Древнегреческие даймоны: кто они? Узнайте о духах, божествах и олицетворениях судьбы в мифологии Древней Греции. Происхождение и значение слова "даймон".
Сравнивайте с английским: нажмите на абзац — оригинал откроется в окне. Кнопка EN под абзацем показывает его прямо в тексте.
Содержание
Введение
Малое божество или персонифицированное абстрактное понятие в классической греческой мифологии.
Lesser divinity or personified abstract concept in classical Greek mythology
В древнегреческом языке: δαίμων, произносится как daimon или daemon (означает «бог», «богоподобный», «сила», «судьба»), изначально относилось к низшему божеству или направляющему духу, такому как даймоны древнегреческой религии и мифологии, а также поздней эллинистической религии и философии. Слово происходит от протоиндоевропейского *daimon «раздающий (удачи или судьбы)», от корня *da «делить». Согласно словарю Лидделла и Скотта (запись δαίμων), даймоны могли рассматриваться как души людей золотого века, выступающие в роли покровительствующих божеств. См. также даймоническое: религиозное, философское, литературное и психологическое понятие.
The Ancient Greek: δαίμων, pronounced daimon or daemon (meaning "god", "godlike", "power", "fate"), originally referred to a lesser deity or guiding spirit such as the daimons of ancient Greek religion and mythology and of later Hellenistic religion and philosophy. The word is derived from Proto Indo European daimon "provider, divider (of fortunes or destinies)," from the root *da "to divide". Daimons were possibly seen as the souls of men of the golden age acting as tutelary deities, according to entry δαίμων at Liddell & Scott. See also daimonic: a religious, philosophical, literary and psychological concept.
Описание
Деймоны — это низшие божества или духи, часто воплощения абстрактных понятий, существа той же природы, что и смертные и боги, подобные призракам, хтоническим героям, духам-покровителям, силам природы или самим божествам (см. «Пир» Платона). Согласно мифу Гесиода, "великие и могущественные фигуры должны были почитаться после смерти как даймоны", но, например, беды, выпущенные Пандорой, – это смертоносные божества, керы, а не даймоны. Даймоны почитаемых героев локализовались посредством возведения святилищ, чтобы они не скитались беспокойно, и считалось, что они даруют защиту и благополучие тем, кто оказывает им почтение. Использование слова daimōn в оригинальном греческом тексте Нового Завета привело к тому, что это греческое слово стало применяться к иудео-христианскому понятию злого духа уже к началу II века нашей эры.
Daimons are lesser divinities or spirits, often personifications of abstract concepts, beings of the same nature as both mortals and deities, similar to ghosts, chthonic heroes, spirit guides, forces of nature, or the deities themselves (see Plato's Symposium). According to Hesiod's myth, "great and powerful figures were to be honoured after death as a daimon " but, for example, the ills released by Pandora are deadly deities, keres, not daimones. The daimones of venerated heroes were localized by the construction of shrines, so as not to wander restlessly, and were believed to confer protection and good fortune on those offering their respects. The use of daimōn in the New Testament's original Greek text caused the Greek word to be applied to the Judeo Christian concept of an evil spirit by the early second century AD.
В мифологии и философии
Использование Гомером слов theoí (θεοί, "боги") и daímones (δαίμονες) указывает на то, что, несмотря на различия, они схожи по своей природе. Более поздние авторы развили различие между ними. В "Кратиле" Платон высказывает предположение, что слово daimōn (δαίμων, "божество") является синонимом daēmōn (δαήμων, "знающий или мудрый"); однако, вероятнее всего, оно связано с глаголом daiō (δαίω, "делить, распределять судьбы, определять участь").
Homer's use of the words theoí (θεοί, "gods") and daímones (δαίμονες) suggests that, while distinct, they are similar in kind. Later writers developed the distinction between the two. Plato in Cratylus speculates that the word daimōn (δαίμων, "deity") is synonymous to daēmōn (δαήμων, "knowing or wise"); however, it is more probably daiō (δαίω, "to divide, to distribute destinies, to allot").
