Чехословакия: Социальная структура и уровень жизни в социалистический период.

Введение

Чехословакия, из всех стран Восточной Европы, вступила в послевоенную эпоху с относительно сбалансированной социальной структурой и справедливым распределением ресурсов. Несмотря на некоторую бедность, в целом это была страна относительно обеспеченных рабочих, мелких производителей, фермеров и значительного среднего класса. Почти половина населения находилась в классе среднего дохода. Именно эта сбалансированная и относительно процветающая Чехословакия провела национализацию и перераспределение доходов в большей степени, чем любая другая страна Восточной Европы. К середине 1960-х годов стали жаловаться, что выравнивание зашло слишком далеко. Различия в оплате труда между рабочими и служащими были ниже, чем в любой другой стране Восточной Европы. Более того, справедливое распределение доходов в конце 1970-х годов сочеталось с относительным благосостоянием. Наряду с Восточной Германией и Венгрией, Чехословакия на протяжении 1980-х годов пользовалась одним из самых высоких уровней жизни среди стран Варшавского договора. Даже в Чехословакии, где правящая партия последовательно стремилась к социалистическому равенству, "бесклассовое" общество оказалось весьма разнообразным. В середине 1980-х годов чехословацкие переписи населения разделили население на несколько профессиональных групп: рабочие, другие служащие, члены различных кооперативов (преимущественно сельскохозяйственных), мелкие фермеры, самозанятые ремесленники и специалисты, а также капиталисты. Из этих категорий наиболее разнообразной была группа "другие служащие", включавшая в себя всех – от низкоквалифицированных клерков до министров. Под "рабочими" понимались те, чья работа была преимущественно физической и производственной. Существовали известные различия, которые будут объяснены ниже, между:
рабочими (физическими или низкоквалифицированными служащими),
сельскохозяйственными работниками и
интеллигенцией (чья работа носит преимущественно умственный характер и требует более высокого образования).

