Реконструированная культура протоиндоевропейцев

Введение

Протоиндоевропейское общество — это реконструированная культура протоиндоевропейцев, древних носителей протоиндоевропейского языка, предка всех современных индоевропейских языков.

Научные подходы

Многие из современных идей в этой области связаны с неразрешенными спорами об индоевропейской прародине и точном происхождении самого языка. Существует четыре основных подхода, которые исследователи используют в своих попытках изучить эту культуру:

Историческая лингвистика (особенно сравнительная лингвистика): интерпретации, основанные на реконструкции и идентификации слов и формул (цитируемые *так на этой странице, с предшествующей звездочкой), которые составляли часть словарного запаса протоиндоевропейского языка. Они реконструируются на основе закономерностей звуковых изменений и общих грамматических структур; определения, приведенные ниже для корней, следует понимать как "коннотации" (понятия, связанные со словом, унаследованные в дочерних языках), близкие к их первоначальной "денотации" (точному значению в протоиндоевропейском языке). Сравнительная мифология: интерпретации, основанные на сопоставлении индоевропейских верований для выявления общих тем и характеристик. Хотя лишь немногие имена богов можно уверенно реконструировать из-за иностранных влияний и значительной эволюции верований, ученым удалось восстановить части протоиндоевропейской мифологии. Сравнительное фольклористика часто упускается из виду в индоевропейских исследованиях из-за сложности датировки происхождения народных сказаний. Археология: интерпретации, основанные на археологических данных о материальной культуре. Гипотеза Кургана, предложенная археологами Марией Гимбутас (1956) и Дэвидом В. Энтони (2007), является наиболее общепринятой теорией об индоевропейской прародине и постулирует происхождение в Понтийско-Каспийских степях в эпоху халколита. Дальнейшие интерпретации основаны на этой гипотезе. Археогенетика: интерпретации, основанные на изучении древней ДНК для понимания характера древних человеческих миграций и "сетей родственных связей". В поддержку анатолийской гипотезы исследование под названием "Картирование происхождения и распространения индоевропейской языковой семьи" получило широкое освещение в СМИ в 2012 году, но подверглось критике со стороны исторических лингвистов, которые обвинили авторов в отказе от сравнительного метода и отождествлении языка с генами.

Ранний Хвалинск (49003900)

Одомашненный скот был завезен около 4700 г. до н.э. из долины Дуная в Волжско-Уральские степи, где сформировалась ранняя хвалинская культура (4900–3900 гг.), которую Энтони связывает с ранним протоиндоевропейским языком. Крупный рогатый скот и овцы были важнее в ритуальных жертвоприношениях, чем в пищевом рационе, что указывает на распространение на восток по Понтийско-Каспийским степям нового комплекса культов и ритуалов, в основе которых лежало одомашнивание животных и протоиндоевропейское представление о мироздании. Энтони приписывает этому периоду первое и постепенное одомашнивание лошадей – от приручения до использования в работе. В период между 4500 и 4200 гг. до н.э. медь, экзотические декоративные раковины и полированные каменные топоры обменивались по Понтийско-Каспийским степям от Варны (восточные Балканы) до Хвалинска, расположенного вблизи реки Волги. Около 4500 г. до н.э. в степях начали появляться немногочисленные богато украшенные одиночные захоронения, частично обогащенные импортными медными изделиями, в отличие от остальных, более скромно оборудованных могил. Анатолийская подсемья могла сформироваться в результате первой волны индоевропейской миграции в юго-восточную Европу около 4200–4000 гг. до н.э., совпавшей с миграцией суворовско-черноводской I культуры, в контексте продвижения хвалинской культуры на запад в сторону Дуная, откуда также возникли новоданиловская (4400–3800 гг.) и поздняя средняя стоговская (4000–3500 гг.) культуры. Недавние генетические исследования показали, что мужчины хвалинской культуры принадлежали к кластеру западных степных скотоводов (WSH), представляющему собой смесь восточных охотников-собирателей (EHG) и кавказских охотников-собирателей (CHG). Эта смешение, по-видимому, произошло в восточной Понтийско-Каспийской степи, начиная примерно с 5000 г. до н.э. Экономика степей претерпела революционные изменения между 4200 и 3300 гг. до н.э., перейдя от частичной зависимости от скотоводства, когда одомашненные животные, вероятно, использовались преимущественно как ритуальная валюта для публичных жертвоприношений, к последующей регулярной зависимости от мяса крупного рогатого скота, овец или коз, а также молочных продуктов. Поздние хвалинская и репинская культуры (3900–3300 гг.), связанные с классическим (пост-анатолийским) протоиндоевропейским языком, демонстрируют первые следы земледелия после 4000 г. до н.э., в контексте медленного и частичного распространения сельского хозяйства из западных районов степей на восток. Около 3700–3300 гг. до н.э. вторая волна миграции прототохарских носителей языка в Южную Сибирь привела к формированию афанасьевской культуры (3300–2500 гг. до н.э.). Колёсный транспорт со спицами был завезен в Понтийско-Каспийскую степь около 3500 г. до н.э. из соседней северокавказской майкопской культуры (3700–3000 гг. до н.э.), с которой протоиндоевропейцы торговали шерстью и лошадьми. Взаимодействие с иерархической майкопской культурой, находившейся под влиянием месопотамской культуры Урук, оказало заметное социальное воздействие на образ жизни протоиндоевропейцев. Последующее изменение климата, произошедшее примерно после 3000 г. до н.э., создало более благоприятные условия для продуктивности лугов. Ямная культура, основанная на новом пастушеском хозяйстве, пережила третью волну быстрого демографического расширения, на этот раз в направлении Центральной и Северной Европы. Миграции носителей усатовской культуры в юго-восточную Польшу, пересекавших древнеевропейскую трипольскую культуру, начиная примерно с 3300 г. до н.э., а затем миграции ямной культуры в Паннонский бассейн между 3100 и 2800 гг. до н.э., некоторые ученые интерпретируют как передвижения предков италийских, кельтских и германских народов. Протоиндоевропейский язык, вероятно, перестал существовать после 2500 г. до н.э., поскольку его различные диалекты превратились в не взаимопонимаемые языки, которые начали распространяться по большей части западной Евразии во время третьей волны индоевропейских миграций (3300–1500 гг. до н.э.). Индоиранские языки были занесены в Центральную Азию, современный Иран и Южную Азию после 2000 г. до н.э.

