Оптиматы и популяры: политические группы в Римской республике

Введение

Политические ярлыки в Римской Республике

Оптиматы (,/ɒ//p//t//ɪ/'/m//eɪ//t//iː//z/, '/ɒ//p//t//ɪ//m//eɪ//t//s/; лат. *optimates* – "лучшие") и популяры (,/p//ɒ//p//j//ʊ/'/l//ɛər//iː//z//, // //j//ə// //, // /'/l//eɪ//r//iː//z/; лат. *populares* – "сторонники народа") – это термины, применяемые к политикам, политическим группам, традициям, стратегиям или идеологиям в поздней Римской Республике. Существуют "ожесточенные академические дискуссии" относительно того, признавали ли римляне идеологическое содержание или политический раскол, отраженные в этих ярлыках. Оптиматы рассматривались, в частности, как сторонники сохранения власти сената, политики, действовавшие преимущественно в сенате, или противники популяров. Популяры, в свою очередь, часто ориентировались на выступления перед народными собраниями, как правило, в оппозиции к сенату, используя "народ, а не сенат, как средство [для достижения целей]". Упоминания об оптиматах (также называемых *boni* – "добрые люди") и популярах встречаются в трудах римских авторов I века до н.э. Наиболее четкое разграничение между этими терминами представлено в речи Цицерона *Pro Sestio*, произнесенной и опубликованной в 56 г. до н.э., где он противопоставил эти два обозначения друг другу. После публикации *Römische Geschichte* в 1850-х годах немецкий историк Теодор Моммзен выдвинул устойчивую и популярную интерпретацию, согласно которой оптиматы и популяры представляли собой политические партии, которые он неявно сопоставлял с немецкими либеральными и консервативными партиями своего времени. Однако парадигма Моммзена подверглась критике со стороны нескольких поколений историков, начиная с Фридриха Мюнцера и Рональда Сайма, который считал, что римская политика определялась семейными и личными амбициями, а не партийной системой. Другие историки указывают на невозможность однозначного применения этих ярлыков ко многим личностям, которые могли позиционировать себя как популяры или оптиматы в зависимости от обстоятельств; например, карьеры Друза или Помпея трудно вписать в рамки одной "партии". Древнее использование этих терминов также было неоднозначным: даже Цицерон, связывая оптиматов с греческой аристократией (ἀριστοκρατία), использовал слово *populares* для описания политики, "полностью совместимой с честным аристократическим поведением". В результате современные историки не признают существования какой-либо "сплоченной политической партии" ни среди популяров, ни среди оптиматов, и эти ярлыки сложно сопоставлять с современным лево-правым разделением. Однако демократические интерпретации римской политики стимулировали переоценку, которая приписывает этим обозначениям определенную идеологическую направленность – например, веру популяров в народный суверенитет.

Optimates (,/ɒ//p//t//ɪ/'/m//eɪ//t//iː//z/, '/ɒ//p//t//ɪ//m//eɪ//t//s/; Latin for "best ones"; optimas) and populares (,/p//ɒ//p//j//ʊ/'/l//ɛər//iː//z//, // //j//ə// //, // /'/l//eɪ//r//iː//z/; Latin for "supporters of the people"; popularis) are labels applied to politicians, political groups, traditions, strategies, or ideologies in the late Roman Republic. There is "heated academic discussion" as to whether Romans would have recognised an ideological content or political split in the label. Among other things, optimates have been seen as supporters of the continued authority of the senate, politicians who operated mostly in the senate, or opponents of the populares. The populares have also been seen as focusing on operating before the popular assemblies, generally in opposition to the senate, using "the populace, rather than the senate, as a means [for advantage]". References to optimates (also called boni, "good men") and populares are found among the writings of Roman authors of the 1st century BC. The distinction between the terms is most clearly established in Cicero's Pro Sestio, a speech given and published in 56 BC, where he framed the two labels against each other. With the publication of the Römische Geschichte in the 1850s, the German historian Theodor Mommsen set the enduring and popular interpretation that optimates and populares represented political parties, which he implicitly compared to the German liberal and conservative parties of his own day. Mommsen's paradigm, however, has been criticised by generations of historians, first by Friedrich Münzer, followed by Ronald Syme, who considered that Roman politics was marked by familial and individual ambitions, not parties. Other historians have pointed to the impossibility of applying such labels to many individuals, who could pretend to be popularis or optimas as they saw fit; the careers of Drusus or Pompey are for example impossible to fit into one "party". Ancient usage was also far from clear: even Cicero, while linking optimates to Greek aristokratia (ἀριστοκρατία), also used the word populares to describe politics "completely compatible with honourable aristocratic behaviour". As a result, modern historians do not recognise any "coherent political party" under either populares or optimates, nor do those labels lend themselves easily to comparison with a modern left–right split. Democratic interpretations of Roman politics, however, have pushed for a re evaluation which attributes an ideological tendency – e. g. populares believing in popular sovereignty – to the labels.

