Татиан Адиабенский: Жизнь и учение сирийского богослова II века.

Введение

Сирийский христианский писатель и богослов 2-го века Татиан Адиабенский, или Татиан Сирийский, или Татиан Ассирийский, (/'teɪʃən/, /'iːən/; Tatianus; Τατιανός; ок. 120 – ок. 180 гг. н.э.) был ассирийским христианским писателем и богословом 2-го века. Наиболее значительным трудом Татиана является «Диатессарон» – парафраз или «гармония» четырех Евангелий, который до V века служил стандартным текстом четырех Евангелий в сирийскоязычных церквях, после чего уступил место четырем отдельным Евангелиям в версии Пешитта.

Жизнь

О дате и месте его рождения известно немногое, кроме того, что Татиан сообщает о себе в своей "Орации к грекам", глава xlii (Прежденикейские отцы, ii. 81–82): он родился в "земле ассирийцев". В научном сообществе принято считать, что он умер около 185 года н.э., возможно, в Адиабене. Он отправился в Рим, где впервые познакомился с христианством. Во время длительного пребывания в Риме, по его собственным словам, его неприязнь к языческим культам вызвала глубокие размышления о религиозных вопросах. Он писал, что благодаря Ветхому Завету он убедился в несостоятельности язычества. Он принял христианство и стал учеником Иустина Мученика. В этот период христианские философы соперничали с греческими софистами. Подобно Иустину, Татиан открыл в Риме христианскую школу. О жизни Тациана после смерти Иустина в 165 году н.э. известно немного. Ириней отмечает (Haer., I., xxviii. 1, Прежденикейские отцы, i. 353), что после смерти Иустина он был изгнан из церкви за свои энкратические (аскетические) взгляды, а также за то, что был последователем гностического лидера Валентина. Евсевий упоминает о вере в то, что Татиан основал секту энкратитов. Очевидно, что Татиан покинул Рим, возможно, чтобы некоторое время пожить в Греции или Александрии, где он мог обучать Климента Александрийского. Эпифаний сообщает, что Татиан основал школу в Месопотамии, влияние которой распространилось до Антиохии в Ассирии и ощущалось в Киликии и особенно в Писидии. Раннее развитие ассирийской церкви позволяет судить об отношении Тациана к практической жизни. Так, для Афрахата крещение предполагает принятие обета, в котором катехумен обещает безбрачие. Это свидетельствует о прочном укоренении взглядов Тациана в Ассирии и подтверждает предположение, что Татиан был миссионером в странах вокруг Евфрата.