Рабочие

В 1984 году рабочие составляли около половины экономически активного населения и являлись бенефициарами политики, направленной на поддержание уровня жизни людей. По мнению многих наблюдателей, внутренняя стабильность Чехословакии опиралась на негласный договор между рабочими и правящей КПЧ: относительная материальная обеспеченность в обмен на согласие с продолжением советского доминирования. Значительная часть жизни рабочего класса отражала усилия режима по повышению производительности труда, не допуская при этом крупных трудовых волнений. Практически полная занятость не облегчала эту задачу. В 1984 году работала почти половина населения. Около 85% женщин трудоспособного возраста были заняты (не считая находящихся в декретном отпуске), и почти 141 000 студентов университетов учились на очной форме. Для женщин трудоспособный возраст составлял от пятнадцати до пятидесяти четырех лет, а для мужчин – от пятнадцати до пятидесяти девяти лет. К концу 1970-х годов нехватка рабочей силы стала настолько острой, что чиновники призвали к активизации усилий по привлечению "внутренних резервов" рабочей силы, то есть частично инвалидов (почти треть из которых уже работала), студентов очной формы обучения и работников сельского хозяйства (в межсезонье). Добровольные бригады студентов и учеников обеспечивали сельскохозяйственную (уборочную) и другую рабочую силу в летние месяцы. В Чехословакии, как и в других социалистических странах, практически полная занятость часто маскировала неполную занятость. Значительное число людей работало на должностях, не соответствующих их квалификации. Это было обусловлено различными факторами: некоторые не желали переезжать в другие регионы страны в поисках работы; люди, считавшиеся политически и идеологически "неблагонадежными", часто вынуждены были соглашаться на низкоквалифицированный труд; а политически "благонадежные" занимали должности, для которых они были недостаточно подготовлены. На многих предприятиях вместо оптимизации деятельности и увольнения неэффективных сотрудников руководство просто переводило работников на другие должности или манипулировало статистикой занятости. Стремление партии избежать трудовых волнений, необходимость для руководителей предприятий выполнять (или хотя бы приближаться к) производственным квотам и повсеместная нехватка рабочей силы определяли социальную динамику на рабочих местах. Рабочие имели относительно стабильную занятость и доход, но не располагали достаточными потребительскими товарами для его реализации (уровень сбережений был чрезвычайно высоким). Кроме того, рабочие не имели существенного влияния на организацию труда; Ота Шик, известный экономический реформатор 1960-х годов, охарактеризовал чехословацкого рабочего как "отчужденного от производственного процесса, от плодов своего труда и от управления промышленными предприятиями". Жалобы рабочих менялись с годами по мере того, как рабочая сила становилась все более дефицитной. В 1950-х годах реальная заработная плата снижалась, что приводило к периодическим забастовкам. Денежная реформа 1953 года вызвала протесты и демонстрации в крупных промышленных центрах, переросшие в беспорядки. На протяжении всего десятилетия партийные лидеры жаловались на "профсоюзные" и "анархо-синдикалистские" настроения рабочих и их стремление "взять все, что можно". Арестованные во время демонстраций 1953 года были объявлены "буржуазными элементами в рабочей одежде". Во время Пражской весны 1968 года рабочие организовались в поддержку требований политической либерализации и более представительных профсоюзов. К концу 1970-х годов принудительные сверхурочные работы стали самой насущной проблемой для рабочих, за которой следовали плохие условия труда. Эти жалобы сопровождались последовательным противодействием привязке заработной платы к росту производительности труда. Рабочие чаще всего требовали соблюдения трудового кодекса, который ограничивал обязательные сверхурочные работы (максимальная рабочая неделя должна была составлять сорок шесть часов) и предусматривал правила охраны труда. Одним из решений проблемы нехватки рабочей силы был привлечение рабочей силы из других социалистических стран. Долгое время наибольший процент иностранных рабочих составляли поляки. Однако в конце 1970-х и начале 1980-х годов доля вьетнамских рабочих, привлеченных союзным правительством Социалистической Республики Вьетнам, быстро росла. К концу 1982 года в Чехословакии насчитывалось около 26 000 вьетнамских рабочих, что составляло около 0,3% от общей численности рабочих, включая учеников. Причины быстрого увеличения числа вьетнамских рабочих варьировались от заинтересованности чехословацкого правительства в обучении квалифицированных кадров для дружественной социалистической страны до погашения вьетнамского военного долга и избытка рабочей силы во Вьетнаме. Проблемы возникли по мере резкого увеличения числа вьетнамских рабочих и замены программы обучения вьетнамцев навыкам работы программой, основанной исключительно на тяжелом труде. Другие иностранные рабочие в Чехословакии прибывали из Кубы, Лаоса, Монгольской Народной Республики и Венгрии. Поляки и венгры обычно работали в приграничных районах своих стран. Большинство женщин в Чехословакии работали, что было обусловлено, с одной стороны, нехваткой рабочей силы, а с другой – социалистической верой в то, что занятость женщин является решением проблемы неравенства полов. Хотя женщины в Чехословакии имеют давнюю историю занятости (в 1930 году они составляли более трети рабочей силы), послевоенный рост занятости женщин был поистине впечатляющим. Четыре пятых работников, поступивших на работу с 1948 по 1975 год, были женщинами. К концу 1976 года около 87% женщин трудоспособного возраста имели работу; в 1984 году около 90% женщин репродуктивного возраста были заняты. В 1983 году женщины по-прежнему были сосредоточены в традиционных сферах женской занятости. Заработная плата женщин на протяжении всей социалистической эпохи отставала от заработной платы мужчин. Только 6–7% руководящих должностей среднего и высшего звена занимали женщины. Существует ряд факторов, объясняющих это продолжающееся неравенство.