Значение

С публикацией Römische Geschichte в 1850-х годах немецкий историк Теодор Моммсен установил прочную и популярную интерпретацию, согласно которой оптиматы и популяры представляли собой политические партии аристократического и демократического толка, а эти обозначения возникли примерно во времена братьев Гракхов. Его интерпретация "во многом обязана немецкой либеральной мысли XIX века". Однако современные классики в целом согласны с тем, что ни оптиматы, ни популяры не обозначали политические партии: "Сегодня общепризнано, что популяры не составляли сплочённой политической группы или «партии» (даже в меньшей степени, чем их оппоненты, оптиматы)". В отличие от современной практики, римские политики баллотировались на должности, опираясь на личную репутацию и качества, а не на партийные манифесты или платформы. Например, оппозиция Первому триумвирату не смогла выступить единым фронтом с чёткой координацией действий, действуя скорее ситуативно, с постоянными переходами сторонников из одного лагеря в другой в зависимости от обсуждаемого вопроса, личных отношений и т.п. Эти ситуативные союзы и множество различных способов достижения политического влияния означали, что не существовало "чётких категорий оптиматов и популяров" или консерваторов и радикалов в современном понимании. Эрих С. Груэн, например, в книге "Последнее поколение Римской республики" (1974) отверг как популяров, так и оптиматы, заявив, что "такие ярлыки скорее скрывают, чем проясняют", и утверждая, что термин «оптиматы» использовался не как политическая характеристика, а скорее для выражения одобрения в адрес члена политической элиты. Отходя от взгляда на политические партии или фракции, борющиеся за доминирование в XIX веке, современная научная дискуссия сосредоточена на вопросе о том, отражали ли эти термины идеологический раскол среди аристократии или же сами термины были бессмысленными или являлись предметом споров.

Оптимизмы

Традиционный взгляд на оптиматов относится к аристократам, защищавшим свои собственные материальные и политические интересы и действовавшим как современные фискальные консерваторы, выступая против перераспределения богатства и поддерживая ограниченное правительство. В связи с этим, оптиматы традиционно рассматривались как подчеркивающие авторитет или влияние сената над другими органами власти, включая народные собрания. В других случаях оптиматы определяются "в некоторой степени механически, как те, кто выступал против популяров". Это определение, основанное на "сенаторской" партии или фискальных консерваторах, не выдерживает при более внимательном изучении фактов. "Сенаторская" партия не описывает какого-либо существенного разделения, поскольку практически все активные политики были сенаторами. Определение этих терминов, исходя из того, поддерживал ли политик перераспределение земли или зерновые субсидии, наталкивается на две проблемы. Такие меры не были "исключительной прерогативой так называемых популяров" и "сами по себе не были несовместимы с традиционной сенаторской политикой, учитывая обширную колонизацию, которую сенат осуществлял в прошлом, и обеспечение зерном, которое члены элиты иногда организовывали на частной основе". Более того, отождествление популяров на основе поддерживаемой ими политики привело бы к тому, что политики, традиционно причисляемые к одной "фракции", оказались бы в "противоположном" лагере: Публий Сулпиций Руф, один из классических популяров, поддерживал политику, мало "связанную с улучшением положения народа и, по сути, казалось, была явно непопулярной". Марк Ливий Друз вносил законы об аграрной реформе при поддержке сената, придавая своей политике популистский оттенок, даже несмотря на то, что сенаторская поддержка и аграрные реформы предположительно взаимоисключаемы. Катон Младший, традиционно определяемый как оптимат, становится популяром за поддержку расширения зернового раздачи во время своего трибуната. Сулла, также традиционно считавшийся ярым консерватором, становится популяром за "вероятную конфискацию и перераспределение большего количества земли в Италии, чем любой другой римский политик". И Юлий Цезарь, традиционно рассматриваемый как популярис (хотя никогда не идентифицировал себя с этим ярлыком в сохранившихся текстах), предстает как оптимат за "существенное сокращение числа получателей зерна в Риме во время своей диктатуры". Другие предлагаемые взгляды на оптиматов заключаются в том, что они были лидерами сената или теми, кто действовал при поддержке сената. Моуритсен в книге "Политика в Римской Республике" (2017) отвергает оба традиционных определения. Что касается оптиматов как тех, кто пользовался поддержкой сената: использование этого термина современниками также не было четко дихотомичным. "Оптимат" использовался в общем смысле для обозначения богатых слоев в Риме, а также аристократии иностранных городов или государств.

