая знаменитое бордеро, для ознакомления. И в этот раз, как и несколько дней ранее в Палате депутатов (4 декабря), министр не упустил случая поклясться на своей совести в виновности Дрейфуса, тем самым оказав все влияние своего высокого положения на приговор будущих судей Эстерхази. Премьер Мелин, в свою очередь, вызвал аплодисменты, заявив, что «дела Дрейфуса не существует», а Палата в своем «ordre du jour» осудила «подстрекателей одиозной кампании, тревожившей общественную совесть».