Козима Вагнер: Дочь Листа, жена Вагнера, директор Байройтского фестиваля.

Введение

Дочь Мари д’Агуль и Франца Листа, жена Ричарда Вагнера, директор Байройтского фестиваля Франческа Гаэтана Косима Вагнер (; 24 декабря 1837 – 1 апреля 1930) была дочерью венгерского композитора и пианиста Франца Листа и франко-германской писательницы-романтика Мари д’Агуль. Она стала второй женой немецкого композитора Ричарда Вагнера и вместе с ним основала Байройтский фестиваль как площадку для демонстрации его сценических произведений; после его смерти она посвятила остаток своей жизни продвижению его музыки и философии. Исследователи признали Косиму главным источником вдохновения для поздних работ Вагнера, особенно для оперы «Парсифаль». В 1857 году, после детства, проведённого в основном под опекой бабушки и гувернанток, Косима вышла замуж за дирижёра Ханса фон Бюлова. Хотя в этом браке родилось двое детей, он был в основном без любви, и в 1863 году Косима начала отношения с Вагнером, который был старше её на 24 года. Они поженились в 1870 году; после смерти Вагнера в 1883 году она руководила Байройтским фестивалем более 20 лет, расширив его репертуар до десяти опер, сформировавших Байройтский канон, и утвердив фестиваль как важное событие в мире музыкального театра. На протяжении всего времени руководства Косима выступала против театральных новшеств и строго придерживалась оригинальных постановок Вагнера, подход, который её преемники сохранили даже после её ухода на пенсию в 1907 году. Она разделяла убеждения Вагнера о культурном и расовом превосходстве Германии, и под её влиянием Байройт всё больше ассоциировался с антисемитизмом. Это стало определяющей чертой Байройта на десятилетия вперёд, вплоть до нацистской эпохи, последовавшей за её смертью в 1930 году. Таким образом, хотя её часто считают спасительницей фестиваля, её наследие остаётся предметом споров.

Семейное происхождение и раннее детство

В январе 1833 года 21-летний венгерский композитор и пианист Франц Лист познакомился с Мари д’Агу, парижской светской дамой, которая была на шесть лет старше его. Происхождение Мари было неоднозначным: ее немецкая мать, из известной франкфуртской банковской семьи, вышла замуж за французского дворянина, графа де Флавиньи. Мария была замужем с 1827 года за Карлом, графом д’Агультом, и родила ему двух дочерей, но их брак стал бездетным. Объединенные общими интеллектуальными интересами, Мари и Лист начали страстный роман. В марте 1835 года пара бежала из Парижа в Швейцарию, не обращая внимания на скандал, который оставили позади, и поселилась в Женеве, где 18 декабря Мария родила дочь Бландин Рейчел. Критические отзывы в итоге варьировались от оценки норвежского композитора Эдварда Грига, считавшего все произведение "божественно написанным", до мнения французской газеты Le Figaro, назвавшей музыку "бредом безумца". Сам Вагнер был крайне недоволен: в письме Людвигу он назвал певцов Альберта Нимана и Франца Бетца "театральными паразитами" и пожаловался, что Рихтер не уловил ни одного верного темпа. Спустя несколько месяцев, как записала Козима, его отношение к постановкам было: "Никогда больше, никогда больше!".

