Эдвард Ирвинг: Жизнь и деятельность шотландского священнослужителя.

Введение

Эдвард Ирвинг (4 августа 1792 – 7 декабря 1834) был шотландским священнослужителем, которого обычно считают главной фигурой в основании Католической Апостольской Церкви.

Ранние годы

Эдвард Ирвинг родился в Аннане, в Эннандейле, вторым сыном Гэвина Ирвинга, кожевника, и его жены Мэри Лоутер из Дорнока. По отцовской линии, занимавшейся ремеслом кожевника, он происходил из семьи, давно известной в этом районе и связанной с французскими гугенотскими беженцами. По материнской линии Лоутеры были фермерами или мелкими землевладельцами в Эннандейле. Первоначальное образование он получил в школе, которую вела Пегги Пейн, родственница Томаса Пейна, после чего поступил в Аннанскую академию, где преподавал Адам Хоуп.

Шотландия

В тринадцать лет он поступил в Эдинбургский университет. В 1809 году он окончил магистратуру, а в 1810 году, по рекомендации сэра Джона Лесли, был избран мастером математической школы, недавно основанной в Хэддингтоне, Восточный Лотиан. Среди его учеников были Джейн Уэлш, впоследствии прославившаяся как миссис Карлайл, одна из выдающихся писательниц писем XIX века, и Томас Бернс. В 1812 году он обручился с Изабеллой Мартин, но постепенно влюбился в Джейн Уэлш, и она – в него. Он пытался расторгнуть помолвку с Изабеллой, но её семья воспрепятствовала этому. Иронично, но именно Ирвинг в 1821 году познакомил её с Томасом Карлайлом, эссеистом. В конечном итоге, в 1823 году он женился на Изабелле. (Любопытно, что Ирвинг также оказал влияние на жизнь другого шотландца, Томаса Карлайла, родившегося спустя несколько лет, которому он впоследствии предоставил ответственную должность в своей новой церкви.) Его назначение в Хэддингтоне было заменено аналогичным в Академии Кирккалди в Файфе в 1812 году. Завершив богословское образование серией неполных сессий, он получил право проповедовать в июне 1815 года, но еще три года продолжал исполнять свои преподавательские обязанности. Свободное время он посвящал не только математике и физике, но и чтению английской литературы, его склонность к античности в настроениях и стиле усиливалась изучением старинных классиков, среди которых Ричард Хукер был его любимым автором. В то же время его любовь к чудесному находила удовлетворение в сказках "Тысячи и одной ночи", и характерно, что он постоянно носил в кармане жилета миниатюрное издание "Оссиана", отрывки из которого часто читал с выразительной речью и энергичными жестами. Летом 1818 года он оставил должность мастера и, чтобы повысить вероятность получения постоянного назначения в Церкви Шотландии, переехал в Эдинбург. Хотя его необычный стиль проповеди, по-видимому, снискал ему одобрение некоторых церковных сановников, перспектива получения прихода оставалась такой же отдаленной, как и прежде. Он обдумывал миссионерское путешествие в Персию, когда его отъезд был приостановлен усилиями Томаса Чалмерса, которые, после значительной задержки, привели к тому, что в октябре 1819 года Ирвинг был назначен его помощником и миссионером в приходе Святого Иоанна в Глазго. За исключением немногих, проповеди Ирвинга не вызывали особого интереса у прихожан Святого Иоанна. Сам Чалмерс, не разделявший восторга от его виртуозности и пафоса, сравнил их с итальянской музыкой, которую ценят лишь знатоки; однако в качестве миссионера среди бедных слоев населения он оказывал значительное влияние. Благословение "Мир дому этому", которым, в соответствии с апостольским обычаем, он приветствовал каждое жилище, которое посещал, соответствовало его облику и манере поведения, и говорят, что он замечательно привлекал внимание людей, особенно когда магия его личности проявлялась в близком и непринужденном общении.