Domesticated cattle were introduced around 4700 BCE from the Danube valley to the Volga Ural steppes where the Early Khvalynsk culture (4900–3900) had emerged, associated by Anthony with the Early Proto Indo European language. Cattle and sheep were more important in ritual sacrifices than in diet, suggesting that a new set of cults and rituals had spread eastward across the Pontic Caspian steppes, with domesticated animals at the root of the Proto Indo European conception of the universe. Anthony attributes the first and progressive domestication of horses, from taming to actually working with the animal, to this period. Between 4500 and 4200, copper, exotic ornamental shells and polished stone maces were exchanged across the Pontic–Caspian steppes from Varna, in the eastern Balkans, to Khvalynsk, near the Volga river. Around 4500, a minority of richly decorated single graves, partly enriched by imported copper items, began to appear in the steppes, contrasting with the remaining outfitted graves. The Anatolian distinctive sub family may have emerged from a first wave of Indo European migration into southeastern Europe around 4200–4000, coinciding with the Suvorovo–to–Cernavoda I migration, in the context of a progression of the Khvalynsk culture westwards towards the Danube area, from which had also emerged the Novodanilovka (4400–3800) and Late Sredny Stog (4000–3500) cultures. Recent genetic studies have shown that males of the Khvalynsk culture belonged to the Western Steppe Herder (WSH) cluster, which is a mixture of Eastern Hunter Gatherer (EHG) and Caucasus Hunter Gatherer (CHG) ancestry. This admixture appears to have happened on the eastern Pontic–Caspian steppe starting around 5,000 BC.]] Steppe economies underwent a revolutionary change between 4200 and 3300 BCE, in a shift from a partial reliance on herding, when domesticated animals were probably used principally as a ritual currency for public sacrifices, to a later regular dietary dependence on cattle, and either sheep or goat meat and dairy products. The Late Khvalynsk and Repin cultures (3900–3300), associated with the classic (post Anatolian) Proto Indo European language, showed the first traces of cereal cultivation after 4000, in the context of a slow and partial diffusion of farming from the western parts of the steppes to the east. Around 3700–3300, a second migration wave of proto Tocharian speakers towards South Siberia led to the emergence of the Afanasievo culture (3300–2500). The spoke less wheeled wagon was introduced to the Pontic Caspian steppe around 3500 from the neighbouring North Caucasian Maykop culture (3700–3000), with which Proto Indo Europeans traded wool and horses. Interactions with the hierarchical Maykop culture, itself influenced by the Mesopotamian Uruk culture, had notable social effects on the Proto Indo European way of life.]] Another climate change that occurred after around 3000 led to a more favourable environment allowing for grassland productivity. Yamnaya new pastoral economy then experienced a third wave of rapid demographic expansion, that time towards Central and Northern Europe. Migrations of Usatovo people towards southeastern Poland, crossing through the Old European Tripolye culture from around 3300 BCE, followed by Yamnya migrations towards the Pannonian Basin between 3100 and 2800, are interpreted by some scholars as movements of pre Italic, pre Celtic and pre Germanic speakers. The Proto Indo European language probably ceased to be spoken after 2500 as its various dialects had already evolved into non mutually intelligible languages that began to spread across most of western Eurasia during the third wave of Indo European migrations (3300–1500). Indo Iranian languages were introduced to Central Asia, present day Iran, and South Asia after 2000 BCE.

Структура классов

Как правило, признается, что общество протоиндоевропейцев было иерархическим, с некоторой формой социального ранжирования и различными степенями социального статуса. Однако маловероятно, что у них существовала жестко стратифицированная структура или касты, подобные тем, что встречаются в исторической Индии. Существовало общее различие между свободными людьми и рабами, обычно пленниками войны или должниками, неспособными выплатить долг. Свободная часть общества состояла из элитного класса священников, царей и воинов, наряду с простолюдинами, при этом каждое племя следовало за вождем (*), организовывавшим пиры и церемонии и увековеченным в похвальных песнях. Наличие курганных могил, богато украшенных одеждой, личными украшениями и оружием, а также хорошо зафиксированные корни таких понятий, как "богатство" (*), "нуждаться" (*) или "слуга" (*, "тот, кто движется с обеих сторон"; и *, "тот, кто стоит внизу"), указывают на признание иерархии богатства и бедности. Некоторые могилы, больше среднего размера и требующие значительных усилий для постройки, также свидетельствуют о более высоком статусе отдельных лиц. Эти престижные погребения не обязательно предназначались самым богатым людям. Особенно щедрые могилы давались кузнецам, возможно, из-за связи кузнечного дела с магией в раннем бронзовом веке. В целом, такие могилы в восточных степях Дон-Волги в основном принадлежали мужчинам, в то время как в западном регионе Днепра-Донецкого региона они были более эгалитарными.

