Введение
Литературный жанр
Карнавал – это литературный прием, который ниспровергает и освобождает от устоявшихся представлений доминирующего стиля или атмосферы посредством юмора и хаоса. Он возник как понятие "карнавал" в работе Михаила Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского» и получил дальнейшее развитие в книге «Рабле и его мир». Для Бахтина "карнавал" (совокупность народных гуляний, ритуалов и других карнавальных форм) глубоко укоренен в человеческой психике как на коллективном, так и на индивидуальном уровне. Несмотря на свою историческую сложность и многообразие, карнавал со временем выработал "целый язык символических конкретно-чувственных форм", выражающих единое "карнавальное ощущение мира, пронизывающее все его проявления". Бахтин утверждает, что этот язык невозможно адекватно выразить словами или перевести в абстрактные понятия, но он поддается транспозиции в художественный язык, резонирующий с его сущностными качествами: иными словами, его можно "перевести на язык литературы". Бахтин называет эту транспозицию карнавализацией литературы. Хотя он рассматривает различные литературные формы и отдельных авторов, основными примерами карнавализации в литературе он считает Франсуа Рабле, французского писателя эпохи Возрождения, автора «Гаргантуа и Пантагрюэля», и русского писателя XIX века Федора Достоевского.
Carnivalesque is a literary mode that subverts and liberates the assumptions of the dominant style or atmosphere through humor and chaos. It originated as "carnival" in Mikhail Bakhtin's Problems of Dostoevsky's Poetics and was further developed in Rabelais and His World. For Bakhtin, "carnival" (the totality of popular festivities, rituals and other carnival forms) is deeply rooted in the human psyche on both the collective and individual level. Though historically complex and varied, it has over time worked out "an entire language of symbolic concretely sensuous forms" which express a unified "carnival sense of the world, permeating all its forms". This language, Bakhtin argues, cannot be adequately verbalized or translated into abstract concepts, but it is amenable to a transposition into an artistic language that resonates with its essential qualities: it can, in other words, be "transposed into the language of literature". Bakhtin calls this transposition the carnivalization of literature. Although he considers a number of literary forms and individual writers, it is François Rabelais, the French Renaissance author of Gargantua and Pantagruel, and the 19th century Russian author Fyodor Dostoevsky, that he considers the primary exemplars of carnivalization in literature.
Карнавал - это чувство мира.
Бахтин выделяет четыре основные категории карнавального восприятия мира. Знакомое и свободное взаимодействие между людьми: карнавал часто объединял самых разных людей, обычно разделенных непреодолимыми социально-иерархическими барьерами. Отсутствие дистанции между людьми поощряло свободное общение и свободное выражение индивидуальности. Эксцентричность: с разрушением иерархических отношений поведение, обычно считавшееся неприемлемым, становилось допустимым. Поведение, жесты и речь, которые обычно воспринимаются как эксцентричные и неуместные, поощрялись, позволяя "скрытым сторонам человеческой природы раскрываться и проявляться". Карнавальные мезальянсы: знакомый и свободный формат карнавала позволяет всем дуалистическим разделениям иерархического мировоззрения воссоединяться в живых отношениях друг с другом – небеса и ад, священное и профанное, высокое и низкое, великое и малое, умное и глупое и т.д. Профанация: в карнавале строгие правила благочестия и уважения к официальным представлениям о "священном" теряют свою силу – богохульство, непристойность, унижения, "сведение к земле", празднование, а не осуждение земного и телесного. Основным актом карнавала является насмешливое коронование и последующее свержение карнавального короля. Это "дуалистический амбивалентный ритуал", который типично отражает перевернутый мир карнавала и "радостную относительность всякой структуры и порядка". Этот акт освящает амбивалентность по отношению к тому, что обычно считается абсолютным, единым, монолитным. Карнавальные символы всегда включают в себя свою противоположность: "Рождение сопряжено со смертью, а смерть – с новым рождением". Коронование подразумевает свержение, а свержение – новое коронование. Таким образом, празднуется сам процесс изменения, а не то, что подверглось изменению. Карнавальное восприятие мира "противостоит односторонней и мрачной официальной серьезности, которая догматична и враждебна эволюции и переменам, которая стремится абсолютизировать данное состояние существования или данный социальный порядок". Это не означает, что освобождение от всякой власти и священных символов было желательно как идеология. Поскольку участие в карнавале извлекает всех людей из некарнавальной жизни, нигилистические и индивидуалистические идеологии столь же бессильны и столь же подвержены радикальному юмору карнавала, как и любая форма официальной серьезности. Дух карнавала произрастает из "культуры смеха". Поскольку он основан на физиологических реалиях нижнего телесного слоя (рождение, смерть, обновление, сексуальность, поглощение пищи, выделение и т.д.), он по своей сути антиэлитарен: его объекты и функции обязательно общи для всех людей – "идентичные, непроизвольные и неоспоримые". Бахтин утверждает, что мы не должны сравнивать "узкую театральную показность" и "вульгарное богемное понимание карнавала", характерное для современности, с его средневековым карнавалом. Карнавал был мощным творческим событием, а не просто зрелищем. Бахтин предполагает, что разделение участников и зрителей нанесло ущерб силе карнавала. Его сила заключалась в отсутствии "внешнего". Все участвовали, и все подвергались его переживаемому превосходству над социальными и индивидуальными нормами: "карнавал пародирует: он коронует и свергает, меняет иерархию, обменивается ролями, извлекает смысл из бессмыслицы и бессмыслицу из смысла".
