Введение

Литературный жанр
Карнавал – это литературный прием, который ниспровергает и освобождает от устоявшихся представлений доминирующего стиля или атмосферы посредством юмора и хаоса. Он возник как понятие "карнавал" в работе Михаила Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского» и получил дальнейшее развитие в книге «Рабле и его мир». Для Бахтина "карнавал" (совокупность народных гуляний, ритуалов и других карнавальных форм) глубоко укоренен в человеческой психике как на коллективном, так и на индивидуальном уровне. Несмотря на свою историческую сложность и многообразие, карнавал со временем выработал "целый язык символических конкретно-чувственных форм", выражающих единое "карнавальное ощущение мира, пронизывающее все его проявления". Бахтин утверждает, что этот язык невозможно адекватно выразить словами или перевести в абстрактные понятия, но он поддается транспозиции в художественный язык, резонирующий с его сущностными качествами: иными словами, его можно "перевести на язык литературы". Бахтин называет эту транспозицию карнавализацией литературы. Хотя он рассматривает различные литературные формы и отдельных авторов, основными примерами карнавализации в литературе он считает Франсуа Рабле, французского писателя эпохи Возрождения, автора «Гаргантуа и Пантагрюэля», и русского писателя XIX века Федора Достоевского.

Карнавал - это чувство мира.

Бахтин выделяет четыре основные категории карнавального восприятия мира. Знакомое и свободное взаимодействие между людьми: карнавал часто объединял самых разных людей, обычно разделенных непреодолимыми социально-иерархическими барьерами. Отсутствие дистанции между людьми поощряло свободное общение и свободное выражение индивидуальности. Эксцентричность: с разрушением иерархических отношений поведение, обычно считавшееся неприемлемым, становилось допустимым. Поведение, жесты и речь, которые обычно воспринимаются как эксцентричные и неуместные, поощрялись, позволяя "скрытым сторонам человеческой природы раскрываться и проявляться". Карнавальные мезальянсы: знакомый и свободный формат карнавала позволяет всем дуалистическим разделениям иерархического мировоззрения воссоединяться в живых отношениях друг с другом – небеса и ад, священное и профанное, высокое и низкое, великое и малое, умное и глупое и т.д. Профанация: в карнавале строгие правила благочестия и уважения к официальным представлениям о "священном" теряют свою силу – богохульство, непристойность, унижения, "сведение к земле", празднование, а не осуждение земного и телесного. Основным актом карнавала является насмешливое коронование и последующее свержение карнавального короля. Это "дуалистический амбивалентный ритуал", который типично отражает перевернутый мир карнавала и "радостную относительность всякой структуры и порядка". Этот акт освящает амбивалентность по отношению к тому, что обычно считается абсолютным, единым, монолитным. Карнавальные символы всегда включают в себя свою противоположность: "Рождение сопряжено со смертью, а смерть – с новым рождением". Коронование подразумевает свержение, а свержение – новое коронование. Таким образом, празднуется сам процесс изменения, а не то, что подверглось изменению. Карнавальное восприятие мира "противостоит односторонней и мрачной официальной серьезности, которая догматична и враждебна эволюции и переменам, которая стремится абсолютизировать данное состояние существования или данный социальный порядок". Это не означает, что освобождение от всякой власти и священных символов было желательно как идеология. Поскольку участие в карнавале извлекает всех людей из некарнавальной жизни, нигилистические и индивидуалистические идеологии столь же бессильны и столь же подвержены радикальному юмору карнавала, как и любая форма официальной серьезности. Дух карнавала произрастает из "культуры смеха". Поскольку он основан на физиологических реалиях нижнего телесного слоя (рождение, смерть, обновление, сексуальность, поглощение пищи, выделение и т.д.), он по своей сути антиэлитарен: его объекты и функции обязательно общи для всех людей – "идентичные, непроизвольные и неоспоримые". Бахтин утверждает, что мы не должны сравнивать "узкую театральную показность" и "вульгарное богемное понимание карнавала", характерное для современности, с его средневековым карнавалом. Карнавал был мощным творческим событием, а не просто зрелищем. Бахтин предполагает, что разделение участников и зрителей нанесло ущерб силе карнавала. Его сила заключалась в отсутствии "внешнего". Все участвовали, и все подвергались его переживаемому превосходству над социальными и индивидуальными нормами: "карнавал пародирует: он коронует и свергает, меняет иерархию, обменивается ролями, извлекает смысл из бессмыслицы и бессмыслицу из смысла".

Карнавализация литературы

Термин Бахтина «карнавализация литературы» (который, как отмечают Морсон и Эмерсон, можно также назвать «литературизацией карнавала») обозначает перенос основополагающих черт карнавального восприятия мира в литературный язык и литературный жанр.