Родственность

Лингвистика позволила достоверно реконструировать большое количество слов, относящихся к родственным отношениям. Все они согласуются в том, что отражают патриархальное, патрилокальное и патрилинейное социальное устройство. Патрилокальность подтверждается лексическими данными, включая слово *, означающее 'вести (за собой)', которое обозначает мужчину, берущего в жены женщину. Права, имущество и обязанности, соответственно, приписывались отцу, а жены после заключения брака должны были проживать рядом с семьей мужа после выплаты калыма. Домом (*) обычно управлял старший мужчина в семье, * ('глава семьи'), и он мог также состоять из его детей, внуков и, возможно, неродственных рабов или слуг. Его жена, вероятно, также играла вспомогательную роль: некоторые данные указывают на то, что она могла сохранить свое положение хозяйки (*) дома в случае смерти мужа, в то время как старший сын становился новым главой семьи. Протоиндоевропейская экспансионистская система родства, вероятно, поддерживалась как брачной экзогамией (включение женщин из других общин посредством брака), так и обменом приемными детьми с другими семьями и кланами, что подтверждается генетическими данными и более поздними свидетельствами индоевропейских народов. После основания семья сохранялась до тех пор, пока не прерывалась мужская линия ее основателя, а основатели кланов или племен часто изображались как мифические существа, происходящие из легендарного прошлого в индоевропейских традициях. В этой форме организации родства генетическая близость индивида к основателю клана определяла его социальный статус. Но если он проявлял исключительную доблесть или добродетель, то тот же индивид мог в свою очередь завоевать социальный престиж в общине и в конечном итоге основать свою собственную линию потомства. В реконструированном лексиконе, связывающем индивида с кланом, * означает 'член своей группы', 'принадлежащий общине' (в отличие от постороннего). Оно дало начало индоиранскому [[арийскому (эндоним), вероятно, кельтскому aryos ('благородный, свободный'), хеттскому arā ('равный, товарищ') и германскому arjaz ('благородный, знатный'). Однако маловероятно, что этот термин имел этническую коннотацию, и мы не знаем, существовало ли у протоиндоевропейцев обозначение для себя как группы. Другое слово, *, означает 'люди', 'свободные' в более общем смысле.

Linguistics has allowed for the reliable reconstruction of a large number of words relating to kinship relations. These all agree in exhibiting a patriarchal, patrilocal and patrilineal social fabric. Patrilocality is confirmed by lexical evidence, including the word * , 'to lead (away)', being the word that denotes a male wedding a female. Rights, possessions, and responsibilities were consequently reckoned to the father, and wives were to reside after marriage near the husband's family, after the payment of a bride price. The household (*) was generally ruled by the senior male of the family, the * ('master of the household'), and could also consist of his children, grandchildren, and perhaps unrelated slaves or servants. His wife probably also played a complementary role: some evidence suggest that she would have kept her position as the mistress (*) of the household in the event her husband dies, while the eldest son would have become the new master. The Proto Indo European expansionist kinship system was likely supported by both marital exogamy (the inclusion of foreign women through marriage) and the exchange of foster children with other families and clans, as suggested by genetic evidence and later attestations from Indo European speaking groups. Once established, the family lasted as long as the male stock of its founder endured, and clan or tribal founders were often portrayed as mythical beings stemming from a legendary past in Indo European traditions. In this form of kinship organization, the individual's genetic distance from the clan's founding ancestor determined his social status. But if he was of exceptional prowess or virtue, the same individual could in his turn gain social prestige among the community and eventually found his own descent group. In the reconstructed lexicon linking the individual to the clan, * means a 'member of one's own group', 'one who belongs to the community' (in contrast to an outsider). It gave way to the Indo Iranian [[aryan (an endonym), and probably to the Celtic aryos ('noble, freeman'), the Hittite arā ('peer, companion'), and the Germanic arjaz ('noble, distinguished'). It is unlikely however that the term had an ethnic connotation, and we do not know if Proto Indo European speakers had a term to designate themselves as a group. Another word, *, means 'people', 'freemen' in a more general way.

Защитник-клиент

У протоиндоевропейцев было несколько слов для обозначения «лидера»: * было общим термином, происходящим от * («помещать, организовывать»); * обозначало правителя, совмещавшего политическую власть с религиозными функциями, что отражено, например, в римском титуле rex Sacrorum («царь священнодействий») – наследии священнической роли царя. Публичные пиры, устраиваемые такими покровителями, служили им способом укрепления и поддержания политической иерархии, основанной на неравномерной мобилизации труда и ресурсов, посредством демонстрации щедрости по отношению к общине. Соперники публично демонстрировали свое могущество размером и сложностью пиров, а союзы скреплялись обменом дарами и обещаниями, данными на этих собраниях. Ведущий пира назывался *, «господин гостей», который воздавал почести как бессмертным богам, так и своим смертным гостям, одаривая их пищей, напитками и поэзией.

Гость-хозяин

Вертикальные социальные неравенства были частично уравновешены горизонтальными взаимными обязательствами гостеприимства между гостями и хозяевами. Согласно Энтони, одомашнивание лошадей и появление колесных повозок в Понтийско-Каспийской степи между 4500 и 3500 гг. до н.э. привели к увеличению мобильности в ямной культуре и, в конечном итоге, к формированию политической структуры, основанной на отношениях гостя и хозяина. По мере того как различные пастушеские кланы начали перемещаться по степям, особенно в тяжелые времена года, возникла необходимость регулировать местные миграции на территориях племен, которые до этого, вероятно, ограничивали эти обязательства своими родственниками или соплеменниками (*h₂erós). В праиндоевропейском языке термин *ghós ti, исходное значение которого, вероятно, было «товарищ за столом», мог означать как хозяина, так и гостя. Коннотация обязательной взаимности между гостями и хозяевами сохранилась в родственных словах, таких как латинское hospēs («чужестранец, гость; хозяин»), древнеанглийское ġiest («чужой, гость»), или древнецерковнославянское gostĭ («гость») и gospodĭ («хозяин»). Гости и хозяева действительно были связаны взаимными отношениями, закрепленными клятвами и жертвоприношениями. Обмен дарами сопровождался определенными ритуальными действиями, которые обязывали гостя оказывать гостеприимство своему хозяину в будущем. Эта обязанность могла даже передаваться по наследству: воины Гомера, Глаук и Диомед, прекратили бой и обменялись дарами, узнав, что их деды поддерживали отношения гостя и хозяина. Нарушение обязательств гостя и хозяина считалось безнравственным, незаконным и нечестивым: по ирландскому праву отказ в гостеприимстве приравнивался к убийству. Убийство гостя также вызывало крайнее отвращение, как и злоупотребление гостеприимством.