Сочинения

Его Oratio ad Graecos (Орация к грекам) осуждает язычество как бесполезное и восхваляет разумность и высокую древность христианства. Уже Евсевий хвалил Тациана за его рассуждения о древности Моисея и еврейского законодательства, и именно благодаря этому хронологическому разделу его "Орация" не была подвергнута всеобщему осуждению. Другим его крупным трудом был Диатессарон – «гармония», или синтез четырех Евангелий Нового Завета в единое повествование о жизни Иисуса. Ефрем Сирин называл его Evangelion da Mehallete («Евангелие смешанное»), и он был практически единственным текстом Евангелия, использовавшимся в Ассирии в III и IV веках. В середине V века Диатессарон был заменен в тех ассирийских церквях, которые его использовали, четырьмя оригинальными Евангелиями. Раббула, епископ Эдесский, повелел священникам и диаконам следить за тем, чтобы в каждой церкви имелась копия отдельных Евангелий (Evangelion da Mepharreshe), а Феодорит, епископ Кирский, изъял из церквей своей епархии более двухсот экземпляров Диатессарона. Сирийский Синайский манускрипт Евангелий был создан между 411 и 435 годами нашей эры в результате его указа. Сохранилось несколько редакций Диатессарона. Самая ранняя, относящаяся к восточной семье редакций, сохранилась в Комментарии Ефрема к труду Тациана, который сам сохранился в двух версиях: армянский перевод, сохранившийся в двух экземплярах, и копия оригинального сирийского текста Ефрема конца V – начала VI века, отредактированная Луи Лелуаром (Париж, 1966). Среди других переводов имеются переводы на арабский, персидский и древнегрузинский языки. Фрагмент повествования о Страстях, найденный в руинах Дура-Европоса в 1933 году, ранее считался принадлежащим Диатессарону, но более поздние научные оценки не связывают его напрямую с трудом Тациана. Самым ранним представителем западной семьи редакций является латинский Фулденский кодекс, написанный по просьбе епископа Виктора Капуанского в 545 году нашей эры. Хотя текст явно зависит от Вульгаты, порядок отрывков отчетливо соответствует расположению, установленному Тацианом. Влияние Тациана можно обнаружить гораздо раньше в таких латинских рукописях, как Древнелатинский перевод Библии, в сохранившихся сочинениях Новата и в Римской антифоне. После Кодекса Фулденского, похоже, что представители западной семьи вели скрытое существование, появляясь на протяжении веков в древневерхненемецком переводе (ок. 830 г.), голландском (ок. 1280 г.), венецианской рукописи XIII века и среднеанглийской рукописи 1400 года, принадлежавшей некогда Сэмюэлю Пепису. В утраченном сочинении «О совершенстве согласно учению Спасителя» Тациан определяет брак как символ привязанности плоти к преходящему миру и приписывает «изобретение» брака дьяволу. Он различает ветхого и нового человека; ветхий человек – это закон, а новый человек – Евангелие. Среди других утраченных сочинений Тациана – труд, написанный до "Орации к грекам", в котором противопоставляется природа человека природе животных, и "Книга проблем" (Problematon biblion), целью которой было представить сборник туманных библейских изречений.

His Oratio ad Graecos (Address to the Greeks) condemns paganism as worthless, and praises the reasonableness and high antiquity of Christianity. As early as Eusebius, Tatian was praised for his discussions of the antiquity of Moses and of Jewish legislation, and it was because of this chronological section that his Oratio was not generally condemned. His other major work was the Diatessaron, a "harmony" or synthesis of the four New Testament Gospels into a combined narrative of the life of Jesus. Ephrem the Syrian referred to it as the Evangelion da Mehallete ("The Gospel of the Mixed"), and it was practically the only gospel text used in Assyria during the 3rd and 4th centuries. In the mid 5th century the Diatessaron was replaced in those Assyrian churches that used it by the four original Gospels. Rabbula, Bishop of Edessa, ordered the priests and deacons to see that every church should have a copy of the separate Gospels (Evangelion da Mepharreshe), and Theodoret, Bishop of Cyrus, removed more than two hundred copies of the Diatessaron from the churches in his diocese. The Syriac Sinaitic manuscript of gospels was produced in between AD 411 and 435 as a result of his edict. A number of recensions of the Diatessaron are extant. The earliest, part of the Eastern family of recensions, is preserved in Ephrem's Commentary on Tatian's work, which itself is preserved in two versions: an Armenian translation preserved in two copies, and a copy of Ephrem's original Syriac text from the late 5th/early 6th century, which has been edited by Louis Leloir (Paris, 1966). Other translations include translations made into Arabic, Persian, and Old Georgian. A fragment of a narrative about the Passion found in the ruins of Dura Europos in 1933 was once thought to have been from the Diatessaron, but more recent scholarly judgement does not connect it directly to Tatian's work. The earliest member of the Western family of recensions is the Latin Codex Fuldensis, written at the request of bishop Victor of Capua in 545 AD. Although the text is clearly dependent on the Vulgate, the order of the passages is distinctly how Tatian arranged them. Tatian's influence can be detected much earlier in such Latin manuscripts as the Old Latin translation of the Bible, in Novatian's surviving writings, and in the Roman Antiphony. After the Codex Fuldensis, it would appear that members of the Western family led an underground existence, popping into view over the centuries in an Old High German translation (c. 830), a Dutch (c. 1280), a Venetian manuscript of the 13th century, and a Middle English manuscript from 1400 that was once owned by Samuel Pepys. In a lost writing entitled On Perfection according to the Doctrine of the Savior, Tatian designates matrimony as a symbol of the tying of the flesh to the perishable world and ascribed the "invention" of matrimony to the devil. He distinguishes between the old and the new man; the old man is the law, the new man the Gospel. Other lost writings of Tatian include a work written before the Oratio ad Graecos that contrasts the nature of man with the nature of the animals, and a Problematon biblion, which aimed to present a compilation of obscure Scripture sayings.

