Гранд-стратегия: Долгосрочная стратегия государства для достижения национальных интересов.

Введение

Долгосрочная стратегия, используемая государством для продвижения своих интересов.

Глобальная стратегия, или стратегия высшего уровня, – это стратегия государства, определяющая, как использовать имеющиеся средства (военные и невоенные) для продвижения и достижения национальных интересов в долгосрочной перспективе. Вопросы глобальной стратегии обычно включают выбор военной доктрины, структуру вооруженных сил и систему союзов, а также экономические отношения, дипломатическое поведение и методы привлечения или мобилизации ресурсов. В отличие от стратегии, глобальная стратегия охватывает не только военные средства (такие как дипломатические и экономические инструменты); не отождествляет успех исключительно с военной победой, но также включает достижение целей и процветания в мирное время; и рассматривает цели и интересы в долгосрочной, а не краткосрочной перспективе. В отличие от внешней политики, глобальная стратегия акцентирует внимание на военных последствиях политических решений; учитывает затраты и выгоды политики, а также ограничения возможностей; определяет приоритеты и разрабатывает практический план, а не просто набор амбиций и желаний. Политическое руководство страны обычно определяет глобальную стратегию, опираясь на мнение высших военных чиновников. Разработка глобальной стратегии государства может занимать годы или даже поколения. Значительная часть исследований в области глобальной стратегии посвящена Соединенным Штатам, которые с конца Второй мировой войны придерживались глобальной стратегии, ориентированной на первенство, «глубокое вовлечение» и/или либеральную гегемонию, что подразумевает поддержание военного превосходства Соединенными Штатами; поддержание широкой сети союзников (например, НАТО, двусторонние альянсы и зарубежные военные базы США); и интеграцию других государств в международные институты, созданные США (такие как МВФ, ВТО/ГАТТ и Всемирный банк). Критики этой глобальной стратегии, включая сторонников политики удержания, избирательного вовлечения, сдержанности и изоляционизма, выступают за пересмотр текущего курса. Даниэль Ассама и Шаою Юань оспаривают распространенное мнение о том, что глобальную стратегию могут разрабатывать только великие державы. Они обнаружили, что небольшие государства, такие как Руанда, могут и используют национальные ресурсы в ответ на внешние вызовы и возможности, что является характерной чертой глобальной стратегии. Этот подход обусловлен исторической памятью страны и предполагает сложное взаимодействие военных, экономических и дипломатических инструментов, адаптированных к конкретным условиям Руанды.

Grand strategy or high strategy is a state's strategy of how means (military and nonmilitary) can be used to advance and achieve national interests in the long term. Issues of grand strategy typically include the choice of military doctrine, force structure and alliances, as well as economic relations, diplomatic behavior, and methods to extract or mobilize resources. In contrast to strategy, grand strategy encompasses more than military means (such as diplomatic and economic means); does not equate success with purely military victory but also the pursuit of peacetime goals and prosperity; and considers goals and interests in the long term rather than short term. In contrast to foreign policy, grand strategy emphasizes the military implications of policy; considers costs benefits of policies, as well as limits on capabilities; establishes priorities; and sets out a practical plan rather than a set of ambitions and wishes. A country's political leadership typically directs grand strategy with input from the most senior military officials. Development of a nation's grand strategy may extend across many years or even multiple generations. Much scholarship on grand strategy focuses on the United States, which has since the end of World War II had a grand strategy oriented around primacy, "deep engagement", and/or liberal hegemony, which entail that the United States maintains military predominance; maintains an extensive network of allies (exemplified by NATO, bilateral alliances and foreign US military bases); and integrates other states into US designed international institutions (such as the IMF, WTO/GATT and World Bank). Critics of this grand strategy, which includes proponents for offshore balancing, selective engagement, restraint, and isolationism, argue for pulling back. Daniel Assamah and Shaoyu Yuan, challenge the prevailing notion that only great powers are capable of having grand strategies. They found that smaller states like Rwanda can, and do, deploy national resources in response to external challenges and opportunities, which is a hallmark of grand strategy. This approach is influenced by the country's historical memory and involves a complex interplay of military, economic, and diplomatic tools tailored to the specific context of Rwanda.