Парсифаль

После окончания фестиваля и отъезда гостей Вагнер и Косима вместе с детьми отправились в Венецию, где оставались до декабря. Фестиваль накопил значительный финансовый дефицит; это, а также глубокое художественное неудовлетворение Вагнера, исключали возможность его повторения в ближайшем будущем. Настроение Вагнера было настолько подавленным, что он всерьез подумывал отказаться от всего Байройтского проекта; от этих мыслей его отвлекло приглашение провести серию концертов в Лондоне. Оставив детей, он и Косима насладились двухмесячным отдыхом в Англии, где, среди прочего, Косима встретилась с романистом Джорджем Элиотом, поэтом Робертом Браунингом и художником Эдвардом Берн-Джонсом (который сделал несколько эскизов Косимы, но ни одна из них не была доведена до завершенной картины). 17 мая оба Вагнера были приняты королевой Викторией в Виндзорском замке. В своем дневнике королева описывала Вагнера как "постаревшего и располневшего, [с] умным, но несимпатичным лицом". У Козимы не было оснований для подобной оценки, и в то время как Вагнер сохранил способность пересматривать свои взгляды под влиянием опыта, антисемитизм Козимы был глубоко укоренившимся и оставался неизменным. Косима записала изумление Леви, когда ему сообщили о его назначении. Людвиг настаивал, что, несмотря на возражения Вагнера, назначение останется в силе. Леви впоследствии зарекомендовал себя как непревзойденный руководитель, чья работа, по мнению критиков, была "неподвержена критике". На втором Байройтском фестивале "Парсифаль" был исполнен 16 раз; на последнем представлении 29 августа Вагнер сам дирижировал финальной сценой. Косима позже писала о том, как по-другому звучали оркестр и певцы под управлением Вагнера. В целом, она и Вагнер были полностью удовлетворены результатом фестиваля, который, в отличие от предыдущего, принес значительную прибыль: "[Н]и разу дух труда и преданности со стороны артистов не ослабевал. Думаю, можно быть довольным". Одним из несогласных был Фридрих Ницше, некогда преданный друг Вагнера, но впоследствии его суровый критик. Ницше считал "Парсифаль" отвратительным произведением, за которое несла ответственность Косима; она развратила Вагнера, и как не-немка не имела права вмешиваться в дела немецкой культуры. Главной заботой в течение осенних и зимних месяцев было ухудшающееся здоровье Вагнера; его сердечные спазмы стали настолько частыми, что 16 ноября 1882 года Косима записала: "Сегодня у него не было спазма!". Запись в дневнике Козимы от 12 февраля 1883 года – последняя, которую она сделала – содержит упоминание о том, что Вагнер читал роман Фуке "Ундина" и играл на фортепиано плач Рейнских дев из "Золота Рейна". Около полудня того дня Вагнер перенес смертельный сердечный приступ и скончался в середине дня. Косима сидела у тела Вагнера более 24 часов, отказываясь от еды и отдыха. После этого она ушла в уединение на многие месяцы, едва ли видя своих детей, с которыми общалась в основном посредством письменных записок. Среди множества сообщений она получила телеграмму от Бюлова: "Soeur il faut vivre" ("Сестра, нужно жить").

After the conclusion of the festival and the departure of the guests, Wagner and Cosima left with the children for Venice, where they remained until December. The festival had accumulated a large financial deficit; this, and Wagner's deep artistic dissatisfaction, precluded the possibility of any repeat in the near future. Wagner's mood was such that he seriously contemplated giving up the entire Bayreuth project; he was distracted from such thoughts by an invitation to conduct a series of concerts in London. Leaving the children behind, he and Cosima enjoyed a two month break in England where, among others, Cosima met the novelist George Eliot, the poet Robert Browning, and the painter Edward Burne Jones (who made a number of sketches of Cosima from which no finished painting emerged). On 17 May both Wagners were received by Queen Victoria at Windsor Castle. refn|group=n|The queen described Wagner in her journal as "grown old and stout, [with] a clever, but not pleasing countenance". Cosima's had no such basis, and whereas Wagner retained an ability to revise his views on the basis of his experiences, Cosima's anti Semitism was visceral and remained unchanged. Cosima records Levi's astonishment on being informed of his appointment. Ludwig was insistent that, despite Wagner's objections, the appointment would stand. Levi would subsequently establish himself as the supreme conductor of the work, held by critical opinion to be "beyond praise". At the second Bayreuth Festival Parsifal was performed 16 times; at the last performance on 29 August, Wagner himself conducted the final scene. Cosima wrote afterwards of how different the orchestra and singers sounded under Wagner. Overall, she and Wagner were entirely satisfied with the outcome of the festival which, unlike its predecessor, had made a handsome profit: "[N]ot once did the spirit of toil and dedication on the part of the artists abate I believe one may be satisfied". One dissident voice was that of Friedrich Nietzsche, once a devoted friend of Wagner's but latterly a harsh critic. Nietzsche considered Parsifal an abomination for which Cosima was responsible; she had corrupted Wagner, and as a non German she had no business meddling in matters of German culture. The principal concern during the autumn and winter months was Wagner's declining health; his heart spasms had become so frequent that on 16 November 1882 Cosima recorded: "Today he did not have a spasm!". Cosima's journal entry for 12 February 1883—the last she was to make—records Wagner reading Fouqué's novel Undine, and playing the Rhinemaidens' lament from Das Rheingold on the piano. At around noon on that day, Wagner suffered a fatal heart attack, and he died in the middle of the afternoon. Cosima sat with Wagner's body for more than 24 hours, refusing all refreshment or respite. Afterwards she went into seclusion for many months, barely even seeing her children, with whom she communicated mainly through written notes. Among many messages, she received a telegram from Bülow: "Soeur il faut vivre" ("Sister, it is necessary to live").