Правовая система

Из-за архаичности традиционной юридической фразеологии, сохраняющей старые формы и значения слов, и необходимости произносить юридические формулировки неизменно, чтобы они оставались юридически обязывающими, возможно надёжно реконструировать некоторые элементы праиндоевропейской правовой системы. Например, слово * («делать круг, завершать») обозначало вид компенсации, при которой отец (или хозяин) должен был либо выплатить ущерб, причинённый его сыном (или рабом), либо выдать виновника пострадавшей стороне. Об этом свидетельствует общее юридическое и лингвистическое происхождение в римском и хеттском праве. Другой корень, обозначающий компенсацию, *, в дочерних языках имел значения «кровная цена», «мести» или «вины», что указывает на его специфическое применение для возмещения ущерба от кражи или насилия. Закон, по-видимому, был призван поддерживать «порядок» (*) вселенной, исходя из идеи о необходимости сохранения космической гармонии, будь то в физической вселенной или в социальном мире. Однако, вероятно, не существовало публичного отправления правосудия и формальных судов в современном понимании. Договорные обязательства защищались частными лицами, выступающими поручителями: они принимали на себя ответственность за выплату долгов, возникших у другого лица, в случае его неплатежеспособности. В случае спора можно было либо самостоятельно принудить к исполнению, например, лишив доступа к собственности для принуждения к оплате, либо обратиться к судьям (возможно, царям), в присутствии свидетелей. Слово «клятва» *, происходит от глагола * («идти»), что связано с обычаем проходить между закланными животными при принесении клятвы. Корень * (от *, «подходить, соответствовать») связан с концепцией космического порядка, то есть с тем, что является «подходящим, правильным, упорядоченным». Это одно из наиболее надёжно реконструированных праиндоевропейских слов, с когнатами, засвидетельствованными в большинстве подсемейств: латинское artus («сустав»); средневерхненемецкое art («врождённая черта, природа, образ»); греческое artús (ἀρτύς, «устройство»), возможно, arete (ἀρετή, «доблесть»); армянский ard (արդ, «узор, форма»); авестийский arəta («порядок») и ṛtá («истина»); санскритский ṛtú (ऋतु, «правильное время, порядок, правило»); хеттский āra (𒀀𒀀𒊏, «правильный, надлежащий»); тохарский A ārt («хвалить, быть довольным»).

Because of the archaic nature of traditional legal phraseology—which preserves old forms and meaning for words—and the necessity for legal sentences to be uttered precisely the same way each time to remain binding, it is possible to securely reconstruct some elements of the Proto Indo European legal system. For instance, the word * ('to make a circle, complete') designated a type of compensation where the father (or master) had to either pay for the damages caused by his son (or slave), or surrender the perpetrator to the offended party. It is attested by a common legal and linguistic origin in both Roman and Hittite laws. Another root denoting a compensation, *, had the meanings of 'blood price', 'vengeance' or 'guilt' in daughter languages, suggesting that it was specifically applied to the restitution for theft or violence. Law was apparently designed to preserve the 'order' (*) of the universe, with the underlying idea that the cosmic harmony should be maintained, be it in the physical universe or the social world. There was however probably no public enforcement of justice, nor were there formal courts as we know them today. Contractual obligations were protected by private individuals acting as sureties: they pledged to be responsible for payments of debts incurred by someone else if the latter defaulted. In case of litigation, one could either take matter into their own hands, for instance by barring someone from accessing their property to compel payment, or bring the case before judges (perhaps kings) that included witnesses. The word for 'oath', *, derives from the verb * ('to go'), after the practice of walking between slaughtered animals as part of taking an oath. The root * (from *, 'to fit') is associated with the concept of a cosmic order, that is which is 'fitting, right, ordered'. It is one of the most securely reconstructed Proto Indo European words, with cognates attested in most sub families: Latin artus ('joint'); Middle High German art ('innate feature, nature, fashion'); Greek artús (ἀρτύς, 'arrangement'), possibly arete (ἀρετή, 'excellence'); Armenian ard (արդ, 'ornament, shape'); Avestan arəta ('order') and ṛtá ('truth'); Sanskrit ṛtú (ऋतु, 'right time, order, rule'); Hittite āra (𒀀𒀀𒊏, 'right, proper'); Tocharian A ārt ('to praise, be pleased with').

Трифункциональная гипотеза

Трифункциональная гипотеза, предложенная Жоржем Дюмезилем, постулирует трехчастную идеологию, отраженную в тройственном разделении на духовный класс (включающий в себя как религиозные, так и социальные функции жрецов и правителей), класс воинов (ассоциирующийся с понятиями силы и доблести) и класс земледельцев (связанный с плодородием и ремеслом), исходя из того, что многие исторически известные народы, говорящие на индоевропейских языках, демонстрируют подобное разделение. Дюмезил изначально полагал, что эта структура восходит к реальному разделению в индоевропейских обществах, но впоследствии смягчил свою позицию, представляя систему как функции или общие принципы организации. Теория Дюмезиля оказала значительное влияние, и некоторые исследователи продолжают работать в ее рамках, хотя она также подвергается критике как априорная и излишне всеобъемлющая, что делает ее непроверяемой и неопровержимой.