At the age of thirteen he entered the University of Edinburgh. In 1809 he graduated M. A.; and in 1810, on the recommendation of Sir John Leslie, he was chosen master of the mathematical school, newly established at Haddington, East Lothian. Amongst his pupils there were Jane Welsh, afterwards famous as Mrs Carlyle, one of the great letter writers of the nineteenth century, and Thomas Burns. He became engaged in 1812 to Isabella Martin, but he gradually fell in love with Jane Welsh, and she with him. He tried to get out of his engagement with Isabella, but was prevented by her family. It was Irving, ironically, who in 1821 had introduced Thomas Carlyle, the essayist, to her. Eventually, in 1823, he married Isabella. (Confusingly, Irving was also influential in the life of another Scottish Thomas Carlyle, born a few years later, whom he eventually gave a position of some responsibility within his new church.) His appointment at Haddington was exchanged for a similar one at Kirkcaldy Academy in Fife, in 1812. Completing his divinity studies by a series of partial sessions, he was licensed to preach in June 1815, but continued to discharge his scholastic duties for three years. He devoted his leisure, not only to mathematical and physical science, but to a course of reading in English literature, his bias towards the antique in sentiment and style being strengthened by a perusal of the older classics, among whom Richard Hooker was his favourite author. At the same time his love of the marvellous found gratification in the wonders of the Arabian Nights, and it is further characteristically related of him that he used to carry continually in his waistcoat pocket a miniature copy of Ossian, passages from which he frequently recited with sonorous elocution and vehement gesticulation. In the summer of 1818, he resigned his mastership and, in order to increase the probability of obtaining a permanent appointment in the Church of Scotland, took up his residence in Edinburgh. Although his exceptional method of address seems to have gained him the qualified approval of certain dignitaries of the church, the prospect of his obtaining a settled charge seemed as remote as ever. He was meditating a missionary tour in Persia when his departure was arrested by steps taken by Thomas Chalmers which, after considerable delay, resulted in October 1819 in Irving being appointed his assistant and missionary in St John's parish, Glasgow. Except in the case of a select few, Irving's preaching awakened little interest among the congregation of St John's. Chalmers himself, with no partiality for its bravuras and flourishes, compared it to Italian music, appreciated only by connoisseurs; but as a missionary among the poorer classes he wielded a powerful influence. The benediction "Peace be to this house", with which, in accordance with apostolic usage, he greeted every dwelling he entered, was not inappropriate to his figure and aspect, and it is said he took the people's attention wonderfully, the more especially after the magic of his personality found opportunity to reveal itself in close and homely intercourse.

Лондон

Этот полууспех в подчиненной сфере был, однако, настолько далек от его стремлений, что зимой 1821 года он вновь обратил свое внимание на миссионерский труд на Востоке, когда возможность осуществления мечты всей его жизни внезапно открылась ему приглашением от Каледонской церкви на Хэттон-Гарден в Лондоне (ныне церковь Люмен в Блумсбери) – испытать и проявить свои дарования перед немногочисленными членами общины, сохранившими единство. В июле 1822 года он был рукоположен. За несколько лет до этого он высказал убеждение, что одна из главных потребностей эпохи – проникнуть в чуждый мир, привлечь поклонников моды, литературы, чувственности, политики и знатности, довольных своими идолами и обходящихся без благочестия к Богу и любви к Посланцу Его. И, с внезапностью, которая, должно быть, поначалу поразила его, он теперь испытал удовлетворение, видя, как эти разнообразные поклонники стекаются послушать от него слова мудрости, способные избавить их от идолопоклонства и преобразовать их жизнь в духе апостольских времен. Этот внезапный взлет популярности, по-видимому, был вызван намеком, сделанным в Палате общин Джорджем Кэннингом, на поразительную красноречивость Ирвинга, который был побужден посещать его церковь, восхищенный выражением из одной из его молитв, переданным ему сэром Джеймсом Маккинтошем. "Его внушительный рост, пропорциональность сложения, темная и меланхоличная красота лица, скорее подчеркнутая, чем испорченная косовидением, производили сильное впечатление еще до того, как его глубокий и мощный голос изливал свои мелодичные громы; и сухие, поверхностные полуправды, произносимые с непревзойденной легкостью и изяществом жестов, не только с уверенностью, но и с авторитетом пророческого вестника, в тонах, чье магическое очарование питалось искренностью, превосходящей любое искусство, приобретали правдоподобность и значимость, которые, по крайней мере, пока говорил оратор, заставляли его аудиторию полностью забывать о своих предвзятых возражениях. Предмет его речей и его особый подход к темам, несомненно, также, по крайней мере, вначале, составляли значительную часть его привлекательности". Он специально подготовил себя, как он полагал, для обращения к людям творческим, политическим, юридическим и научным, которые влияют на мир; и он не пытался привлечь их внимание абстрактными и избитыми теологическими аргументами, а обсуждал мнения, поэзию, политику, нравы и обычаи того времени, не с философской всесторонностью, не с теплой похвалой или взвешенным осуждением, а с острой сатирой, перемежающейся яростным обличением, и с конкретной детализацией, касающейся прежде всего отдельных личностей. На его сборник "Речей", опубликованный в 1823 году, обрушился шквал критики из памфлетов, газет и журналов; но вызванный этим ажиотаж был лишь поверхностным и мимолетным. Хотя Ирвинг питал сильную антипатию к общепринятым церковным формулам, его главной целью было возродить античный стиль мышления и чувств, застывший в этих формулах, и таким образом вытеснить новые влияния, случайные и временные нравственные недостатки которых он инстинктивно распознавал, но чьи глубокие и реальные тенденции были совершенно недоступны его пониманию. Будучи таким образом принципиально несовместимым с основным течением мысли своего времени, провал предпринятого им начинания был рано или поздно неизбежен; и вскоре после открытия его новой церкви на площади Регента в 1827 году он обнаружил, что мода ушла, и церковь, хотя и всегда была хорошо посещаема, больше не была переполнена. Это оставление причинило боль его самолюбию, одной из его сильнейших страстей, хотя и странно сочетавшейся с искренностью и смирением; но рана была глубже и смертельнее, поскольку она окончательно убедила его в невозможности постепенного улучшения мира и укрепила его склонность к сверхъестественному.