Сократ
В «Симпозиуме» Платона жрица Диотима учит Сократа, что любовь — это не божество, а скорее «великий даймон» (202d). Она продолжает объяснять, что «все даимóническое находится между божественным и смертным» (202d–e), и описывает даимонов как «толкующих и переносящих человеческие вещи к богам и божественные вещи к людям; моления и жертвы снизу и предписания и воздаяния сверху» (202e). В «Апологии Сократа» Платона Сократ утверждал, что у него есть даимóнион (буквально «божественное нечто»), которое часто предупреждало его — в форме «голоса» — о возможных ошибках, но никогда не указывало, что делать. Однако платоновский Сократ никогда не называет даимóнион даимоном; он всегда упоминается как безличное «нечто» или «знамение». Кажется, этим термином он указывает на истинную природу человеческой души, на его новообретённое самосознание. Пол Шори рассматривает даимóнион не как вдохновение, а как «своего рода духовную осмотрительность, удерживающую Сократа от любого поступка, противоречащего его истинным моральным и интеллектуальным интересам». Относительно обвинения, предъявленного Сократу в 399 году, Платон предположил: «Сократ поступает неправильно, потому что не верит в богов, в которых верит город, но вводит других даимóнических существ». Буркерт отмечает, что «особое существо наблюдает за каждым человеком, даймон, который получает человека при рождении по жребию — это идея, которую мы находим у Платона, несомненно, из более ранней традиции. Знаменитая, парадоксальная поговорка Гераклита уже направлена против такого взгляда: «Характер для человека — его даймон». Буркерт утверждает, что в «Симпозиуме» Платон «заложил основу», которая сделала бы практически невозможным представить даймона иначе, чем в связи с Эросом, который не является ни богом, ни смертным, но посредником между ними, а также с его метафизической доктриной о бестелесной, чистой актуальности, энерге́ей, тождественной ее реализации: «мышление о мышлении», но́эзис но́эзеос — это самое благословенное существование, высший источник всего. «Это и есть бог». От этого принципа зависит и небо, и космос. Высшее, лучшее — едино; но для движения планет необходимо предположить множество неподвижных двигателей. В монотеизме разума философские спекуляции достигли конечной точки. То, что даже это является самопроекцией человека, мыслящего философа, не было осознано в древней философии. У Платона прослеживается тенденция к апофеозу нуса. Ему нужна близость и доступность божественного, которую не могут предложить ни звезды, ни метафизические принципы. Здесь возникло имя, чтобы заполнить пробел, имя, которое всегда обозначало непостижимую, но всё же присутствующую деятельность высшей силы, — даймон. В архаический или раннеклассический период даймон был демократизирован и интернализирован для каждого человека, которому он служил для руководства, мотивации и вдохновения, как обладатель добрых духов. Аналогично, в первом веке римский императорский культ начался с почитания гения или нумена Августа, различие между которыми со временем стерлось.
In Plato's Symposium, the priestess Diotima teaches Socrates that love is not a deity, but rather a "great daimōn" (202d). She goes on to explain that "everything daimōnion is between divine and mortal" (202d–e), and she describes daimōns as "interpreting and transporting human things to the gods and divine things to men; entreaties and sacrifices from below, and ordinances and requitals from above " (202e). In Plato's Apology of Socrates, Socrates claimed to have a daimōnion (literally, a "divine something") that frequently warned him—in the form of a "voice"—against mistakes but never told him what to do. The Platonic Socrates, however, never refers to the daimonion as a daimōn; it was always referred to as an impersonal "something" or "sign". By this term he seems to indicate the true nature of the human soul, his newfound self consciousness. Paul Shorey sees the daimonion not as an inspiration but as "a kind of spiritual tact checking Socrates from any act opposed to his true moral and intellectual interests." Regarding the charge brought against Socrates in 399, Plato surmised "Socrates does wrong because he does not believe in the gods in whom the city believes, but introduces other daemonic beings " Burkert notes that "a special being watches over each individual, a daimōn who has obtained the person at his birth by lot, is an idea which we find in Plato, undoubtedly from earlier tradition. The famous, paradoxical saying of Heraclitus is already directed against such a view: 'character is for man his daimon. Burkert states that in the Symposium, Plato has "laid the foundation" that would make it all but impossible to imagine the daimon in any other way with Eros, who is neither god nor mortal but a mediator in between, and his metaphysical doctrine of an incorporeal, pure actuality, energeia identical to its performance: ‘thinking of thinking’, noesis noeseos is the most blessed existence, the highest origin of everything. ‘This is the god. On such a principle heaven depends, and the cosmos.’ The highest, the best is one; but for the movement of the planets a plurality of unmoved movers must further be assumed. In the monotheism of the mind, philosophical speculation has reached an end point. That even this is a self projection of a human, of the thinking philosopher, was not reflected on in ancient philosophy. In Plato there is an incipient tendency toward the apotheosis of nous. He needs a closeness and availability of the divine that is offered neither by the stars nor by metaphysical principles. Here a name emerged to fill the gap, a name which had always designated the incomprehensible yet present activity of a higher power, daimon. In the Archaic or early Classical period, the daimon had been democratized and internalized for each person, whom it served to guide, motivate, and inspire, as one possessed of such good spirits. Similarly, the first century Roman imperial cult began by venerating the genius or numen of Augustus, a distinction that blurred in time.