История

В древности греческое слово "стратегия" обозначало искусство полководца. К VI веку византийцы проводили различие между "стратегией" (способами, с помощью которых полководец защищает родину и наносит поражение врагу) и "тактикой" (наукой об организации войск). Византийский император Лев VI разграничивал эти два понятия в своем труде "Тактика". До Французской революции большинство мыслителей писали о военном искусстве, а не о стратегии в широком смысле. Термин "стратегия в широком смысле" впервые возник во Франции в XIX веке.

Римская империя

С эпохи Адриана римские императоры использовали военную стратегию "оборонительной безопасности" – создание линейного барьера периметральной обороны вокруг империи. Легионы размещались в крупных крепостях. Эти "крепости" существовали вдоль периметра империи, часто дополнялись настоящими стенами (например, стеной Адриана). В силу кажущейся неприступности этих периметральных оборонительных сооружений, императоры не содержали центральную резервную армию. Римская система дорог позволяла солдатам относительно легко перемещаться с одного фронтира на другой (для подкрепления во время осады). Эти дороги также давали Риму логистическое преимущество перед врагами, поскольку по римской дорожной сети можно было столь же легко перевозить припасы, как и солдат. Таким образом, если легионы не могли выиграть битву благодаря военному мастерству или численному превосходству, они могли просто переждать захватчиков, которые, как писал историк Э. А. Томпсон, "не мыслили в категориях миллионов бушелей пшеницы". Император Константин передислоцировал легионы с фронтиров в единую мобильную армию, чтобы сэкономить средства и защитить состоятельных граждан в городах. Однако, согласно некоторым древним источникам, эта масштабная стратегия имела дорогостоящие последствия для Римской империи, ослабив её пограничную оборону и сделав уязвимой для вторжений. Кроме того, жители, проживавшие вблизи римских границ, стали обращаться за защитой к варварам после ухода римских войск. Считается, что этот аргумент берет начало в трудах Евнапия. Как заявил историк V века нашей эры Зосим: "Константин упразднил эту пограничную безопасность, переместив большую часть войска с границ в города, не нуждавшиеся в подкреплении. Он лишил помощи людей, подвергавшихся нападкам варваров, и обременил мирные города бедствием от присутствия армии, в результате чего некоторые были немедленно оставлены. Более того, он развратил солдат, погрязших в зрелищах и роскоши. По правде говоря, он лично посеял первые семена нашего нынешнего разоренного положения дел." – Зосим.

From the era of Hadrian, Roman emperors employed a military strategy of "preclusive security—the establishment of a linear barrier of perimeter defence around the Empire. The Legions were stationed in great fortresses". These "fortresses" existed along the perimeter of the Empire, often accompanied by actual walls (for example, Hadrian's Wall). Due to the perceived impenetrability of these perimeter defenses, the Emperors kept no central reserve army. The Roman system of roads allowed for soldiers to move from one frontier to another (for the purpose of reinforcements during a siege) with relative ease. These roads also allowed for a logistical advantage for Rome over her enemies, as supplies could be moved just as easily across the Roman road system as soldiers. This way, if the legions could not win a battle through military combat skill or superior numbers, they could simply outlast the invaders, who, as historian E. A. Thompson wrote, "Did not think in terms of millions of bushels of wheat." The emperor Constantine moved the legions from the frontiers to one consolidated roving army as a way to save money and to protect wealthier citizens within the cities. However, this grand strategy, according to some ancient sources, had costly effects on the Roman empire by weakening its frontier defenses and allowing it to be susceptible to outside armies coming in. Also, people who lived near the Roman frontiers would begin to look to the barbarians for protection after the Roman armies departed. This argument is considered to have originated in the writings of Eunapius As stated by the 5th century AD historian Zosimus: "Constantine abolished this frontier security by removing the greater part of the soldiery from the frontiers to cities that needed no auxiliary forces. He thus deprived of help the people who were harassed by the barbarians and burdened tranquil cities with the pest of the military, so that several straightway were deserted. Moreover, he softened the soldiers who treated themselves to shows and luxuries. Indeed, to speak plainly, he personally planted the first seeds of our present devastated state of affairs – Zosimus

Это обвинение Зосима многие современные историки считают грубым преувеличением и неточной оценкой ситуации в IV веке при Константине. Б. Х. Уормингтон, например, утверждает, что заявление Зосима – это "[чрезмерное] упрощение", напоминая, что "обвинение в ослаблении приграничных регионов, в лучшем случае, анахронично и, вероятно, отражает предубеждения Зосима против Константина; развращенность солдат, живших в городах, была литературным клише".