This half success in a subordinate sphere was, however, so far from coinciding with his aspirations that he had again, in the winter of 1821, begun to turn his attention towards missionary labour in the East, when the possibility of fulfilling the dream of his life was suddenly revealed to him by an invitation from the Caledonian Church, Hatton Garden, London (now the Lumen Church, Bloomsbury), to make trial and proof of his gifts before the remnant of the congregation that held together. Over that charge, he was ordained in July 1822. Some years previously, he had expressed his conviction that one of the chief needs of the age was to make inroad after the alien, to bring in the votaries of fashion, of literature, of sentiment, of policy and of rank, who are content in their several idolatries to do without piety to God and love to Him whom He hath sent; and, with an abruptness which must have produced on him at first an effect almost astounding, he now had the satisfaction of beholding these various votaries thronging to hear from his lips the words of wisdom which would deliver them from their several idolatries and remodel their lives according to the fashion of apostolic times. This sudden leap into popularity seems to have been occasioned in connection with a veiled allusion to Irving's striking eloquence made in the House of Commons by George Canning, who had been induced to attend his church from admiration of an expression in one of his prayers, quoted to him by Sir James Mackintosh. "His commanding stature, the symmetry of his form, the dark and melancholy beauty of his countenance, rather rendered piquant than impaired by an obliquity of vision, produced an imposing impression even before his deep and powerful voice had given utterance to its melodious thunders; and harsh and superficial half truths enunciated with surpassing ease and grace of gesture, and not only with an air of absolute conviction but also with the authority of a prophetic messenger, in tones whose magical fascination was inspired by an earnestness beyond all imitation of art, acquired a plausibility and importance which, at least while the orator spoke, made his audience entirely forgetful of their preconceived objections against them. The subject matter of his orations, and his peculiar treatment of his themes, no doubt also, at least at first, constituted a considerable part of his attractive influence." He had specially prepared himself, as he thought, for teaching imaginative men, and political men, and legal men, and scientific men who bear the world in hand; and he did not attempt to win their attention to abstract and worn out theological arguments, but discussed the opinions, the poetry, the politics, the manners and customs of the time, and this not with philosophical comprehensiveness, not in terms of warm eulogy or measured blame, but of severe satire varied by fierce denunciation, and with a specific minuteness which was concerned primarily with individuals. A fire of criticism from pamphlets, newspapers and reviews opened on his volume of Orations, published in 1823; but the excitement produced was merely superficial and essentially evanescent. Though cherishing a strong antipathy to the received ecclesiastical formulas, Irving's great aim was to revive the antique style of thought and sentiment which had hardened into these formulas, and by this means to supplant the new influences, the accidental and temporary moral shortcomings of which he detected with instinctive certainty, but whose profound and real tendencies were utterly beyond the reach of his conjecture. Being thus radically at variance with the main current of the thought of his time, the failure of the commission he had undertaken was sooner or later inevitable; and shortly after the opening of his new church in Regent Square in 1827, he found that fashion had taken its departure, and the church, though always well filled, was no longer crowded. By this desertion his self esteem, one of his strongest passions, though curiously united with singular sincerity and humility, was doubtless hurt to the quick; but the wound inflicted was of a deeper and deadlier kind, for it confirmed him finally in his despair of the world's gradual amelioration, and established his tendency towards supernaturalism.