Теология

Отправной точкой теологии Тациана является строгий монотеизм, который становится источником нравственной жизни. Изначально человеческая душа обладала верой в единого Бога, но утратила её с грехопадением. Вследствие этого, под властью демонов, человек погрузился в презренную ошибку политеизма. Вера в единого Бога освобождает душу от материального мира и демонического владычества и соединяет её с Богом. Бог есть дух (пневма), но не физическая или стоическая пневма; Он был един прежде творения, но содержал в Себе потенциально всё творение. Некоторые ученые считают теологию творения Тациана началом учения "ex nihilo" (творение из "ничего"). Средством творения была dynamis logike ("сила, выраженная в слове"). Сначала от Бога исшел Логос, рожденный в начале, которому предстояло создать мир, сотворив материю, из которой возникло всё творение. Творение пронизано пневмой хиликон, "мировым духом", общим для ангелов, звезд, людей, животных и растений. Этот мировой дух ниже божественной пневмы и становится в человеке психикой, или "душой", так что в материальном плане и в своей душе человек не отличается по существу от животных; однако же он призван к особенному единению с божественным духом, который возвышает его над животными. Этот дух – образ Бога в человеке, и ему человек обязан своим бессмертием. Первородный из духов (отождествляемый с Сатаной) пал и потянул за собой других, и таким образом произошли демоны. Падение духов было вызвано их стремлением отделить человека от Бога, чтобы он служил не Богу, а им. Человек же был вовлечен в это падение, утратил своё блаженное обиталище, и его душу покинул божественный дух, и она погрузилась в материальную сферу, где сохранилось лишь слабое воспоминание о Боге. Подобно тому, как свободой человек пал, так и свободой он может обратиться к Богу. Дух соединяется с душами идущих праведным путем; через пророков Он напоминает людям об их утраченном подобии Богу. Хотя Татиан не упоминает имени Иисуса, его учение об искуплении достигает кульминации в его христологии.

The starting point of Tatian's theology is a strict monotheism which becomes the source of the moral life. Originally, the human soul possessed faith in one God, but lost it with the fall. In consequence, under the rule of demons, man sank into the abominable error of polytheism. By monotheistic faith, the soul is delivered from the material world and from demonic rule and is united with God. God is spirit (pneuma), but not the physical or stoical pneuma; he was alone before the creation, but he had within himself potentially the whole creation. Some scholars consider Tatian's creation theology as the beginning of teaching "ex nihilo" (creation from "nothing"). The means of creation was the dynamis logike ("power expressed in words"). At first there
proceeded from God the Logos who, generated in the beginning, was to produce the world by creating matter from which the whole creation sprang. Creation is penetrated by the pneuma hylikon, "world spirit," which is common to angels, stars, men, animals, and plants. This world spirit is lower than the divine pneuma, and becomes in man the psyche or "soul," so that on the material side and in his soul man does not differ essentially from the animals; though at the same time he is called to a peculiar union with the divine spirit, which raises him above the animals. This spirit is the image of God in man, and to it man's immortality is due. The first born of the spirits (identified with Satan) fell and caused others to fall, and thus the demons originated. The fall of the spirits was brought about through their desire to separate man from God, in order that he might serve not God but them. Man, however, was implicated in this fall, lost his blessed abode and his soul was deserted by the divine spirit, and sank into the material sphere, in which only a faint reminiscence of God remained alive. As by freedom man fell, so by freedom he may turn again to God. The Spirit unites with the souls of those who walk uprightly; through the prophets he reminds men of their lost likeness to God. Although Tatian does not mention the name of Jesus, his doctrine of redemption culminates in his Christology.