In 1984 workers made up about one half of the economically active population and were beneficiaries of policies geared toward maintaining the people's standard of living. According to many observers, Czechoslovakia's internal stability rested on an unspoken bargain between workers and the ruling KSC: relative material security in return for acquiescence to continued Soviet domination. Much of working class life reflected the regime's efforts to increase labor productivity without precipitating major labor unrest. Virtually full employment did not make the task easier. In 1984, nearly half the population worked. Some 85% of working age women were employed (not including those on maternity leave), and there were almost 141,000 full time university students. Working age for women was from fifteen through fifty four, and for men it was from fifteen through fifty nine. By the end of the 1970s, the labor shortage was severe enough for officials to call for greater efforts to employ "internal reserves" of labor, i. e., the partially disabled (of whom nearly one third were already employed), full time students, and farmers (during agricultural off seasons). Voluntary brigades of students and apprentices supplied agricultural (harvest) and other labor during summer months. In Czechoslovakia, as in other socialist countries, virtually full employment often disguises underemployment. Large numbers of people work in positions below their qualifications. This is the result of different factors: some people are reluctant to move to other parts of the country to find work; politically and ideologically "objectionable" people must often turn to menial work; and politically "correct" people hold jobs for which they are not fully qualified. At many enterprises, instead of streamlining operations and dismissing employees whose job performance is unsatisfactory, managers merely shift workers to other positions or juggle employment statistics. The party's compulsion to avoid labor unrest, enterprise managers' need to meet (or at least approach) production quotas, and a pervasive shortage of labor define the social dynamics of the workplace. Workers have relatively secure employment and income but lack sufficient consumer goods to absorb their income (the rate of saving is extremely high). Nor do workers have a substantive role in organizing work; Ota Šik, noted economic reformer during the 1960s, characterized the Czechoslovak worker as "alienated from the production process, from the fruits of labor, and from the management of industrial enterprises." Workers' complaints have changed over the years as labor has become more scarce. In the 1950s real wages declined, resulting in periodic work stoppages. The 1953 currency reform sparked protests and demonstrations in major industrial centers that were little short of riots. Throughout the decade, party leaders complained about workers' "trade unionist" and "anarcho syndicalist" attitudes and their "take what you can" mentality. Those arrested in the 1953 demonstrations were denounced as "bourgeois elements dressed up in overalls." During the Prague Spring of 1968, workers organized to support demands for political liberalization and more representative trade unions. By the late 1970s, forced overtime had become the workers' most insistent complaint, followed by poor working conditions. These complaints were coupled with steadfast opposition to linking wages with gains in productivity. Workers most frequently called for compliance with the labor code, which limited compulsory overtime (the maximum workweek was supposed to be forty six hours) and provided for work safety regulations. One solution to the labor shortage was foreign manpower from fellow socialist nations. For a long time, Poles provided the largest percentage of foreign manpower. In the late 1970s and early 1980s, however, the proportion of Vietnamese workers, brought in by the allied government of the Socialist Republic of Vietnam, grew rapidly. By the end of 1982, there were approximately 26,000 Vietnamese workers in Czechoslovakia, about 0.3% of the total manual work force, including apprentices. Reasons given for the rapid expansion of the Vietnamese contingent ranged from the Czechoslovak government's interest in training qualified labor for a friendly socialist country, to repayment of Vietnamese war debt, to the labor surplus in Vietnam. Problems arose as the number of Vietnamese increased drastically and as a program of merely hard work replaced what was to have been a program for training the Vietnamese in work skills. Other foreigners who worked in Czechoslovakia came from Cuba, Laos, the Mongolian People's Republic, and Hungary. Poles and Hungarians generally worked in their respective border areas. Most women in Czechoslovakia worked, a reflection in part of the labor shortage and in part of the socialist belief that employment for women is the answer to inequality between the sexes. Although women in Czechoslovakia have had a long history of employment (they were over one third of the labor force in 1930), the postwar surge in female employment has been truly dramatic. Four fifths of the workers who entered the labor force from 1948 through 1975 were women. By the end of 1976, about 87% of working age women had jobs; in 1984 about 90% of women in their reproductive years were in the labor force. In 1983 women remained concentrated in the traditional fields of female employment. Women's salaries have lagged behind those of men throughout the socialist era. Only 6 to 7% of middle and upper management positions were held by women. A number of factors account for this continuing inequality.