Предшественник Католической Апостольской Церкви

На протяжении многих лет тема пророчества занимала значительную часть мыслей Ирвинга, и его вера в скорое наступление второго пришествия получила столь убедительное подтверждение при чтении труда иезуитского священника Мануэля Лакунзы, писавшего под еврейским именем «Хуан Йосафат Бен Эзра», что в 1827 году он опубликовал его перевод, сопровождаемый красноречивым предисловием. Вероятно, религиозные взгляды Ирвинга, изначально в некоторых отношениях более широкие и более соответствующие человеческой природе, чем обычно принималось в церковных кругах, обогатились благодаря общению с Сэмюэлем Тейлором Колриджем, но постепенно его главный интерес в философии Колриджа сосредоточился на мистическом и непонятном, и, скорее всего, именно это привело к его приобщению к доктрине милленаризма. Первый этап его дальнейшего развития, который привел к созданию Ирвингской или Свято-Католической Апостольской Церкви в 1832 году, был связан с Альберийскими конференциями (1826–1830), проводимыми Хью Бойдом М‘Нейлом (1795–1879) в поместье его друга Генри Драммонда, Альбери-Парке в Альбери, Суррей, посвященными неисполненным пророчествам, за которыми последовало почти исключительное изучение пророческих книг, особенно Апокалипсиса, и ряд серий проповедей о пророчествах в Лондоне и провинциях. Его апокалиптические лекции в 1828 году собирали самые большие церкви Эдинбурга летними утрами. Однако в 1830 году перед его пылким воображением открылся новый горизонт духовных вещей, новая надежда для эпохи, в которой он жил, благодаря возрождению в отдаленном уголке Шотландии апостольских даров пророчества и исцеления, в которых он уже в 1828 году убедил себя, что они были лишь приостановлены из-за отсутствия веры. Он немедленно приветствовал новые силы с непоколебимой уверенностью, которую не могли поколебать ни возражения, ни уход его самых близких друзей, отречение некоторых главных носителей даров, его собственное понижение в статусе, скудные и бесплодные результаты проявлений, ни их всеобщее отвержение церковью и миром. Его отлучение от Пресвитерии Лондона в 1830 году за публикацию его учения о человечности Иисуса Христа и осуждение этих взглядов Генеральной Ассамблеей Церкви Шотландии в следующем году были второстепенными эпизодами, которые лишь повлияли на основной ход его карьеры, поскольку они еще больше отдалили его от поддержки церкви; но нарушения, связанные с проявлением даров, постепенно отчуждали большинство его прихожан, и по жалобе попечителей Пресвитерии Лондона, чью власть они ранее отвергали, он был признан недостойным оставаться пастором Национальной шотландской церкви на площади Регента. После того как он и его последователи (называвшие себя Святой Католической Апостольской Церковью) переехали в 1832 году в новое здание на Ньюман-стрит, в марте 1833 года он был лишен священства Церкви Шотландии пресвитерией Аннан по первоначальному обвинению в ереси. После изгнания из Церкви Шотландии Ирвинг начал проповедовать на открытом воздухе в Ислингтоне, пока для него и его последователей не была построена новая церковь на Дункан-стрит, Ислингтон. Она была профинансирована Дунканом Маккензи из Барнсбери, бывшим старейшиной лондонской церкви Ирвинга, и построена фирмой из Холборна Stevenson & Ramage. Церковь была закрыта в 1970-х годах. С одобрения власти он был, после некоторой задержки, вновь рукоположен главным пастором церкви, собравшейся на Ньюман-стрит, но неустанные труды и непрерывное духовное напряжение вскоре полностью истощили источники его жизненной энергии. Он умер, изнуренный трудом и заботами, в самом расцвете сил, 7 декабря 1834 года. Он похоронен в крипте Глазго-Кафедрального собора рядом с могилой Святого Мунго.