The traditional view of the optimates refers to aristocrats who defended their own material and political interests and behaved akin to modern fiscal conservatives in opposing wealth redistribution and supporting small government. To that end, the optimates were viewed traditionally as emphasising the authority or influence of the senate over other organs of the states, including the popular assemblies. In other instances, the optimates are defined "somewhat mechanically, as those who opposed the populares". This definition relying on a "senatorial" party or fiscal conservatives breaks down at a closer reading of the evidence. A "senatorial" party describes no meaningful split, as basically all active politicians were senators. A definition to the terms based on whether a politician supported land redistribution or grain subsidies runs into two issues. Such measures were not "the sole preserve of the so called populares" and "were not per se incompatible with traditional senatorial policy, given the extensive colonisation the senate had overseen in the past and the grain provision which members of the elite occasionally organised on a private basis". Moreover, identifying the populares based on the policies they supported in office would place politicians traditionally identified as belonging to one "faction" into the "opposite" camp:

Publius Sulpicius Rufus, one of the classic populares, supported policies that had little "to do with the betterment of the populus and in fact appear to have been distinctly unpopular". Marcus Livius Drusus, brought agrarian reform laws with the support of the senate, giving his policies a popularis tone, even when senatorial support and agrarian reforms are supposedly dichotomous. Cato the Younger, traditionally identified as the optimate, becomes popularis for supporting expansion of the grain dole during his tribunate. Sulla, traditionally identified also as an arch conservative, turns popularis for "probably confiscat[ing] and redistribut[ing] more land in Italy than any other Roman politician". And Julius Caesar, traditionally seen as popularis (though never self identifying with that label in his extant texts), emerges as an optimate for "substantially reduc[ing] the number of grain recipients in Rome during his dictatorship". Other proposed views of optimates are that they were leaders of the senate or those acting with the support of the senate. Mouritsen in Politics in the Roman Republic (2017) rejects both of the traditional definitions. Of optimates being those with the support of the senate:

Usage of the term by contemporaries also was not highly dichotomised. Optimate was used generically to refer to the wealthy classes in Rome as well as the aristocracies of foreign cities or states:

Соотношение популярности

Расио популярис, или стратегия вынесения политических вопросов на рассмотрение народа в целом, применялась, когда политики не могли достичь своих целей обычным путем в сенате. Это было частично обусловлено структурными особенностями: "дуалистическая природа [сената и римского народа, то есть республики] означала, что когда сенатор выступал против своих коллег, единственным средством воздействия оставался народ". Этот политический метод предполагал популистский стиль риторики и "в ограниченной степени – политику", с еще меньшим содержанием идеологии. Содержание законодательства, продвигаемого популярами, было связано с тем, что политикам, решившим обратиться к народу, требовалась его решительная поддержка для отмены решений сената. Это вынуждало политиков, выбирающих популярную стратегию, включать в свои программы меры, приносящие прямую выгоду избирателям на собраниях, такие как списание долгов, перераспределение земли и раздача зерна. Ранние тактики популяров, использовавшиеся Тиберием Гракхом, отражали доминирование сельских избирателей, недавно переселившихся в Рим, в то время как более поздние тактики Клодия отражали интересы широких слоев бедного городского населения. Материальные интересы, такие как законопроекты о субсидиях на зерно, не исчерпывали целей популяров: популяры могли также выдвигать аргументы о надлежащей роли народных собраний в римском государстве (то есть о народном суверенитете), а не только о материальных вопросах. Другие предлагаемые меры были направлены на расширение влияния сторонников популяров в народных собраниях, включая введение тайного голосования, восстановление прав трибунов после диктатуры Суллы, привлечение не сенаторов в состав судейских коллегий и всеобщее избрание жрецов. Все эти меры расширяли влияние сторонников, не принадлежавших к сенаторскому сословию, включая как состоятельных всадников, так и бедных городских жителей Рима.