Историография

В отличие от Юстина, который соотнес новую христианскую доктрину с философией, Тациан проявляет резкое неприятие известных ему форм философской литературы и, следовательно, обращается к более надежному литературному жанру: написанию истории. Он так резюмирует свой трактат: "Так я полагаю, я кратко, но со всей строгостью проанализировал трактаты мудрецов, их 'хронологии' (χρόνοι) и их архивы (ναγραφαί), каждый в частности" (Tatian Oratio ad Graecos 41.2 3). Тациан впервые в христианском лексиконе дает голос ναγραφή, анналам или документальной хронологии. Тациан утверждает, что греки изучали историографию у египтян (Oratio ad Graecos 1.1), которые владели точными методами хронологии (38.1). Для сирийцев греки – умелые литераторы, плохие философы, но они никогда не могут быть хорошими историками, потому что "для тех, у кого разрозненная хронология, невозможно сказать, что есть истина в истории" (31.4). Греки – украшатели языка и, в целом, в отношении производственных и художественных техник они искусные подражатели, а не создатели или первооткрыватели: "прекратите называть подражания изобретениями" (Oratio ad Graecos 1.1). Затем он утверждает, что греки получили от других культур все дисциплины, которые им удалось освоить: гадание по снам, предсказание по звездам, наблюдение за полетом птиц, искусство жертвоприношения, астрономия, магия, геометрия, алфавит, поэзия, пение, мистерии, пластические искусства, анаграфические записи, изготовление музыкальных инструментов и металлургия (1.1 2) – он в каждом случае указывает на народ, из которого происходит знание, которым владеют греки в области искусств. Однако, хотя Тациан и не признает изобретательности греков, он описывает себя как осторожного историка по образцу Фукидида, которого он никогда не называет. Он представляет себя как ученого, работающего с документами "со всей моей строгостью <для вас>" (Oratio 41.2.13) – принцип Фукидида. Он также различает анналы и документы, которые доступны историку, и вещи, которые находятся за пределами его непосредственного знания (Oratio ad Graecos 20.2), еще один принцип Фукидида. Затем он принимает предостережение греческих историков, которые отвергли мифологическую "археологию", которой древние этнографы и историки (Тит Ливий) скрывали темный путь между известными фактами и легендарным происхождением каждого города или этнической группы. Другая характеристика строгого историка – это личный осмотр мест и городов с умением различать различные типы документации и источников: Итак, все это я излагаю не потому, что узнал от другого, но потому, что, путешествуя по многим странам, я был учителем ваших собственных учений и исследовал многие искусства и представления, и, наконец, смог внимательно изучить разнообразие статуй, которые вы принесли в город Рим. Ибо я не стремлюсь подтвердить свои доктрины, как это делают обыватели, с помощью мнений, чуждых моим, но "хочу составить анаграфы" (τὴν ἀναγραφὴν συντάσσσειν βούλομαι) обо всем том, что я сам понял (Oratio ad Graecos 35.1). Таким образом, Тациан, по-видимому, предлагает не философию, не теологию или не толкование какого-либо откровения, а историческую истину, которую можно достичь путем внимательного изучения. Он также не занимается мифологией, потому что, критикуя мифологов в целом, он использует аргумент, согласующийся с критическими историками: греческая теология – это мифология, литературное вымысел, лишенный истины. Впервые слово μυθολογία появляется в христианском лексиконе (Oratio ad Graecos 40.1); оно конкретно означает фальсификацию философии Моисея, совершенную греками. Их поэзия постыдна, но, тем не менее, не является абсолютной ложью, потому что "боги" существуют и действуют: они – "демоны", которые влияют на отклонение человеческого поведения и управляют разрушительной и злой культурой всей греческой παιδεία. Греческая теология, следовательно, рассматривается не как praeparatio evangelica, а как degradatio mosaica, то есть как имитативное искажение писаний Библии (40.1). Следовательно, он в конечном итоге отстаивает несколько тезисов, главным из которых является то, что Моисей старше всех законодателей и писателей человечества (31; 36.2 40.1); что нет множества богов, а есть творческая монархия (Oratio ad Graecos 29.2); что нет множества миров, а есть только один с одним последним судом, который должен быть всеобщим (Oratio ad Graecos 6.1). Литературный жанр Орации по-прежнему является апологетикой с элементами диатрибы и протрептики. Стерлинг назвал ее "апологетической историографией".