Убеждения

Реконструированная космология протоиндоевропейцев показывает, что ритуальное жертвоприношение скота, особенно коров, лежало в основе их верований как изначальное условие мирового порядка. Миф о *Трито, первом воине, повествует об освобождении скота, украденного трехглавой змеей по имени *Ngwhi. Вернув людям богатство, Трито в конечном итоге принес скот жрецу, чтобы обеспечить непрерывность цикла дарения между богами и людьми. Миф о сотворении мира мог рационализировать набеги как возвращение скота, который боги предназначали тем, кто правильно приносил жертвы. Многие индоевропейские культуры сохранили традицию набегов на скот, которую часто связывали с эпическими мифами. Жорж Дюмезил предположил, что религиозная функция выражалась двойственностью: одна отражала магико-религиозную природу священства, а другая – религиозное санкционирование человеческого общества (особенно договоров), что подтверждается общими чертами в иранских, римских, скандинавских и кельтских традициях. Изучение астрономии не было сильно развито у протоиндоевропейцев, и они, вероятно, имели имена лишь для нескольких отдельных звезд и звездных групп (например, Сириус, Большая Медведица). Основное слово для обозначения "бога" в протоиндоевропейском языке – *deiwós ("небесный"), само являющееся производным от *dei ("сиять, быть ярким"). С другой стороны, слово для "земли" (*dʰéǵʰōm) является корнем слов "земной" и "человеческий", что подтверждается латинскими соответствиями humus и homo. Это указывает на иерархическое представление о статусе человечества по отношению к богам, что подтверждается использованием термина "смертный" (*mr̩tós) как синонима "человека" в отличие от никогда не умирающих богов в индоевропейских традициях. Эта идея выражена в гомеровской фразе "бессмертных богов и людей, ходящих по земле". На протоиндоевропейские верования оказал влияние устойчивый анимистический субстрат, и немногие имена, которые можно реконструировать на основе лингвистических (родственных) и тематических (отражений) свидетельств, относятся к космическим и элементальным божествам: 'Дневное Небо' (*Dyḗus), его супруга 'Земля' (*Dʰéǵʰōm), его дочь 'Рассвет' (*H₂éwsōs) и его сыновья-близнецы, 'Солнце' (*Séh₂ul) и Солнечная Дева, а также божества ветров, вод, огня, рек и источников. Миф о создании в протоиндоевропейском языке рассказывает о первобытной жертве, принесенной первым человеком *Manu ("Человек") своему брату-близнецу *Yemo ("Близнец"), из которого возникли космологические элементы. Другие божества, такие как бог погоды *Perkʷunos и хранитель дорог и стад *Péh₂usōn, вероятно, являются поздними нововведениями, поскольку они засвидетельствованы в ограниченном числе традиций – западных (европейских) и греко-арийских соответственно.

The reconstructed cosmology of the proto Indo Europeans shows that the ritual sacrifice of cattle, cows in particular, was at the root of their beliefs, as the primordial condition of the world order. The myth of *Trito, the first warrior, involves the liberation of cattle stolen by a three headed serpent named *Ngwhi. After recovering the wealth of the people, Trito eventually offered the cattle to the priest in order to ensure the continuity of the cycle of giving between gods and humans. The creation myth could have rationalized raiding as the recovery of cattle that the gods had intended for the people who sacrificed properly. Many Indo European cultures preserved the tradition of cattle raiding, which they often associated with epic myths. Georges Dumézil suggested that the religious function was represented by a duality, one reflecting the magico religious nature of priesthood, while the other is involved in religious sanction to human society (especially contracts), a theory supported by common features in Iranian, Roman, Scandinavian and Celtic traditions. The study of astronomy was not much developed among Proto Indo Europeans, and they probably had established names for only a few individual stars and star groups (e. g. Sirius, Ursa Major). The basic word for "god" in proto Indo European is *deiwós ("celestial"), itself a derivative of *dei ("to shine, be bright"). On the other hand, the word for "earth" (*dʰéǵʰōm) is at root of both "earthly" and "human", as it is notably attested in the Latin cognates humus and homo. This suggests a hierarchical conception of the status of mankind regarding the gods, confirmed by the use of the term "mortal" (*mr̩tós) as a synonym of "human" as opposed to the never dying gods in Indo European traditions. The idea is expressed in the Homeric phrase "of the immortal gods and of men who walk on earth". Proto Indo European beliefs were influenced by a resistant animistic substratum, and the few names that can be reconstructed based upon both linguistic (cognates) and thematic (reflexes) evidence are the cosmic and elemental deities: the 'Daylight Sky' (*Dyḗus), his partner 'Earth' (*Dʰéǵʰōm), his daughter the 'Dawn' (*H₂éwsōs), and his Twin Sons, the 'Sun' (*Séh₂ul) and the Sun Maiden, and deities of winds, waters, fire, rivers and springs. The Proto Indo European creation myth tells of a primordial sacrifice performed by the first man *Manu ("Man") on his twin brother *Yemo ("Twin"), from whom emerged the cosmological elements. Other deities, such as the weather god *Perkʷunos and the guardian of roads and herds, *Péh₂usōn, are probably late innovations since they are attested in a restricted number of traditions, Western (European) and Graeco Aryan, respectively.

Ритуалы

Протоиндоевропейцы исповедовали политеистическую религию, центром которой были ритуальные жертвоприношения скота и лошадей, вероятно, проводимые классом жрецов или шаманов. Животных забивали и посвящали богам в надежде заслужить их благосклонность. Царь, как верховный жрец, был центральной фигурой в установлении добрых отношений с иным миром. Хвалинская культура, связанная с ранними протоиндоевропейцами, уже продемонстрировала археологические свидетельства жертвоприношения домашних животных. У протоиндоевропейцев также существовала священная традиция жертвоприношения лошадей для обновления родственных связей, включавшая ритуальное сочетание королевы или короля с лошадью, которую затем приносили в жертву и разделяли для раздачи другим участникам ритуала. Хотя мы мало знаем о роли магии в обществе протоиндоевропейцев, нет сомнений, что она существовала как социальное явление, поскольку различные ветви засвидетельствовали использование схожих по формулировке заклинаний и проклятий, например, против червей. Более того, заклинания и магические формулы часто рассматривались как одна из трех категорий медицины, наряду с использованием хирургических инструментов и трав или лекарственных средств. Поскольку самые ранние свидетельства сжигания этого растения были обнаружены в румынских курганах, датируемых 3500 годом до нашей эры, некоторые ученые предполагают, что протоиндоевропейцы впервые использовали каннабис в качестве психоактивного вещества во время ритуальных церемоний, обычай, который они впоследствии распространили по всей западной Евразии во время своих миграций. Предложены родственные слова корню *kanna ("каннабис") в санскрите – śaná, в греческом – kánnabis (κάνναβις), в германских языках – *hanipa (нем. Hanf, англ. hemp), в русском – konopljá, в албанском – kanëp, в армянском – kanap и в древнепрусском – knapios. Другие лингвисты полагают, что общее языковое наследие не восходит к индоевропейскому периоду и утверждают, что слово "каннабис", вероятно, распространилось позже по Евразии как Wanderwort ("блуждающее слово"), в конечном итоге будучи заимствованным в древнегреческий и санскрит из неиндоевропейского языка.