Идеологический взгляд

Одним из ключевых вопросов в современной науке является то, искренне ли верили политики, действовавшие в рамках направления popularis, в предлагаемые ими меры, учитывая, что скептицизм в отношении их мотивов "вполне оправдан во многих случаях". Демократическая интерпретация римской политики органично дополняет идеологический ренессанс, представляя римских политиков как борющихся за народную поддержку на идеологическом, а не фракционном уровне. Однако эта связь остается непрочной, поскольку "кандидаты, по всей видимости, никогда не выдвигали конкретных программ или не ассоциировали себя с определенными идеологиями во время своих избирательных кампаний". Более того, спекуляции относительно истинных мотивов римских политиков не могут быть подтверждены или опровергнуты, поскольку внутренний мир римской элиты практически полностью утрачен. Даже очевидная гибель трибунов-популяров не может быть принята на веру: изначальные намерения не всегда соответствуют конечному результату, и маловероятно, что последователи направления popularis ожидали смерти. Макки утверждала, что политики-популяры демонстрировали идеологическую направленность на критику легитимности сената, акцентируя внимание на суверенных правах народных собраний, критикуя сенат за игнорирование общественных интересов и обвиняя его в коррупции. Она добавила, что популяры выступали за передачу власти в республике народным собраниям, формулируя свои требования в терминах libertas, подразумевая народный суверенитет и право римских собраний принимать законы. Т. П. Уайзман, в свою очередь, утверждает, что эти различия отражали "противоборствующие идеологии" с "взаимно исключающими [взглядами на] сущность республики". Эта демократическая интерпретация не подразумевала партийной структуры, сосредотачиваясь вместо этого на мотивах и политике. Исследователи поздней республики не пришли к единому мнению о том, действительно ли римские политики были разделены по этим признакам. Кроме того, идеологический подход не объясняет традиционное отнесение определенных политиков (например, Публия Сульпиция Руфа) к направлению popularis, когда проводимая ими политика лишь косвенно влияла на благосостояние римских граждан. Робб, более того, утверждает, что сама предпосылка подобной классификации, а именно, что тот или иной человек или политика приносит пользу народу в целом, мало что дает: "принцип действия в интересах народа был основополагающим, и все политики заявляли, что следуют ему".

One of the larger issues in modern scholarship is whether the politicians who operated in the ratio popularis actually believed in their proposals, scepticism of which "certainly seems well warranted in many cases". A democratic interpretation of Roman politics neatly complements an ideological revival by interpreting Roman politicians to vie for popular support at an ideological, but not factional, level. This link, however, remains tenuous, as "candidates apparently never ran on specific policies or associated themselves with particular ideologies during their campaign[s]". Moreover, speculation as to the inner motivations of Roman politicians cannot be substantiated one way or the other, as the inner thoughts of the Roman elite are almost entirely lost. Even the apparent deaths suffered by "popularis" tribunes cannot be accepted at face value: initial intentions are not final outcomes, it is unlikely that those who followed a popularis path expected death. Mackie argued that popularis politicians had an ideological bent towards criticising the senate's legitimacy, focusing on the sovereign powers of the popular assemblies, criticising the senate for neglecting common interests, and accusing the senate of administering the state corruptly. She added that populares advocated for the popular assemblies to take control of the republic, phrasing demands in terms of libertas, referring to popular sovereignty and the power of the Roman assemblies to create law. T. P. Wiseman argues, further, that these differences reflected "rival ideologies" with "mutually incompatible [views on] what the republic was". This democratic interpretation did not imply a party structure, instead focusing on motivations and policies. Scholars of the late republic have not reached a consensus as to whether Roman politicians really were divided in these terms. Nor does an ideological approach explain the traditional identification of certain politicians (eg Publius Sulpicius Rufus) as popularis when the policies they advanced were only weakly connected to the welfare of the Roman voter. Robb argues, moreover, that the premise of the label, ie that a certain person or policy benefits the people write large, is of little use: "the principle of acting in the popular interest was a central one that all politicians would claim to be following".