Вторая мировая война

Примером современной великой стратегии является решение союзников во Второй мировой войне сосредоточиться в первую очередь на разгроме Германии. Это решение, совместное соглашение, достигнутое после нападения на Перл-Харбор (1941) и вступления США в войну, было обоснованным, поскольку Германия являлась наиболее сильной державой в составе стран Оси и непосредственно угрожала существованию Соединенного Королевства и Советского Союза. В отличие от этого, хотя завоевания Японии привлекали значительное общественное внимание, они в основном происходили в колониальных регионах, которые стратеги и лица, определяющие политику, считали менее приоритетными. Соответственно, детали военной стратегии союзников на Тихоокеанском театре военных действий определялись ограниченностью ресурсов, выделенных командующим.

Холодная война

США и Великобритания использовали политику сдерживания как часть своей общей стратегии во время холодной войны.

В Соединенных Штатах

Дискуссия о великой стратегии в Соединенных Штатах значительно эволюционировала с момента основания страны: от стратегии континентальной экспансии, изоляции от европейских конфликтов и противодействия европейским империям в Западном полушарии в течение первого столетия, к масштабным дебатам о приобретении империи в 1890-х годах (завершившимся завоеванием Филиппин и Кубы во время испано-американской войны), а затем к быстрым переходам между стратегиями оффшорного балансирования, либерального интернационализма и изоляционизма в период мировых войн. Холодная война ознаменовалась все более широким использованием стратегий глубокого и всестороннего вовлечения (включая создание ряда постоянных альянсов, значительное вмешательство во внутреннюю политику других государств и крупномасштабную контрпартизанскую войну во Вьетнаме). С окончанием холодной войны, первоначальные стратегические дебаты постепенно сформировались в стратегию доминирования, кульминацией которой стало вторжение в Ирак в 2003 году. Последствия этой войны, в сочетании с экономическим спадом, ростом государственного долга и углублением политического кризиса, привели к возобновлению стратегических дебатов, сосредоточенных вокруг двух основных направлений мысли: доминирования и сдержанности. Возврат к стратегии оффшорного балансирования также был предложен известными политологами Стивеном Уолтом и Джоном Миршаймером.