Proto Indo Europeans practiced a polytheistic religion centered on sacrificial rites of cattle and horses, probably administered by a class of priests or shamans. Animals were slaughtered and dedicated to the gods in the hope of winning their favor. The king as the high priest would have been the central figure in establishing good relations with the other world. The Khvalynsk culture, associated with early Proto Indo European, had already shown archeological evidence for the sacrifice of domesticated animals. Proto Indo Europeans also had a sacred tradition of horse sacrifice for the renewal of kinship involving the ritual mating of a queen or king with a horse, which was then sacrificed and cut up for distribution to the other participants in the ritual. Although we know little about the role of magic in Proto Indo European society, there is no doubt that it existed as a social phenomenon, as several branches attest the use of similarly worded charms and curses, such as ones against worms. Furthermore, incantations and spells were frequently regarded as one of the three categories of medicine, along with the use of surgical instruments and herbs or drugs. Since the earliest evidence for the burning of the plant was found in Romanian kurgans dated 3,500 BCE, some scholars suggest that cannabis was first used as a psychoactive drug by Proto Indo Europeans during ritual ceremonies, a custom they eventually spread throughout western Eurasia during their migrations. Descendant cognates of the root *kanna ("cannabis") have been proposed in Sanskrit śaná, Greek kánnabis (κάνναβις), Germanic *hanipa (German Hanf, English hemp), Russian konopljá, Albanian kanëp, Armenian kanap and Old Prussian knapios. Other linguists suggest that the common linguistic inheritance does not date back to the Indo European period and contend that the word cannabis likely spread later across Eurasia as a Wanderwort ('wandering word'), ultimately borrowed into Ancient Greek and Sanskrit from a non Indo European language.

Поэзия

Поэзия и песни занимали центральное место в обществе протоиндоевропейцев. Поэт-певец был самым высокооплачиваемым профессионалом в обществе, возможно, членом наследственной профессии, передававшейся в определенных семьях: искусство передавалось от отца к сыну, поскольку поэт должен был освоить все технические аспекты мастерства и обширный корпус традиционных сюжетов. Он выступал за щедрые награды – такие как кони, скот, повозки и женщины – и пользовался большим уважением. В некоторых случаях поэт-певец поддерживал прочные отношения с определенным знатным князем или семьей. В других – путешествовал со своей свитой, переходя от одного двора к другому. Будучи хранителем унаследованных культурных знаний, поэт воспевал память о старых героических временах, ему доверяли прославлять героев, царей и богов. Сочинение священных гимнов гарантировало, что боги в ответ даруют общине благоприятную судьбу, а царям – бессмертие памяти на многие поколения. В раннем протоиндоевропейском языке была выявлена лексема для особого песнопения – *erkw («хвальба дару»). Такие гимны воспевали щедрость богов (или покровителя) и перечисляли их дары, возвеличивая славу покровителя – путь к бессмертию, иначе доступный смертным лишь через выдающиеся подвиги войны или благочестия. Понятие славы (*ḱléwos) было ключевым в поэзии и культуре протоиндоевропейцев. Можно реконструировать множество поэтических выражений, основанных на этом термине, включая *ḱléwos wéru («широкая слава»), *ḱléwos meǵh₂ («великая слава»), *ḱléuesh₂ h₂nróm («славные деяния людей, героев») или *dus ḱlewes («имеющий дурную славу»). Индоевропейская поэтическая традиция, вероятно, была устно-формульной: устойчивые формулы, такие как нетленная слава (*ḱléwos ń̥dʰgʷʰitom), быстрые кони (*h₁ōḱéwes h₁éḱwōs), вечная жизнь (*h₂iu gʷih₃), метафора колеса солнца (*sh₂uens kʷekʷlos) или эпитет «людоубийца» (*hₐnr̥ gʷhen), применимый как к Гектору, так и к Рудре, передавались от поэта к поэту для заполнения традиционных стихотворных строк в эпических песнях. Задача индоевропейского поэта заключалась в том, чтобы из поколения в поколение сохранять память о славных деяниях героев. Он сочинял и пересказывал стихи, основанные на старых и порой туманных формулах, соединяя мотивы со своим мастерством и импровизацией. Таким образом, поэзия ассоциировалась с плетением слов (*wékʷos webh) и созданием речи (*wékʷos teḱs).

Poetry and songs were central to Proto Indo European society. The poet singer was the society's highest paid professional, possibly a member of a hereditary profession that ran in certain families, the art passing from father to son as the poet had to acquire all the technical aspects of the art and to master an extensive body of traditional subject matter. He performed against handsome rewards—such as gifts of horses, cattle, wagons and women—and was held in high esteem. In some cases, the poet singer had a stable relationship with a particular noble prince or family. In other cases, he travelled about with his dependants, attaching himself to one court after another. A transmitter of inherited cultural knowledge, the poet sang as a recall of the old heroic times, entrusted with telling the praises of heroes, kings, and gods. Composing sacred hymns ensured the gods would in turn bestow favourable fate to the community, and for kings that their memory would live on many generations. A lexeme for a special song, the *erkw ("praise of the gift") has been identified in early Proto Indo European. Such praise poems proclaimed the generosity of the gods (or a patron) and enumerated their gifts, expanding the patron's fame, the path to immortality otherwise only attainable for mortals through conspicuous acts of war or piety. The concept of fame (*ḱléwos) was central to Proto Indo European poetry and culture. Many poetic dictions built on this term can be reconstituted, including *ḱléwos wéru ("wide fame"), *ḱléwos meǵh₂ ("great fame"), *ḱléuesh₂ h₂nróm ("the famous deeds of men, heroes"), or *dus ḱlewes ("having bad repute"). Indo European poetic tradition was probably oral formulaic: stock formulas, such as the imperishable fame (*ḱléwos ń̥dʰgʷʰitom), the swift horses (*h₁ōḱéwes h₁éḱwōs), the eternal life (*h₂iu gʷih₃), the metaphor of the wheel of the sun (*sh₂uens kʷekʷlos), or the epithet man killer (*hₐnr̥ gʷhen), attached to Hektor and Rudra alike, were transmitted among poet singers to fill out traditional verse lines in epic song lyrics. The task of the Indo European poet was to preserve over the generations the famous deeds of heroes. He would compose and retell poems based on old and sometimes obscure formulations, reconnecting the motifs with his own skills and improvisations. Poetry was therefore associated with the acts of weaving words (*wékʷos webh ) and crafting speech (*wékʷos teḱs ).