В риторике

Конституционная основа, в которой действовали политики, автоматически превращала политические разногласия в риторические состязания между народом и аристократией: трибуны, не сумевшие заручиться поддержкой своих коллег в сенате, закономерно обращались к народу; чтобы оправдать это, они прибегали к общепринятым аргументам в пользу народного суверенитета; оппоненты в ответ выдвигали схожие аргументы в защиту сенаторской власти. Молодые римские политики также регулярно использовали спорную риторику или политику, чтобы создать себе имя и выделиться среди множества других кандидатов в течение короткого годичного срока, что редко негативно сказывалось на их дальнейшей карьере. Реторика популяров была сформулирована "в терминах общепринятых в Риме ценностей того времени: libertas, leges, mos maiorum и некомпетентность сената в управлении res publica". В публичных выступлениях в республике законодательные разногласия не оформлялись в виде партийной борьбы: "с ростры ни противники Тиберия Гракха, ни Катул против Габиния, ни Бибул против Цезаря, ни Катон против Требония даже не намекали на то, что их советы народу основаны на "оптиматской" политике, предполагающей иную расстановку политических целей и средств, чем у "популярных" сторонников законопроекта – похоже, на ростре практически не было места для идеологической разобщенности". Для простого римлянина политические дебаты сводились не к партийной принадлежности, а к самому вопросу и его инициатору: "Действительно ли предлагающий этот аграрный (или хлебный и т.д.) закон защищает наши интересы, как он утверждает, или же он преследует личную выгоду или какие-то скрытые цели?" – что закономерно перетекало в темы личной надежности, часто встречающиеся в республиканской публичной риторике. Как и большинство римской риторики, риторика популяров также активно использовала исторические прецеденты (exempla) – включая примеры из древней истории, такие как возрождение комиций центуриатов как народного суда, – от отмены римской монархии до прав и свобод, завоеванных плебсом в результате сецессии. Риторика популяров, касающаяся тайного голосования и земельной реформы, не представлялась как нечто инновационное, а скорее как сохранение и восстановление изначальной свободы граждан. И популяры также могли использовать традиционно оптимиратские темы, критикуя действующих сенаторов за то, что они не соответствуют примеру своих предков, действуя таким образом, который в конечном итоге нанесет ущерб авторитету сената, или формулируя свои аргументы в ключе финансовой ответственности. Обе группы, по сути, соглашались с основными ценностями, такими как римская свобода и фундаментальный суверенитет римского народа; даже те, кто в то или иное время поддерживал сенат, не могли полностью отрицать традиционный суверенитет, принадлежащий народу. Более того, значительная часть различий между оптиматами и популярами сводилась к риторическим приемам, не подкрепленным реальной политикой: "независимо от того, насколько убедительно заявлялось об интересах народа и "суверенитете", республика никогда не видела конкретных попыток изменить структуру римского общества или перераспределить баланс сил".

The "constitutional framework in which politicians operated automatically turned policy disagreements into rhetorical contests between populus and aristocracy": tribunes which were unable to secure the support of their peers in the senate would naturally go before the people; to justify this they turned to stock arguments for popular sovereignty; opponents would then bring out similar stock arguments for senatorial authority. Young Roman politicians also turned regularly to controversial rhetoric or policies in an attempt to build their name recognition and stand out from the mass of other political candidates in their short one year terms, with few apparent negative impacts on their longer term career prospects. Popularis rhetoric was couched "in terms of the consensus of values at Rome at the time: libertas, leges, mos maiorum, and senatorial incompetence at governing the res publica". In public speeches during the republic, legislative disagreements did not emerge in party political terms: "from the rostra neither the opponents of Tiberius Gracchus, nor Catulus against Gabinius, nor Bibulus against Caesar, nor Cato against Trebonius even so much as suggested that their advice to the populus was predicated on an 'optimate' policy based on a different arrangement of political ends and means from those of the 'popular' advocates of a bill there was, it seems, virtually no place on the rostra for ideological bifurcation". For the Roman in the street, political debate was not related to party affiliations, but the issue and proposer itself: "Is the proposer of this agrarian (or frumentary, etc.) law really championing our interests, as he avows, or is he rather pursuing some private benefit for himself or something else behind the scenes?" which naturally flowed into the themes of personal credibility that recur in republican public rhetoric. Like most Roman rhetoric, popularis rhetoric also drew heavily on historical precedents (exempla) – including that from ancient times, such as the revival of the comitia Centuriata as a popular law court, – from the abolition of the Roman monarchy to the popular rights and liberties won by the secession of the plebs. Popularis rhetoric surrounding secret ballots and land reform were not framed in terms of innovations, but rather, in terms of preserving and restoring the birth right liberty of the citizenry. And populares too could hijack traditionally optimate themes by criticising current senators for failing to live up to the examples of their ancestors, acting in ways which would in the long run harm the authority of the senate, or framing their own arguments in fiscal responsibility. Both putative groups agreed on core values such as Roman liberty and the fundamental sovereignty of the Roman people; even those who were supporting the senate at some time or another would not be able to wholly discount the traditional sovereignty attributed to the people. Furthermore, much of the perceived difference between optimates and populares emerged from rhetorical flourishes unsupported by policy: "no matter how emphatically the people’s interests and 'sovereignty' may have been asserted, the republic never saw any concrete attempts to change the nature of Roman society or shift the balance of power".