Сельскохозяйственные работники

Сельское общество в 1980-х годах представляло собой сочетание кооперативов (приблизительно 73% сельскохозяйственной рабочей силы), государственных предприятий (18%) и частных хозяйств (9%). Это было кардинальным изменением по сравнению с Первой Республикой, с её политически активными фермерами среднего размера, мелкими землевладельцами и дифференцированной рабочей силой. Коллективизированное сельское хозяйство не испытывало недостатка в квалифицированных специалистах, но нет сомнений, что социалистический режим упорядочил сельскую жизнь. Различия сохранялись, но произошла значительная унификация. Коллективизация началась в 1949 году с принятием Закона об объединенных сельскохозяйственных кооперативах. КНС активно продвигала коллективизацию в начале 1950-х годов и вновь в конце десятилетия. Крупные землевладельцы, не желавшие вступать в кооперативы и осмелившиеся выразить протест, были заклеймены как "кулаки" и выселены без компенсации. Последующая критика была подавлена. К 1960 году, когда коллективизация была в основном завершена, 90% всей сельскохозяйственной земли находилось в государственной собственности – доля, которая постепенно увеличилась до 95% к 1985 году. В 1960-х, 1970-х и начале 1980-х годов число кооперативов сокращалось. Земля не возвращалась в частное владение, а происходила консолидация самих кооперативных предприятий. Фермеры пережили тяжелые времена в 1950-х годах: принудительная коллективизация лишила их собственности, а денежная реформа 1953 года уничтожила их сбережения. К началу 1960-х годов сельскохозяйственные рабочие трудились дольше, чем работники других отраслей, и получали в среднем на 15% меньше. В конце 1960-х и 1970-х годах доходы в сельском хозяйстве быстро росли. С середины 1970-х годов доходы членов кооперативов и промышленных рабочих стали сопоставимы. Улучшение было настолько значительным, что в опросе 1968 года более двух третей членов кооперативов предпочли коллективизированное сельскохозяйственное производство частному фермерству. Разрыв в уровне жизни между городом и деревней сократился в 1970-х годах. Государственные планировщики сосредоточились на улучшении сельских детских садов, уравнивании пенсий членов кооперативов и работников государственных предприятий с пенсиями других работников, а также на расширении сети медицинских, образовательных и торговых учреждений для сельских жителей. Велось активное строительство и реконструкция сельского жилья. Количество новых жилых единиц, предоставляемых членам кооперативов, резко возросло в 1960-х годах, а затем стабилизировалось, хотя и колебалось от года к году. Общее улучшение условий жизни коснулось не только сельскохозяйственных рабочих; в начале 1970-х годов более 40% всех промышленных рабочих проживали в сельской местности. Одним из результатов роста доходов и улучшения условий жизни в сельской местности стало повышение образовательного уровня сельскохозяйственной рабочей силы. Процент членов кооперативов со средним образованием увеличился в одиннадцать раз с 1960 по конец 1978 года, а процент членов с высшим образованием – в тринадцать раз.

Rural society in the 1980s was a combination of cooperatives (approximately 73% of the agricultural labor force), state farms (18%), and private farms (9%). This represented a dramatic change from the First Republic with its politically active middle sized farmers, small landholders, and differentiated labor force. Collectivized agriculture has not lacked occupational specialists, but there is no doubt that the socialist regime has streamlined rural society. Differences have persisted, but a dramatic leveling has taken place. Collectivization began in 1949 with the Unified Agricultural Cooperatives Act. The KSC pushed collectivization efforts early in the 1950s and again later in the decade. Large landholders unwilling to join cooperatives and unwise enough to demur were condemned as "kulaks" and evicted without compensation. Subsequent criticism was muted. By 1960, when collectivization was essentially complete, 90% of all agricultural land was in the state sector—a proportion that slowly increased to 95% in 1985. During the 1960s, 1970s, and early 1980s, the number of cooperatives declined. Land was not returned to private cultivation, but rather the cooperative enterprises themselves were consolidated. Farmers suffered through the 1950s: compulsory collectivization took their property, and the 1953 currency reform eradicated their savings. By the early 1960s, farm laborers worked longer than their nonagricultural counterparts and earned an average of 15% less. During the late 1960s and 1970s, agricultural earnings rose rapidly. Since the mid 1970s, the incomes of cooperative farm members and industrial workers have been comparable. So dramatic was the improvement that in a 1968 poll more than two thirds of cooperative farm members preferred collectivized agricultural production to private farming. The disparity between urban and rural living conditions narrowed in the 1970s. Government planners focused on improving rural day care facilities; bringing cooperative and state farm pensions to parity with those of other workers; and increasing the medical, educational, and shopping facilities available to rural dwellers. There was significant construction and renovation of rural housing. The number of new housing units available to cooperative members rose dramatically in the 1960s and then leveled off, although the number fluctuated from year to year. The general improvement in the amenities did not benefit agricultural workers alone; in the early 1970s, over 40% of all industrial workers lived in the countryside. One result of increased incomes and improved rural living conditions was a rise in the educational level of the agricultural labor force. The percentage of cooperative members with a secondary school education increased elevenfold from 1960 to the end of 1978, and that of members with a university degree increased thirteenfold.