Неоизоляционизм

Основываясь на оборонительно-реалистическом понимании международной политики, то, что авторы называют "неоизоляционизмом", выступает за то, чтобы Соединенные Штаты отказались от активного участия в международной политике с целью сохранения своей национальной безопасности. Эта концепция исходит из того, что, поскольку прямых угроз территории США не существует, Соединенным Штатам не требуется вмешиваться в дела других стран. Подчеркивая специфическое понимание роли ядерного оружия, авторы описывают, как сторонники этой точки зрения полагают, что разрушительная мощь ядерного арсенала и потенциал США к ответным мерам гарантируют политический суверенитет и территориальную целостность Соединенных Штатов, в то время как распространение подобного оружия на такие страны, как Великобритания, Франция, Китай и Россия, препятствует возникновению конкурирующего гегемона на евразийском континенте. "Она занимает промежуточный курс между изоляционизмом и односторонним подходом, с одной стороны, и ролью мирового полицейского, характеризующейся высокой степенью интервенционизма, с другой". Подчеркивая важность всеобщего мира и международного сотрудничества, данная точка зрения предполагает, что развитие демократического управления и использование международных институтов в конечном итоге преодолеют дилемму безопасности и предотвратят межгосударственные конфликты. Позен и Росс утверждают: "Один из аргументов, который я определяю как 'геоэкономический фаворитизм', выдвигает гипотезу о том, что военный гегемон будет привлекать частный капитал, поскольку он обеспечивает инвесторам максимальную безопасность и надежность. Второй аргумент заключается в том, что выгоды от военного превосходства проистекают из геополитического предпочтения: суверенные государства, в обмен на нахождение под защитным зонтом военной сверхдержавы, добровольно передают ресурсы для частичной компенсации экономических затрат. Третий аргумент постулирует, что государства с наибольшей вероятностью будут пользоваться глобальными общественными благами при однополярном распределении военной мощи, что будет способствовать глобальному экономическому росту и снижению напряженности в сфере безопасности. Эти общественные блага приносят гегемону пользу не меньше, а зачастую и больше, чем другим участникам". "Она создает врагов почти так же быстро, как уничтожает их, отбивает у союзников желание оплачивать собственную оборону и убеждает могущественные государства объединяться и противостоять планам Вашингтона, что еще больше увеличивает стоимость реализации внешней политики". Икенберри, Брукс и Вулфорт не убеждены в том, что нынешняя американская внешнеполитическая стратегия порождает последующий баланс сил. В отличие от предыдущих гегемонов, Соединенные Штаты географически изолированы и не сталкиваются с соперниками из числа великих держав, расположенных по соседству, которые заинтересованы в сдерживании их влияния. Авторы утверждают, что это означает, что Соединенные Штаты представляют гораздо меньшую угрозу для великих держав, расположенных за океаном. Более того, любому потенциальному конкуренту будет сложно сравниться с военной мощью США. "Соединенные Штаты не только значительно опережают в военном отношении как в количественном, так и в качественном отношении, но и их гарантии безопасности дают им возможность предотвратить передачу военной техники потенциальным соперникам США со стороны союзников. Поскольку Соединенные Штаты доминируют в высокотехнологичной оборонной промышленности, они могут обменять доступ к своему оборонному рынку на соглашение союзников не передавать ключевые военные технологии своим конкурентам". Карпентер утверждает, что приверженность модели "включено-выключено" отражает интеллектуальную жесткость или попытку подавить обсуждение альтернатив существующему положению дел. Стратегия избирательного вовлечения занимает промежуточное положение между стратегией превосходства и изоляционизмом и, учитывая растущую многополярность и финансовую нестабильность Америки, должна быть принята во внимание. "Избирательность – это не просто опция при принятии решений о военных интервенциях. Это необходимо для великой державы, стремящейся сохранить свою стратегическую платежеспособность. В противном случае чрезмерное расширение и национальное истощение становятся все более серьезными опасностями". Америка воспользуется, по словам Позена, "замечательно благоприятным" стратегическим положением: "[Соединенные Штаты] богаты, удалены от других великих держав и защищены мощным ядерным сдерживанием. Другие великие державы в настоящее время слабее Соединенных Штатов, расположены близко друг к другу и сталкиваются с теми же проблемами, что и Соединенные Штаты, в плане обеспечения собственной безопасности". Сторонники сдержанной стратегии утверждают, в соответствии с реалистической традицией, что государства руководствуются собственными интересами и, соответственно, будут заботиться о своих интересах и противостоять агрессорам; однако, по возможности, государства предпочитают "паразитировать" или "получать выгоду дешево", перекладывая бремя сдерживания на другие государства. Сторонники сдержанности также подчеркивают сдерживающее воздействие ядерного оружия, которое значительно повышает ставки в конфронтациях между великими державами, способствуя осторожности, а не поощрению агрессии. Сторонники сдержанности рассматривают национализм как мощную силу, которая делает государства еще более устойчивыми к внешней агрессии и, следовательно, стабилизирует международную систему. Сторонники сдержанности также утверждают, опираясь на мыслителей, таких как прусский стратег Карл фон Клаузевиц, что военная сила является грубым, дорогостоящим и непредсказуемым инструментом и, следовательно, должна использоваться редко и для четко определенных целей. Сдержанность отличается от изоляционизма: изоляционисты выступают за ограничение торговли и иммиграции и склонны полагать, что события в мире мало влияют на ситуацию внутри Соединенных Штатов. Как уже отмечалось, ее иногда путают с невмешательством. Однако сдержанность рассматривает экономический динамизм как ключевой источник национальной мощи и, соответственно, обычно выступает за относительно открытую торговую систему. Некоторые сторонники сдержанности призывают поддерживать эту торговую систему посредством значительного военно-морского патрулирования; другие предполагают, что международная экономика устойчива к потрясениям и, за редкими исключениями, не требует сильной державы для гарантии безопасности мировой торговли.