Unlike Justin, who had related the new Christian doctrine to philosophy, Tatian manifests a violent rejection of the forms of philosophical literature with which he is familiar and consequently turns to a safer literary genre: the writing of history. He thus recapitulates his treatise: Thus I believe I have summarily but with all my rigor analyzed the treatises of the sages, their 'chronologies' (χρόνοι) and their archives (ναγραφαί), each one in particular" (Tatian Oratio ad Graecos 41.2 3). Tatian gives the voice for the first time in the Christian lexicon to ναγραφή, annals or documentary chronology. Tatian claims that the Greeks learned historiography from the Egyptians (Oratio ad Graecos 1.1), who possessed exact techniques for chronology (38.1). For the Syriac the Greeks are skillful literati, bad philosophers, but they can never be good historians, for "for those who have a disjointed chronology it is impossible to say what is true of history" (31.4). The Greeks are embellishers of language and, in general, with respect to productive and artistic techniques they are skilled imitators, not creators or discoverers: "stop calling imitations inventions" (Oratio ad Graecos 1.1). He then asserts that the Greeks received from other cultures all the disciplines that they managed to practice: divination by dreams, prognostication by the stars, observation of the flight of birds, the art of sacrifice, astronomy, magic, geometry, the alphabet, poetry, singing, the mysteries, plastic arts, anagraphic records, the manufacture of musical instruments and metallurgy (1.1 2) he specifies in each case the nation from which the knowledge that the Greeks have of the arts comes from. However, although he does not recognize the inventive capacity of the Greeks, Tatian describes himself as a prudent historian on the model of Thucydides, whom he never names. He presents himself as a scholar of documentation "with all my rigor <for you>" (Oratio 41.2.13) Thucydides' principle. He also distinguishes between annals and documents that are within the historian's reach and things that fall outside his direct knowledge (Oratio ad Graecos 20.2), another of Thucydides' principles. He then accepts the caution of the Greek historians who rejected the mythological 'archaeology' with which the ancient ethnographers and historians (Titus Livy) had covered the dark path between the known facts and the legendary origin of each city or ethnic group. Another characteristic of the rigorous historian is the personal inspection of places and cities with the discernment of the various types of documentation and sources:
Well then, all these things I do not expound because I learned them from another but because, traveling through many lands I have been a teacher of your own doctrines and have examined many arts and conceptions and finally I was able to study with attention the variety of statues brought by you to the city of Rome. For I do not seek to confirm my doctrines, as the vulgar do, with opinions foreign to my own, but 'I wish to compose anagraphs' (τὴν ἀναγραφὴν συντάσσσειν βούλομαι) on all those things which by myself I have understood (Oratio ad Graecos 35.1). What Tatian seems to propose is thus not a philosophy, theology, or exegesis of some revealed text, but a historical truth that attentive study can achieve. Nor does he do mythology because in impugning the mythologists as a whole, he uses an argument consonant with the critical historians: Greek theology is mythology, literary invention, with no content of truth. For the first time the voice μυθολογία appears in the Christian lexicon (Oratio ad Graecos 40.1); it specifically signifies the falsification of the philosophy of Moses perpetrated by the Greeks. Their poetry is shameful but, nevertheless, not false in an absolute way, because the 'gods' exist and act: they are the 'demons', who impinge on the deviation of human behavior and are the ones who manage the destructive and evil culture of the whole Greek παιδεία. Greek theology, then, is seen not as a praeparatio evangelica but as a degradatio mosaica, that is, as an imitative corruption of the writings of the Bible (40.1). Consequently he ends up sustaining several theses, the main one being that Moses is older than all the legislators and writers of humanity (31; 36.2 40.1); that there is no plurality of gods but creational monarchy (Oratio ad Graecos 29.2); that there is no plurality of worlds but only one with only one final judgment to come, which is to be universal (Oratio ad Graecos 6.1)
The literary genre of the Oratio is still that of apologetics, with elements of diatribe and protreptic. Sterling has called it "apologetic historiography."