Техническая интеллигенция

В середине 1980-х годов техническая интеллигенция занимала неоднозначное положение в иерархии принятия решений. С одной стороны, их работа часто требовала значительных технических знаний; с другой стороны, принятие решений во всех секторах имело политическую составляющую при коммунистическом правлении. Техническая интеллигенция должна была согласовывать требования технической эффективности с требованиями политической ортодоксии. С точки зрения KSC, проблема заключалась в обеспечении политически благонадёжного корпуса технических экспертов:

На протяжении 1970-х годов среди технической интеллигенции преобладали те, кто был отобраны за политическую лояльность (а не за подготовку или опыт). Когда партийный функционер не справлялся с обязанностями своей должности, обычно обращались за помощью к техническому эксперту (даже если он не был членом партии). Представители жёсткой линии KSC последовательно блокировали попытки восстановить в должности реформаторских руководителей, отстранённых после 1968 года. Требования к более эффективному управлению и периодические "аттестации" руководящего состава сопровождались изменениями в рядах технической интеллигенции. В 1980 году федеральный министр финансов Леопольд Лер предложил, что невыполнение производственных планов будет отражаться на премиях, выплачиваемых руководству, и даже намекнул на возможность увольнения менеджеров за некомпетентность. Официальные органы прилагали сознательные усилия, чтобы дать понять руководителям, что простого политического послушания – достаточного для сохранения работы в начале 1970-х годов – в 1980-х годах будет недостаточно без эффективности производства.

Творческая интеллигенция

Что касается творческой интеллигенции страны, то захват КСК ознаменовал эру сталинского социалистического реализма в чехословацком искусстве. Это было движение с сильными оттенками русского шовинизма и глубокой антизападной предвзятости, проявлявшейся в готовности осудить все, что хоть отдаленно напоминало космополитизм, как буржуазное, декадентское или и то, и другое. Похоже, что страна, подарившая миру Швейка, оказалась особенно неподходящей почвой для социалистического реализма. Слепой оптимизм в сочетании с революционным пылом – ключевые компоненты этой «эстетики», изображающей жизнь такой, какой она должна быть согласно марксистской теории, а не такой, какая она есть на самом деле. В 1949 году КСК на своем IX съезде партии издала «директивы для новой социалистической культуры». Съезд заявил, что «литературное и художественное творчество является важным фактором идеологического и культурного возрождения в нашей стране и призвано играть большую роль в социалистическом воспитании масс». Некоторые виды искусства сохранили свои традиции на протяжении всей этой эпохи. Театральные постановки опирались на классический репертуар. Чешские кинематографисты использовали антинацистские сюжеты Второй мировой войны для создания произведений, получивших всемирное признание в 1960-х годах. Это была и остается безопасная тема. Но писатели постоянно вызывали тревогу у властей. Чиновники режима Новотного периодически обвиняли их в «беспринципном либерализме». Тем, кому был запрещен труд, писали, как говорили, «в стол»; некоторые, как Новомеский, были приговорены к длительным срокам заключения. В 1970-х годах политика режима в отношении творческой интеллигенции характеризовалась стремлением контролировать творческую деятельность в сочетании с активной паранойей. Эта политика продолжалась и в 1980-х годах. Мотивы цензоров в поиске антисоциалистических настроений порой было трудно понять. Карел Готт, популярный певец, записал песню, изображающую разговор между случайным любовником и его возлюбленной, которая была запрещена к трансляции по радио и телевидению. Официальные лица сочли слова «Я подброшу монетку, когда ты спросишь, искренен ли я или нет, когда говорю, что люблю тебя» оскорбительными для чехословацкой валюты. Художники и писатели состояли в своих профессиональных организациях. Не состоящие в них могли заниматься своим искусством, пока оставались лояльными режиму. Музыканты и певцы сталкивались с дополнительными ограничениями. В частности, режим считал личный образ жизни многих членов популярных музыкальных групп слишком далеким от социалистических идеалов и подвергал их серьезным преследованиям. Писатели подверглись наибольшим репрессиям. Для исключенных, за редкими исключениями, официальные издательства были закрыты. Тем временем три писательских союза (чехословацкий, чешский и словацкий), и особенно Союз писателей Чехии, приступили к подготовке нового поколения писателей, которые, если и не были полностью преданы социализму, то по крайней мере были старательно аполитичны. В середине и конце 1970-х годов наступила некоторая оттепель: власти разрешили исключенным писателям отречься от своих взглядов и, после надлежащей самокритики, снова публиковаться. Для тех, кто не воспользовался этой возможностью, выбор был невелик. К концу десятилетия правительство усилило усилия по предотвращению публикации чехословацких авторов за рубежом. Писатели, желавшие успешно публиковаться на родине, придерживались безопасных тем: научной фантастики, романов о Второй мировой войне, фэнтези и детской литературы – всех неконфликтных, в основном аполитичных жанров. Сложный бюрократический аппарат контролировал цензуру на родине. Наиболее важным фактором было то, был ли писатель исключен из КСК или просто вычеркнут из списков членов. Существовали различные виды и степени запретов: некоторые писатели могли переводить, но не писать, другие могли писать пьесы, но ничего больше, и так далее. Запрещенные писатели иногда могли публиковать свои работы, если «подставное лицо» брало на себя авторство. Поскольку «нормализация» в Словакии была характерно более мягкой, писатели иногда могли публиковать работы в Братиславе, которые пражские цензоры считали неприемлемыми. Это также отчасти объяснялось тем, что министр культуры Словакии сам был писателем.