Использование древними римлянами

Помимо современного использования этих двух терминов в классических исследованиях для обозначения предполагаемых политических группировок, эти термины встречаются и в латинской литературе того периода. В латинском языке слово *popularis* обычно употребляется вне сочинений Цицерона в значении «соотечественник» или «согражданин». Это слово также могло использоваться в негативном ключе для обозначения популистов или политиков, стремящихся угодить народу, политиков, пользовавшихся большой народной поддержкой, политиков, которые якобы действовали в интересах народа, а также действий, предпринимаемых перед народными собраниями. Слово *optimates*, хотя и редко встречающееся в сохранившихся текстах, также использовалось для обозначения аристократов или аристократии в целом.

Сальюст

Саллуст, римский политик, служивший претором во время диктатуры Цезаря и написавший историю Катилинова заговора и Югурттинской войны, вовсе не использует слово *optimates* (или *optimates*) и употребляет слово *popularis* всего десять раз. Ни одно из этих употреблений не имеет политического подтекста, относясь либо к землякам, либо к соратникам. Робб предполагает, что "[Саллуст] мог сознательно избегать использования этого слова именно из-за его неточности и неспособности чётко определить конкретный тип политика". В своем труде о Югурттинской войне он описывает противостояние двух сторон: народа (*populus*) и знати (*nobilitas*), где небольшая и коррумпированная часть сената (*pauci*) противопоставляется остальному обществу в олигархическом ключе. Однако, поскольку *nobilitas* определялась не идеологией, а происхождением от лиц, ранее занимавших курульные должности, это не те *optimates*, которые участвовали в идеологическом или партийном конфликте и сами были "расколоты внутренними разногласиями". Саллуст также не проводит различий между народным суверенитетом и сенаторским авторитетом как источниками легитимности или власти. Он также не присваивает никаких ярлыков "несогласным представителям знати и их группировкам", "по той простой причине, что им не хватало общих черт, позволяющих их классифицировать", вместо этого представляя циничный взгляд, согласно которому римские политики оппортунистически прикрывались понятиями *libertas populi Romani* и *senatus auctoritas* в качестве средства для личного продвижения.

Другие люди в поздней республике

В то время как древние свидетельства о поздней республике описывают "политический "эстаблишмент" и оппозицию" ему, они не используют термины вроде *populares* для обозначения этой оппозиции. Поскольку политики рассматривали свой статус как отражение поддержки народа, который пассивно выступал в роли судьи "аристократических достоинств", все политики заявляли, что "действуют в интересах народа", то есть, были *popularis*. Для описания оппозиции в духе Гая Гракха и Квинта Вария Северя чаще использовались слова *sedition* и *seditiosus*. Труды Ливия, автора "Книг об основании города" (известной на английском как "История Рима"), использовались для обоснования различия между *populares* и *optimates* даже применительно к более ранним периодам, таким как Конфликт орденов. Ливий писал уже после поздней республики, в эпоху Августа. Однако его описание поздней республики сохранилось лишь в виде краткого изложения – *Periochae*. Хотя общепринято, что "Ливий применяет политическую терминологию поздней республики к событиям более ранних периодов", термины *optimates* и *populares* (и их производные) встречаются редко и, как правило, не в политическом контексте. В подавляющем большинстве случаев употребление *popularis* у Ливия обозначает сограждан, товарищей или ораторское искусство, подходящее для публичных выступлений. Употребление *optimates* также нечасто, и в большинстве случаев относится к иностранным аристократам. При описании Конфликта орденов Ливий использовал термины не *populares* и *optimates*, а *plebeians* и *patricians*, указывая на их место в конституционном порядке. Ливий использует слово *popularis* в противопоставлении *optimates* в политическом смысле лишь однажды – в речи, приписанной Барбатусу о тирании Второго Децемвирата в 450-х годах до н.э., за столетия до поздней республики.