Межцарствие

Вагнер не оставил ни завещания, ни указаний относительно управления Байройтским фестивалем после своей смерти. Он писал о будущем: «Я не могу вспомнить ни одного человека, который мог бы сказать то, что, по моему мнению, необходимо сказать – практически нет никого, чьему суждению я мог бы доверять». Неопределенность положения фестиваля усугублялась полным уходом Козимы от любых контактов, кроме общения со своими дочерьми и другом и советником Адольфом фон Гроссом. Без участия Козимы фестиваль 1883 года, запланированный Вагнером – 12 представлений «Парсифаля» – состоялся, а Эмиль Скария (исполнивший роль Гурнеманца в опере) одновременно стал художественным руководителем. Состав труппы был в основном таким же, как и в 1882 году, а Леви остался дирижером. По окончании фестиваля Козима получила длинный, критический меморандум от неизвестного наблюдателя, в котором отмечались многочисленные отклонения от указаний Вагнера. Это, по словам Марека, оказалось решающим фактором в определении миссии ее дальнейшей жизни: сохранение творческого наследия Вагнера путем сохранения его интерпретаций. В своем уединении Козима узнала о несостоявшемся плане, разработанном Юлиусом Книзе, хормейстером фестиваля, согласно которому Лист должен был занять должность музыкального директора, а Бюлов – главного дирижера. Ни Лист, ни Бюлов не проявили интереса к этому предложению, и план провалился. С помощью Гросса Козима предотвратила любые дальнейшие попытки посторонних лиц взять под контроль наследие Вагнера, добившись юридического признания себя и Зигфрида единственными наследниками всего имущества Вагнера, как материального, так и интеллектуального. Таким образом, она обеспечила себе неоспоримое преимущество перед любыми другими претендентами на руководство будущим фестиваля. Хотя Бюлов отклонил все предложения о сотрудничестве. В течение своего долгого управления Козима преодолела сомнения сторонников Вагнера, придерживавшихся консервативных взглядов, которые, как и Ницше в его ранние годы, считали, что произведения Вагнера не следует доверять не-немцу. Под ее руководством фестиваль перешел от шаткого финансового положения к процветающему предприятию, принесшему большое богатство семье Вагнеров. Хотя историк фестиваля Фредерик Споттс предполагает, что Козима была более творческой, чем казалась, основная цель всех ее постановок заключалась в следовании указаниям и отражении желаний Мастера: «Нам здесь нечего создавать, кроме как совершенствовать детали». Эта политика вызвала критику, в том числе со стороны Бернарда Шоу, который в 1889 году высмеял Козиму как «главного хранителя памяти». Шоу презирал идею о том, что желания Вагнера лучше всего представляются рабским копированием спектаклей, которые он видел, на веки вечные. Десять лет спустя Шоу отметил как характерную черту «байройтского стиля» «невыносимо старомодную традицию полуреторических, полуисторических поз и жестов», а также характерное пение, «иногда терпимое, иногда ужасное». Подчинение музыки тексту, дикции и изображению персонажей было специфической особенностью байройтского стиля; по словам Споттса, Козима