As for the country's creative intelligentsia the KSC takeover ushered in the era of Stalinist socialist realism in Czechoslovakia's arts. It was a movement with strong overtones of Russian chauvinism and a deep anti Western bias evident in a readiness to denounce anything remotely cosmopolitan as bourgeois, decadent, or both. One suspects that the country that had given world literature Švejk was particularly unpromising ground for Socialist Realism. A blind optimism coupled with revolutionary fervor are the key components of this "aesthetic," portraying life as it should be according to Marxist theory, rather than as it actually is. In 1949, the KSC at its Ninth Party Congress issued "directives for new socialist culture." The congress declared that "literary and artistic production is an important agent of the ideological and cultural rebirth in our country, and it is destined to play a great role in the socialist education of the masses." Some arts maintained their tradition of excellence throughout the era. Theater productions relied on the classics for their repertoire. Czech filmmakers relied on anti Nazi, World War II plots to produce works of world renown in the 1960s. This was and has continued to be a safe topic. But writers were a perennial source of consternation for the authorities. Officials of the Novotny regime periodically denounced them for "unprincipled liberalism." Those placed under interdict wrote, as the phrase went, "for the drawer"; some, like Novomesky, were sentenced to long prison terms. In the 1970s, the regime's policies toward the creative intelligentsia were characterized by a compulsion to control creative activity, coupled with an active paranoia. These policies continued into the 1980s. What motivated censors in ferreting out antisocialist sentiments was sometimes difficult to fathom. Karel Gott, a popular male singer, recorded a song portraying a conversation between a casual lover and his sweetheart that was banned from radio and television. Officialdom found the lyrics "I'll flip a coin when you ask if I'm sincere or not when I say I love you" to be insulting to Czechoslovak currency. Artists and writers belonged to their own professional organizations. Nonmembers could practice their art as long as they were loyal to the regime. Musicians and singers faced further constraints. In particular, the regime found the personal habits of many members of popular musical groups too divergent from socialist ideals and subjected them to considerable harassment. Writers endured the greatest repression. For the purged, with limited exceptions, official publishing outlets were closed. In the meantime, the three writers' unions (Czechoslovak, Czech, and Slovak), and especially the Czech Writers' Union, set about grooming a younger generation of writers who, if not overwhelmingly devoted to socialism, were at least assiduously apolitical. In the middle to late 1970s, there was a semithaw: the authorities permitted purged writers to recant and, after a proper measure of self criticism, publish again. For those who did not avail themselves of this chance, options were indeed limited. By the end of the decade, the government had stepped up efforts to keep Czechoslovak authors from publishing abroad. Those writers who wished to publish successfully at home kept to safe territory—science fiction, World War II novels, fantasy, and children's literature—all noncontroversial, basically apolitical genres. A complicated bureaucratic apparatus governed censorship at home. The most critical variable was whether a writer had been expelled from the KSC or simply dropped from its membership lists. There were various kinds and degrees of interdiction: some writers could translate but not write, others could write plays but nothing else, and so forth. Banned writers could sometimes publish their work if a "cover person" assumed authorship. Because "normalization" was characteristically milder in Slovakia, writers were sometimes able to publish works in Bratislava that the Prague censors found unacceptable. This was also partly because the Slovak minister of culture was himself a writer.