Stemming from a defensive realist understanding of international politics, what the authors call "neo isolationism" advocates the United States remove itself from active participation in international politics in order to maintain its national security. It holds that because there are no threats to the American homeland, the United States does not need to intervene abroad. Stressing a particular understanding of nuclear weapons, the authors describe how proponents believe the destructive power of nuclear weapons and retaliatory potential of the United States assure the political sovereignty and territorial integrity of the United States, while the proliferation of such weapons to countries like Britain, France, China and Russia prevents the emergence of any competing hegemon on the Eurasian landmass. "It steers the middle course between an isolationist, unilateralist course, on the one hand, and world policeman, highly interventionist role, on the other." Stressing the importance of world peace and international cooperation, the view supposes the growth in democratic governance and the use of international institutions will hopefully overcome the security dilemma and deter interstate conflict. Posen and Ross "One argument, which I label 'geoeconomic favoritism,' hypothesizes that the military hegemon will attract private capital because it provides the greatest security and safety to investors. A second argument posits that the benefits from military primacy flow from geopolitical favoritism: that sovereign states, in return for living under the security umbrella of the military superpower, voluntarily transfer resources to help subsidize the cost of the economy. The third argument postulates that states are most likely to enjoy global public goods under a unipolar distribution of military power, accelerating global economic growth and reducing security tensions. These public goods benefit the hegemon as much, if not more, than they do other actors." "It makes enemies almost as fast as it slays them, discourages allies from paying for their own defense, and convinces powerful states to band together and oppose Washington's plans, further raising the costs of carrying out its foreign policy." Ikenberry, Brooks, and Wohlforth are not convinced that the current U. S. grand strategy generates subsequent counterbalancing. Unlike the prior hegemons, the United States is geographically isolated and faces no contiguous great power rivals interested in balancing it. This means the United States is far less threatening to great powers that are situated oceans away, the authors claim. Moreover, any competitor would have a hard time matching U. S. military might. "Not only is the United States so far ahead militarily in both quantitative and qualitative terms, but its security guarantees also give it the leverage to prevent allies from giving military technology to potential U. S. rivals. Because the United States dominates the high end defense industry, it can trade access to its defense market for allies' agreement not to transfer key military technologies to its competitors." Adherence to the light switch model, Carpenter argues, reflects intellectual rigidity or an effort to stifle discussion about a range of alternatives to the status quo. Selective engagement is a strategy that sits in between primacy and isolationism and, given growing multipolarity and American fiscal precariousness, should be taken seriously. "Selectivity is not merely an option when it comes to embarking on military interventions. It is imperative for a major power that wishes to preserve its strategic insolvency. Otherwise, overextension and national exhaustion become increasing dangers." America would take advantage of what Posen calls a "remarkably good" strategic position: "[The United States] is rich, distant from other great powers, and defended by a powerful nuclear deterrent. Other great powers are at present weaker than the United States, close to one another, and face the same pressures to defend themselves as does the United States." Proponents of strategic restraint argue, consistent with the realist tradition, that states are self interested and accordingly will look out for their own interests and balance against aggressors; however, when possible, states prefer to "free ride" or "cheap ride," passing the buck to other states to bear the cost of balancing. Restraint proponents also emphasize the deterrent power of nuclear weapons, which tremendously raise the stakes of confrontations between great powers, breeding caution, rather than rewarding aggression. Restraint advocates see nationalism as a powerful force, one that makes states even more resistant to outside conquest and thus makes the international system more stable. Restraint proponents also argue, drawing on thinkers like the Prussian strategist Carl von Clausewitz, that military force is a blunt, expensive, and unpredictable instrument, and that it accordingly should only be used rarely, for clear goals. Restraint is distinct from isolationism: isolationists favor restricting trade and immigration and tend to believe that events in the outside world have little impact within the United States. As already noted, it is sometimes confused with non interventionism. Restraint, however, sees economic dynamism as a key source of national power and accordingly tends to argue for a relatively open trade system. Some restrainers call for supporting this trade system via significant naval patrols; others suggest that the international economy is resilient against disruptions and, with rare exceptions, does not require a powerful state to guarantee the security of global trade.

Оффшорный балансинг

В оффшорном балансировании Соединенные Штаты воздерживались бы от значительного вовлечения в вопросы безопасности за рубежом, за исключением предотвращения установления гегемонии какого-либо государства в трех ключевых стратегических регионах мира: Европе, Северо-Восточной Азии и Персидском заливе. Эта стратегия предполагает значительно меньшее присутствие за рубежом по сравнению с либеральной гегемонией, но утверждает, что вмешательство необходимо в большем числе случаев, чем сдержанность. Оффшорный балансинг соотносится с наступательными реалистическими теориями поведения государств: он исходит из того, что завоевания часто позволяют государствам наращивать мощь, и, следовательно, гегемон в регионах с крупной экономикой, большим населением или критически важными ресурсами может быстро превратиться в глобальную угрозу для национальных интересов США.