Введение

Некоторые богословы и историки древности используют термин «константиновский сдвиг» для описания политических и богословских изменений, произошедших в IV веке при императоре Константине Великом. Родни Клэпп утверждает, что этот сдвиг или изменение начался в 200 году. Термин был популяризирован меннонитским богословом Джоном Йодером. Он утверждает, что изменение заключалось не только в освобождении от преследований, но и в союзе между государством и церковью, который привёл к своего рода кесарепапизму. Сам факт существования константиновского сдвига оспаривается; Питер Лейтхарт утверждает, что в IV веке был лишь «краткий, неоднозначный «константиновский момент»», но «не произошло постоянного, эпохального «константиновского сдвига»».

Переход

Константин Великий (правил в 306–337 гг.) принял христианство как свою систему верований после победы в битве при Мильвийском мосту в 312 году. В следующем, 313 году, он издал Миланский эдикт вместе со своим восточным коллегой Лицинием. Эдикт легализовал христианство наряду с другими религиями в Римской империи. В 325 году Первый Никейский собор ознаменовал консолидацию христианства под ортодоксией, утвержденной Константином. Хотя это не сделало незаконными другие христианские группы, не соответствующие принятому определению, диссидентские арианские епископы были первоначально изгнаны. Однако Константин восстановил Ария незадолго до смерти ересиарха в 336 году и сослал православного Афанасия Александрийского с 335 по 337 год. В 380 году император Феодосий I провозгласил христианство официальной религией Римской империи (см. Государственная церковь Римской империи). В 392 году Феодосий издал закон, запрещающий все языческие культы. Однако в IV веке реального единства между церковью и государством не было: в ходе арианских споров арианские или полуарийские императоры ссылали ведущих тринитарных епископов, таких как Афанасий (335, 339, 356, 362, 365), Иларий Пуатьеский (356) и Григорий Нисский (374); равно как и ведущие арианские и аномоевские богословы, такие как Этий (активен ок. 350 г.), также подвергались изгнанию. К концу века епископ Амвросий Миланский заставил могущественного императора Феодосия I (правил в 379–395 гг.) совершить покаяние в течение нескольких месяцев после резни в Фессалониках (390 г.), прежде чем вновь допустить его к причастию. С другой стороны, лишь несколько лет спустя Иоанн Златоуст, который как епископ Константинополя критиковал излишества императорского двора, был в конечном итоге изгнан (403 г.) и умер (407 г.) в пути к месту ссылки.

Теологические последствия

Критики государственного христианства часто указывают на возвышение Константина как на начало цезаропапизма: согласно этой критике, официальное христианство Римского государства быстро превратилось в религиозное и метафизическое оправдание существования, осуществления и расширения светской политической власти, в конечном итоге способствуя возникновению земной христианской империи как для Рима, так и для его преемников во всем христианском мире. Подобную критику высказывают и христианские анархисты, утверждающие, что константиновский поворот спровоцировал Великое Отступничество, превратив религию в инструмент сохранения власти правящей элиты и оправдания насилия. Августин Гиппонский, изначально отвергавший насилие в религиозных вопросах, впоследствии теологически обосновал его применение против тех, кого он считал еретиками, таких как донатисты, которые сами жестоко преследовали своих оппонентов. Ранее Афанасий полагал, что насилие оправдано для искоренения ересей, способных погубить всех будущих христиан. Он считал, что любые средства допустимы для подавления арианских убеждений. В 385 году епископ в Испании Присциллиан стал первым христианином, казненным за ересь, хотя наиболее влиятельные церковные деятели отвергли этот приговор. Теологи, критикующие константиновский поворот, также рассматривают его как момент, когда членство в христианской церкви стало ассоциироваться с социальным понятием гражданства, а не отражать внутренние убеждения и чувства человека. Американский богослов Стэнли Хауэрвас отмечает, что этот сдвиг лег в основу современной американской концепции христианства, тесно связанной с патриотизмом и гражданской религией.