For years the subject of prophecy had occupied much of Irving's thoughts, and his belief in the near approach of the second advent had received such positive corroboration by the perusal of the work of a Jesuit priest, Manuel Lacunza, writing under the assumed Jewish name of "Juan Josafat Ben Ezra", that in 1827 he published a translation of it, accompanied with an eloquent preface. Probably the religious opinions of Irving, originally in some respects more catholic and truer to human nature than generally prevailed in ecclesiastical circles, had gained breadth and comprehensiveness from his intercourse with Samuel Taylor Coleridge but gradually his chief interest in Coleridge's philosophy centred round what was mystical and obscure, and to it in all likelihood may be traced his initiation into the doctrine of millenarianism. The first stage of his later development which resulted in the establishment of the Irvingite or Holy Catholic Apostolic Church in 1832 was associated with the Albury Conferences (1826–30), moderated by Hugh Boyd M‘Neile (1795–1879), at his friend Henry Drummond's seat, Albury Park at Albury, Surrey concerning unfulfilled prophecy, followed by an almost exclusive study of the prophetical books and especially of the Apocalypse, and by several series of sermons on prophecy both in London and the provinces. His apocalyptic lectures in 1828 crowding the largest churches of Edinburgh on summer mornings. In 1830, however, there was opened up to his ardent imagination a new vista of things spiritual, a new hope for the age in which he lived, by the revival in a remote corner of Scotland of those apostolic gifts of prophecy and healing which he had already in 1828 persuaded himself had only been kept in abeyance by the absence of faith. At once, he welcomed the new powers with an unquestioning evidence that could be shaken by neither the remonstrances nor the desertions of his dearest friends, the recantation of some of the principal agents of the gifts, his own descent into a subordinate position, the meagre and barren results of the manifestations, nor their general rejection both by the church and the world. His excommunication by the Presbytery of London in 1830 for publishing his doctrines of the humanity of Jesus Christ, and the condemnation of these opinions by the General Assembly of the Church of Scotland in the following year, were secondary episodes that only affected the main issue of his career insofar as they further isolated him from the sympathy of the church; but the irregularities connected with the manifestation of the gifts gradually estranged the majority of his own congregation, and on the complaint of the trustees to the Presbytery of London, whose authority they had formerly rejected, he was declared unfit to remain the minister of the National Scotch Church of Regent Square. After he and those who adhered to him (describing themselves as of the Holy Catholic Apostolic Church) had in 1832 removed to a new building in Newman Street, he was, in March 1833, deposed from the ministry of the Church of Scotland by the Presbytery of Annan on the original charge of heresy. Having been expelled from the Church of Scotland, Irving took to preaching in the open air in Islington, until a new church was built for him and his followers in Duncan Street, Islington. It was funded by Duncan Mackenzie of Barnsbury, a former elder of Irving's London church, and built by the Holborn firm of Stevenson & Ramage. It closed in the 1970s. With the sanction of the power, he was now, after some delay, reordained chief pastor of the church assembled in Newman Street, but unremitting labours and ceaseless spiritual excitement soon completely exhausted the springs of his vital energy. He died, worn out and wasted with labour and absorbing care while still in the prime of life, 7 December 1834. He is buried in the crypt of Glasgow Cathedral near to the tomb of St. Mungo.

Памятник

Статуя Ирвинга находится на территории старой приходской церкви Аннан в Дюмфрисшире. Она была создана Дж. В. Додсом из Дамфриса. Её открытие состоялось в 1892 году, в день столетия со дня рождения Ирвинга, при участии Арчибальда Чартериса. Среди его детей, доживших до зрелого возраста, были Изабелла Ирвинг (род. 1834), вышедшая замуж за Сэмюэля Роусона Гардинера, и Мартин Хоуи Ирвинг, переехавший в Австралию.