Ассоциации

Исторически, право на создание объединений было впервые завоевано в 1848 году, хотя Габсбурги, осознав, что они открыли ящик Пандоры в своей многонациональной империи, вскоре после этого отменили его. Чешские земли вернули себе эту свободу в 1867 году. Венгры, однако, оказали более активное сопротивление попыткам словаков организоваться. Но словацкие эмигранты создавали организации повсюду, куда бы они ни отправились, и эти объединения агитировали за включение Словакии в состав Первой республики. В 1948 году в Чехословакии насчитывалось от 6000 до 7000 клубов и обществ; они давно были неотъемлемой частью общественной жизни и национальных устремлений. Закон 1951 года предоставил Министерству внутренних дел юрисдикцию над объединениями, и к 1960-м годам существовало лишь несколько сотен обществ. Право на создание объединений было ограничено, а сами объединения находились под строгим контролем КПЧ. Культурные организации действовали под официальным покровительством. Особенно поощрялись общества дружбы: болгарские, польские или венгерские чехословацкие общества дружбы могли легко получить официальное одобрение. Режим особенно благоприятствовал Чехословацкой советской Лиге Дружбы, хотя ее рядовой состав сократился в результате всплеска антисоветских настроений после вторжения в 1968 году. Официально поддерживались "Кружки творчества" и "Дома просвещения". Культурные общества для немецких или венгерских меньшинств были допустимы, но религиозные организации сталкивались со значительно большими ограничениями. Любое объединение, которое могло бы играть роль в политике или экономике (которое, однако, даже отдаленно могло быть истолковано как угроза доминированию КПЧ), было исключено. Пражская весна усилила эту манию контроля над объединениями. Потенциал реформаторского движения нигде не представлял большей угрозы для гегемонии партии, чем в настойчивых требованиях населения к более представительным организациям во всех сферах жизни. Тот факт, что членство в КПЧ было недостаточно представлено в руководстве этих организаций, избранном народом, подтвердил худшие опасения консерваторов: это было реформаторское движение, народные проявления которого было бы трудно контролировать. Реакцией режима стало дальнейшее ограничение деятельности объединений.

Historically, the right to form associations was first won in 1848, although the Habsburgs, realizing that they had opened a Pandora's box in their ethnically diverse empire, revoked it soon thereafter. The Czech lands regained this freedom in 1867. The Hungarians, however, offered more concerted opposition to Slovak efforts to organize. But Slovak emigres formed organizations wherever they went, and these associations agitated for Slovakia's inclusion in the First Republic. In 1948 there were 6,000 to 7,000 clubs and societies in Czechoslovakia; these had long been integral to social life and national aspirations. A 1951 law gave the Ministry of Interior jurisdiction over associations, and in the 1960s there were only a few hundred societies still in existence. The right to form associations was limited, and the associations themselves were under strict KSC control. Cultural organizations operated under official auspices. Friendship leagues were particularly encouraged: Bulgarian , Polish , or Hungarian Czechoslovak friendship societies could easily receive official approval. The regime particularly favored the Czechoslovak Soviet Friendship League, though its rank and file membership declined as a result of a surge of anti Soviet sentiment after the 1968 invasion. There was official sponsorship for "Circles of Creativity" and "Houses of Enlightenment." Cultural societies for German or Hungarian minorities were acceptable, but religious organizations faced significantly greater restrictions. Any association that might play a role in politics or the economy (that could however remotely or tenuously be construed to threaten KSC domination) was out of the question. The Prague Spring reinforced this mania for control over associations. The reform movement's potential was nowhere more threatening to the hegemony of the party than in the population's persistent demands for more truly representative organizations in every area of life. That the KSC membership was underrepresented in the popularly elected leadership of such organizations confirmed the conservatives' worst suspicions: this was a reform movement whose popular manifestations would prove difficult to control. The regime's response was to restrict associations still more.