Серьезно-комические жанры

Древние сериокомические жанры положили начало "карнавальной линии" в западной литературе. Среди них наиболее значимыми были сократический диалог и мениппеева сатира. По мнению Бахтина, сериокомические жанры всегда начинались с "живого настоящего". Все происходило "в зоне непосредственного и даже нарочито знакомого контакта с современниками". В отличие от "серьезных" жанров (трагедии, эпоса, высокой риторики, лирической поэзии), сериокомические жанры не опирались на легенды или устоявшиеся племенные верования и обычаи для своей легитимности. Вместо этого они сознательно использовали опыт и свободное творчество, часто демонстрируя критическое и даже циничное отношение к общепринятым темам и формам. Они избегали монофоничности и стилистической однородности, свойственной "серьезным" жанрам, и намеренно культивировали разнообразие голосов и стилей. Для этих жанров характерны "многоголосие, смешение высокого и низкого, серьезного и комического; использование вставных жанров – писем, обнаруженных рукописей, пересказов диалогов, пародий на высокие жанры, смешение прозаической и поэтической речи, живых диалектов и жаргонов". Таким образом, в древних сериокомических жанрах язык был не просто средством изображения, но сам становился объектом изображения.

Меньпианская сатира

Традиция, известная как мениппейская сатира, зародилась в Древней Греции с Антистена, автора сократовских диалогов, и киника-сатирика Мениппа, хотя как самостоятельный жанр она впервые была признана в I веке до н.э. римским ученым Варроном. По мнению Бахтина, корни жанра "непосредственно уходят в карнавализированный фольклор, чье решающее влияние здесь еще более значительно, чем в сократовском диалоге". Для него характерны усиленная комичность, свобода от устоявшихся ограничений, смелое использование фантастических ситуаций для испытания истины, резкие переходы, непристойное поведение, аномальные или психопатологические состояния, включение других жанров и многоголосие, пародии, оксимороны, скандальные сцены и острая сатирическая направленность на актуальные идеи и проблемы. Несмотря на кажущуюся разнородность этих элементов, Бахтин подчеркивает внутреннюю целостность жанра и его глубокое укоренение в карнавальном восприятии мира. Он отмечает его уникальную способность отражать социальный и философский дух своей эпохи – прежде всего, период упадка национальных мифов, который повлек за собой постепенное разрушение устоявшихся этических норм и, как следствие, рост свободного обмена мнениями и дискуссий по всем ключевым вопросам. Внутренняя диалогическая свобода жанра сочетается со столь же свободной внешней способностью к ассимиляции других жанров, таких как диатриба, монолог и симпозион.

Достоевский и полифония

Традиция мениппейской сатиры, по мнению Бахтина, достигла своего расцвета в XIX веке в произведениях Достоевского. Мениппейская сатира стала плодородной почвой, на которой Достоевский смог взрастить свой совершенно новый карнавализированный жанр – полифонический роман. Бахтин утверждает, что Достоевский был знаком с трудами Лукиана (такими как «Диалоги мертвых» и «Менипп, или Спуск в Аид»), Сенеки («Апоколоцинтоз»), Петрония («Сатирикон»), Апулея («Золотой осел»), а возможно, и с сатирами Варрона. Вероятно, на него также повлияли современные европейские проявления этого жанра в творчестве Гёте, Фенелона, Дидро и Вольтера. Бахтин отмечает, что, хотя Достоевский, возможно, и не осознавал себя наследником этой традиции, он, несомненно, инстинктивно воспринял многие её карнавальные формы, а также её свободный подход к их использованию, и адаптировал их к своим художественным задачам. Диалогическое ощущение истины, прием необыкновенной ситуации, бесцеремонная откровенность речи, столкновение крайних позиций и воплощенных идей в отношении фундаментальных вопросов, техника анакрисиса, «пороговые» диалоги в экстремальных или фантастических обстоятельствах – эти качества, присутствующие в мениппейской сатире, обретают новую и более глубокую жизнь в полифоническом романе Достоевского. В этом «карнавальном пространстве и времени» оживает реальность, выходящая за пределы обыденного тумана условностей и привычек, позволяя возникнуть особому типу «истинно человеческого» диалога. В полифонии голоса персонажей освобождаются от завершающего и монологизирующего влияния авторского контроля, подобно тому, как участники карнавала наслаждаются временным разрушением авторитарных социальных определений и «готовых» истин, и в игре различий рождается новая диалогическая истина: «множество сознаний, равноправных и каждый со своим собственным миром, объединяются, но не сливаются в единство события».