Война

Хотя протоиндоевропейцев часто изображают воинственными завоевателями, их реконструированный арсенал не особенно обширен. Нет сомнений, что они владели стрельбой из лука, поскольку засвидетельствовано несколько слов со значением «копье» (*gʷéru; *ḱúh₁los), «заостренная палка» (*h₂eiḱsmo) или «бросающее копье» (*ǵʰai só s). Термин *wēben означал «режущее оружие», вероятно, нож, а *h₂/₃n̩sis — «большой наступательный нож», вероятно, похожий на бронзовые кинжалы, найденные в Евразии около 3300–3000 гг. до н.э. Протоиндоевропейцы, конечно, не знали мечей, которые появились позже, около 2000–1500 гг. до н.э. Топор был известен как *h₄edʰés, а слово *spelo/eh₂ обозначало деревянный или кожаный щит. Термин *leh₂wós означал «военное подразделение» или «военные действия», в то время как *teutéh₂ мог относиться к «взрослому мужчине, владеющему имуществом», который мобилизовался во время войны, возможно, первоначально был протоиндоевропейским термином, означающим «люди под оружием». Ряд ученых предполагает, что протоиндоевропейские ритуалы включали требование, чтобы молодые неженатые мужчины проходили инициацию во взрослую жизнь, присоединяясь к группе воинов под названием *kóryos. Они возглавлялись старшим мужчиной и жили за счет охоты и совершения набегов и грабежей на чужие общины. Члены *kóryos служили в таких братствах (Männerbünde) несколько лет, прежде чем вернуться домой и обрести более уважаемый статус зрелых мужчин. Во время инициации молодые мужчины носили шкуры и носили имена диких животных, особенно волков (*wl̩kʷo) и собак (*ḱwōn), чтобы перенять их природу и избежать правил и табу своего общества. На большинстве курганных стел, найденных в Прикаспийско-Понтийской степи, изображен человек с поясом и оружием, высеченными на камне. В более поздних индоевропейских традициях, особенно в изображениях (полуобнаженных) воинов германского и кельтского искусства, члены *kóryos носили пояс, который связывал их с их лидером и богами, и больше ничего. Традиция курганных стел с изображением воинов с поясом также распространена в скифской культуре. Также была выдвинута гипотеза о преемственности «культуры набегов в виде животных», основанная на различных элементах, засвидетельствованных в более поздних индоевропейских языковых культурах, таких как германские берсерки, италийский Ver Sacrum и спартанская криптия, а также в мифических кельтских фианнах и ведических Марутах, и в легенде о оборотне («волк-человек»), распространенной в греческих, германских, балтийских и славянских традициях. В преимущественно патриархальной экономике, основанной на конкуренции за невесту, повышение выкупа за невесту в периоды изменения климата могло привести к увеличению набегов на скот со стороны неженатых мужчин. Ученые также предполагают, что наряду с привлекательностью отношений между покровителем и клиентом, а также гостеприимством, *kóryos могли сыграть ключевую роль в распространении индоевропейских языков по большей части Евразии.

Although Proto Indo Europeans have been often cast as warlike conquerors, their reconstructed arsenal is not particularly extensive. There is no doubt that they possessed archery, as several words with the meaning of "spear" (*gʷéru ; *ḱúh₁los), "pointed stick" (*h₂eiḱsmo) or "throwing spear" (*ǵʰai só s) are attested. The term *wēben meant a "cutting weapon", probably a knife, and *h₂/₃n̩sis a "large offensive knife", likely similar to bronze daggers found across Eurasia around 3300–3000 BCE. Proto Indo Europeans certainly did not know swords, which appeared later around 2000–1500. The axe was known as *h₄edʰés, while the word *spelo/eh₂ designated a wooden or leather shield. The term *leh₂wós meant "military unit" or "military action", while *teutéh₂ might have referred to the "adult male with possession" who would mobilize during warfare, perhaps originally a Proto Indo European term meaning "the people under arms". A number of scholars propose that Proto Indo European rituals included the requirement that young unmarried men initiate into manhood by joining a warrior band named *kóryos. They were led by a senior male and lived off the country by hunting and engaging in raiding and pillaging foreign communities. Kóryos members served in such brotherhoods (Männerbünde) for a number of years before returning home to adopt more respectable identities as mature men. During their initiation period, the young males wore the skin and bore the names of wild animals, especially wolves (*wl̩kʷo) and dogs (*ḱwōn), in order to assume their nature and escape the rules and taboos of their host society. Most kurgan stelae found in Pontic Caspian steppe feature a man wearing a belt and weapons carved on the stone. In later Indo European traditions, notably the (half )naked warrior figures of Germanic and Celtic art, *kóryos raiders wore a belt that bound them to their leader and the gods, and little else. The tradition of kurgan stelae featuring warriors with a belt is also common in Scythian cultures. A continuity of an "animal shaped raid culture" has been also postulated based on various elements attested in later Indo European speaking cultures, such as the Germanic Berserkers, the Italic Ver Sacrum, and the Spartan Crypteia, as well as in the mythical Celtic fianna and Vedic Maruts, and in the legend of the werewolf ("man wolf"), found in Greek, Germanic, Baltic and Slavic traditions alike. In a mostly patriarchal economy based on bride competition, the escalation of the bride price in periods of climate change could have resulted in an increase in cattle raiding by unmarried men. Scholars also suggest that, alongside the attractiveness of the patron client and the guest host relationships, the *kóryos could have played a key role in diffusing Indo European languages across most of Eurasia.