превратила принцип четкой дикции в «фетиш». Получившийся резкий декламационный стиль стал объектом насмешек как печально известный «байройтский лай». «Парсифаль» демонстрировался наряду с другими произведениями на каждом из фестивалей Козимы, за исключением 1896 года, который был посвящен возобновлению цикла «Кольцо». В 1886 году, в первый год своего руководства, она добавила в репертуар «Тристан и Изольду». Зигфрид внес мало изменений в производственные традиции, установленные Вагнером и Козимой; Споттс отмечает, что «все, что было установлено его родителями, сохранялось без изменений из чувства строгого сыновнего долга». Только по вопросам, по которым они не высказывались, он был готов проявлять собственное суждение. В результате оригинальные декорации к «Парсифалю» оставались в использовании даже тогда, когда они заметно разрушались; Козима и ее дочери считали, что никаких изменений в сценических декорациях, «на которые пал взор Мастера», вносить не следует. В декабре 1908 года Ева, которой тогда было 41 год, вышла замуж за Хьюстона Стюарта Чемберлена, историка британского происхождения, который принял в качестве своего личного кредо фанатичную форму немецкого национализма, основанную на принципах крайней расовой и культурной чистоты. К 1927 году, когда Козиме исполнилось 90 лет, ее здоровье ухудшилось. День рождения отмечался в Байройте присвоением улице ее имени, хотя она об этом не знала; семья посчитала, что знание о праздновании ее перевозбудит. В последние годы она была практически прикована к постели, ослепла и приходила в сознание лишь временами. Она умерла в возрасте 92 лет 1 апреля 1930 года; после похоронной службы в Валнфрид ее тело было доставлено в Кобург и кремировано. В 1977 году, через 47 лет после ее смерти, урна с прахом Козимы была извлечена из Кобург и захоронена рядом с Вагнером в саду Валнфрид. Руководствуясь Гроссом, но также используя свою проницательность – Вернер называет ее «превосходным бизнесменом» – ей удалось сделать фестиваль сначала платежеспособным, а затем прибыльным. Тесная связь фестиваля с Гитлером и нацистами в 1930-х годах была в большей степени делом рук Винифред – открытой сторонницы Гитлера, – чем Козимы, хотя Хеншер утверждает, что «Козима была в равной степени виновна». Де, первый биограф Козимы, представил ее как «величайшую женщину века». Со временем суждения стали более взвешенными и неоднозначными. Марек завершает свой рассказ, подчеркивая ее роль не только как защитницы Вагнера, но и как его музы: «Без нее не было бы «Зигфрида Идилля», не было бы Байройта и не было бы «Парсифаля»». По мнению Хеншера, «Вагнер был гением, но также и довольно отвратительным человеком. Козима была просто отвратительным человеком». Ее дневники опубликованы в Германии в 1976 году и переведены на английский язык в 1978 году. Они занимают более 4000 страниц. В комментарии издателю, появившемся на обложке второго тома, ученый Джордж Штайнер отметил, что изучение этих текстов для выявления важных деталей, контекстуализирующих различные значимые исторические события и явления, вероятно, «станет задачей для поколений ученых».

Wagner had left neither a will, nor instruction on the management of the Bayreuth Festival after his death. He had written of the future: "I cannot think of a single person who could say what I believe needs to be said there is practically no one on whose judgement I could rely". The festival's uncertain outlook was aggravated by Cosima's total withdrawal from all contact except that of her daughters and her friend and adviser Adolf von Groß. Without Cosima's participation the 1883 festival, as planned by Wagner—12 performances of Parsifal—went ahead, with Emil Scaria (who sang the role of Gurnemanz in the opera) doubling as artistic director. The cast was largely that of 1882, and Levi remained as conductor. At the conclusion of the festival Cosima received a long, critical memorandum from an unknown observer, which highlighted numerous divergences from Wagner's directions. This, says Marek, proved to be a critical factor in determining her future life's mission: the maintenance of Wagner's heritage creations through the preservation of his interpretations. In her seclusion, Cosima learned of an abortive plan masterminded by Julius Kniese, the festival's chorus master, by which Liszt was to assume the role of music director and Bülow would be chief conductor. Neither Liszt nor Bülow was interested in this arrangement, and the plan died. With Groß's assistance, Cosima pre empted any further attempts by outsiders to assume control of the Wagner legacy, by obtaining legal recognition of herself and Siegfried as sole heirs to all Wagner's property, physical and intellectual. By this means she secured an unassailable advantage over any other claim on direction of the festival's future. although Bülow resisted all offers to participate. In the course of her long stewardship Cosima overcame the misgivings of the hardline Wagnerites patrons who believed, like Nietzsche in his early years, that Wagner's works should not be entrusted to a non German. Under her watch the festival moved from an uncertain financial basis into a prosperous business undertaking that brought great riches to the Wagner family. Although the festival's historian, Frederic Spotts, suggests that Cosima was more creative than she affected to be, the primary purpose of all her productions was to follow the instructions and reflect the wishes of the Master: "There is nothing left for us here to create, but only to perfect in detail". This policy incurred criticism, among others from Bernard Shaw, who in 1889 mocked Cosima as the "chief remembrancer". Shaw scorned the idea that Wagner's wishes were best represented by the slavish copying in perpetuity of the performances he had witnessed. Ten years later Shaw highlighted as a feature of the "Bayreuth style" the "intolerably old fashioned tradition of half rhetorical, half historical pictorial attitudes and gestures", and the characteristic singing, "sometime tolerable, sometimes abominable". The subordination of the music to text, diction and character portrayal was a specific feature of the Bayreuth style; Cosima, according to Spotts, turned the principle of clear enunciation into "a fetish The resulting harsh declamatory style came to be derided as the infamous Bayreuth bark". Parsifal was shown alongside other works at each of Cosima's festivals except for 1896, which was devoted to a revival of the Ring cycle. In 1886, her first year in charge, she added Tristan und Isolde to the canon. Siegfried made few changes to the production traditions set by Wagner and Cosima; Spotts records that "whatever had been laid down by his parents was preserved unchanged out of a sense of strict filial duty". Only in matters on which they had not spoken was he prepared to exercise his own judgement. As a result, the original Parsifal sets remained in use even when they were visibly crumbling; the view of Cosima and her daughters was that no changes should ever be made to stage sets "on which the eye of the Master had rested". In December 1908 Eva, then 41, married Houston Stewart Chamberlain, a British born historian who had adopted as his personal creed a fanatical form of German nationalism based on principles of extreme racial and cultural purity. By 1927, the year of her 90th birthday, Cosima's health was failing. The birthday was marked in Bayreuth by the naming of a street in her honour, although she was unaware; the family thought that knowledge of the celebrations would overexcite her. In her last years she was virtually bedridden, became blind, and was lucid only at intervals. She died, aged 92, on 1 April 1930; after a funeral service at Wahnfried her body was taken to Coburg and cremated. In 1977, 47 years after her death, Cosima's urn was recovered from Coburg and buried alongside Wagner in the Wahnfried garden. Guided by Groß, but also using her own acumen—Werner calls her a "superb business woman"—she succeeded in making the festival first solvent, then profitable. The close association of the festival with Hitler and the Nazis during the 1930s was much more the work of Winifred—an overt Hitler supporter—than of Cosima, though Hensher asserts that "Cosima was as much to blame as anyone". de, Cosima's first biographer, introduced her as "the greatest woman of the century". In time judgements became more measured, and divided. Marek closes his account by emphasising her role not only as Wagner's protector but as his muse: "Without her there would have been no Siegfried Idyll, no Bayreuth, and no Parsifal". In Hensher's judgement, "Wagner was a genius, but also a fairly appalling human being. Cosima was just an appalling human being." which is in Neuenstein Castle in the town of Neuenstein, Baden Württemberg, Germany. Cosima Wagner's diaries were published in Germany in 1976 and translated into English in 1978. They run to more than 4,000 pages. In his comment to the publisher appearing on the second volume's dust jacket, the scholar George Steiner remarked that mining these texts for important detail contextualizing various significant historical events and phenomena was likely "to be a task that occupies generations of scholars."

Выступления на Байройтском фестивале под её руководством

Символ указывает на байройтскую премьеру произведения. Под руководством Козимы Вагнер «Парсифаль» был исполнен 97 раз, «Тристан и Изольда» – 24, «Die Meistersinger» – 22, «Tannhäuser» – 21, «Lohengrin» – 6, цикл «Кольцо Нибелунга» – 18, а «Der fliegende Holländer» – 10.

Год | Исполняемые произведения | Количество постановок | Дирижер
---|---|---|---
1886 | | |
1888 | | |
1889 | | |
1891 | | |
1892 | | |
1894 | | |
1896 | «Кольцо Нибелунга» (Der Ring des Nibelungen) | 5 |
1897 | | |
1899 | | |
1901 | | |
1902 | | |
1904 | | |
1906 | | |