Личные имена

Использование сложных слов для личных имен, обычно, но не всегда, приписывающих их носителю какой-то благородный или героический подвиг, настолько распространено в индоевропейских языках, что это, безусловно, унаследованная черта. Эти имена часто принадлежали в ранних диалектах к классу сложных слов, которые в санскритской традиции называются бахуврихи. Как и в ведическом бахуврихи (буквально "много риса", что означает "обладатель большого количества риса"), эти соединения образуются как активные структуры, указывающие на обладание и не требующие словесного корня. Поскольку слово для "лодки" (*néh₂us) широко засвидетельствовано в различных языковых группах, протоиндоевропейцы, несомненно, знали средство передвижения (вероятно, выдолбленное каноэ). Словарный запас, связанный с металлургией, очень ограничен, и в лучшем случае мы можем засвидетельствовать существование меди/бронзы, золота и серебра. Основное слово для "металла" (*h₂ey es) обычно предполагается означающим "медь" или медно-оловянный сплав, то есть "бронзу". "Золото" надёжно реконструируется как *h₂eusom, а *h₂erǵ n̩t om обозначало "белый металл" или "серебро". Протоиндоевропейцы также были знакомы с серпом (*sr̩po/eh₂), шилом (*h₁óleh₂) для обработки кожи или сверления дерева и использовали примитивный плуг (*h₂érh₃ye/o), сделанный из изогнутой и раздвоенной ветви. Термин для "печи" или "посуды для приготовления пищи" (*h₂/₃ukʷ) был реконструирован на основе четырёх ветвей, как и для "печения" (*bʰōg ) и "кипячения" (*yes ). Они, безусловно, пили пиво (*h₂elut) и медовуху (*médʰu), а слово для "вина" (*wóinom) было предложено, хотя этот вопрос остаётся дискуссионным. Протоиндоевропейцы производили текстиль, о чём свидетельствуют реконструированные корни для шерсти (*wĺh₂neh₂), льна (*linom), шитья (*syuh₁ ), прядения (*(s)pen ), ткачества (*h₂/₃webʰ ) и плетения (*pleḱ ), а также игла (*skʷēis) и нить (*pe/oth₂mo). Они также были знакомы с расчёсками (*kes) и мазями с бальзамом (*h₃engʷ ).

Животные

Животные (особенно млекопитающие) довольно многочисленны в реконструированном лексиконе. Мы можем отнести около семидесяти пяти названий к различным видам животных, но это едва ли позволяет восстановить всех животных, которые различались в праязыке. В то время как *kʷetwor pod обозначало четвероногих (тетрапод), *gʷyéh₃wyom, по-видимому, было общим термином для животных, происходящим от корня *gʷyeh₃, "жить". Носители праиндоевропейского языка также проводили различие между дикими животными (*ǵʰwḗr) и домашним скотом (*péḱu).

Домашние животные

Реконструированный лексикон указывает на неолитическую экономику с многочисленными упоминаниями о домешних животных. Они были знакомы с коровами (*gʷṓus), овцами (*h₃ówis), козами (*díks, или *h₂eiĝs) и свиньями (*sūs; также *pórḱos, "поросёнок"). Они знали собак (*ḱwōn), молоко (*ǵl̩ákt; также *h₂melǵ, "доить") и молочные продукты, шерсть (*wĺh₂neh₂) и шерстяные ткани, земледелие, повозки и мёд (*mélit). Одомашнивание лошади (*h₁éḱwos), предположительно вымершего вида тарпанов, вероятно, началось у этих народов, и ученые считают это нововведение фактором, способствовавшим их большей мобильности и быстрому распространению. Собака воспринималась как символ смерти и изображалась как страж иного мира в индоевропейских культурах (греческий Цербер, индийский Шарвара, скандинавский Гарм). Этот миф, возможно, восходит к более древним верованиям древних северных евразийцев, о чем свидетельствуют схожие мотивы в мифологии коренных народов Америки и Сибири, и в этом случае он может быть одним из древнейших мифов, восстанавливаемых сравнительной мифологией. В различных индоевропейских традициях наихудший бросок в игре в кости назывался "собакой", а наилучший – "собакоубийцей". Клыки собак часто носили в качестве подвесок в ямных захоронениях западных Понтийских степей, особенно в долине Ингула.

Дикие животные

Лингвистические данные свидетельствуют о том, что носители праиндоевропейского языка также контактировали с различными дикими животными, такими как красные лисы (*wl(o)p), волки (*wl̩kʷo), медведи (*h₂ŕ̩tḱos), благородные олени (*h₁elh₁ēn), лоси (*h₁ólḱis), орлы (*h₃or), выдры (*udrós), змеи (*h₁ógʷʰis), мыши (*mūs; от *mus, "воровать"), или форель (*lóḱs). Некоторые из них фигурировали в мифологических и фольклорных мотивах. Козы впряжены в колесницы скандинавского и индийского богов Тора и Пушана, и они связаны с балтийским богом Перкунасом и греческим богом Паном. Слова, обозначающие волка и медведя, подверглись табуированию в ряде ветвей, что указывает на то, что их боялись как символы смерти в праиндоевропейской культуре. В индоевропейской культуре термин "волк" обычно применялся к разбойникам и изгоям, живущим в дикой природе. Ритуальные и мифологические представления, связанные с волками, в некоторых случаях схожие с верованиями коренных народов Америки, могут представлять собой общее древнее северо-евразийское наследие: у навахо май кох означало как "волк", так и "ведьма", а шунк манита танка – "могущественный дух, похожий на собаку" у племени Очети Шаковинг. При этом праиндоевропейский корень *ṷeid ("знание, прорицание") обозначал волка в хеттском языке (ṷetna) и древнескандинавском (witnir), а также оборотня в славянских языках (сербский vjedogonja и vukodlak, словенский vedanec, украинский viščun).