Карнавализация литературы
Термин Бахтина «карнавализация литературы» (который, как отмечают Морсон и Эмерсон, можно также назвать «литературизацией карнавала») обозначает перенос основополагающих черт карнавального восприятия мира в литературный язык и литературный жанр.
Серьезно-комические жанры
Древние сериокомические жанры положили начало "карнавальной линии" в западной литературе. Среди них наиболее значимыми были сократический диалог и мениппеева сатира. По мнению Бахтина, сериокомические жанры всегда начинались с "живого настоящего". Все происходило "в зоне непосредственного и даже нарочито знакомого контакта с современниками". В отличие от "серьезных" жанров (трагедии, эпоса, высокой риторики, лирической поэзии), сериокомические жанры не опирались на легенды или устоявшиеся племенные верования и обычаи для своей легитимности. Вместо этого они сознательно использовали опыт и свободное творчество, часто демонстрируя критическое и даже циничное отношение к общепринятым темам и формам. Они избегали монофоничности и стилистической однородности, свойственной "серьезным" жанрам, и намеренно культивировали разнообразие голосов и стилей. Для этих жанров характерны "многоголосие, смешение высокого и низкого, серьезного и комического; использование вставных жанров – писем, обнаруженных рукописей, пересказов диалогов, пародий на высокие жанры, смешение прозаической и поэтической речи, живых диалектов и жаргонов". Таким образом, в древних сериокомических жанрах язык был не просто средством изображения, но сам становился объектом изображения.
Меньпианская сатира
Традиция, известная как мениппейская сатира, зародилась в Древней Греции с Антистена, автора сократовских диалогов, и киника-сатирика Мениппа, хотя как самостоятельный жанр она впервые была признана в I веке до н.э. римским ученым Варроном. По мнению Бахтина, корни жанра "непосредственно уходят в карнавализированный фольклор, чье решающее влияние здесь еще более значительно, чем в сократовском диалоге". Для него характерны усиленная комичность, свобода от устоявшихся ограничений, смелое использование фантастических ситуаций для испытания истины, резкие переходы, непристойное поведение, аномальные или психопатологические состояния, включение других жанров и многоголосие, пародии, оксимороны, скандальные сцены и острая сатирическая направленность на актуальные идеи и проблемы. Несмотря на кажущуюся разнородность этих элементов, Бахтин подчеркивает внутреннюю целостность жанра и его глубокое укоренение в карнавальном восприятии мира. Он отмечает его уникальную способность отражать социальный и философский дух своей эпохи – прежде всего, период упадка национальных мифов, который повлек за собой постепенное разрушение устоявшихся этических норм и, как следствие, рост свободного обмена мнениями и дискуссий по всем ключевым вопросам. Внутренняя диалогическая свобода жанра сочетается со столь же свободной внешней способностью к ассимиляции других жанров, таких как диатриба, монолог и симпозион.
Достоевский и полифония
Традиция мениппейской сатиры, по мнению Бахтина, достигла своего расцвета в XIX веке в произведениях Достоевского. Мениппейская сатира стала плодородной почвой, на которой Достоевский смог взрастить свой совершенно новый карнавализированный жанр – полифонический роман. Бахтин утверждает, что Достоевский был знаком с трудами Лукиана (такими как «Диалоги мертвых» и «Менипп, или Спуск в Аид»), Сенеки («Апоколоцинтоз»), Петрония («Сатирикон»), Апулея («Золотой осел»), а возможно, и с сатирами Варрона. Вероятно, на него также повлияли современные европейские проявления этого жанра в творчестве Гёте, Фенелона, Дидро и Вольтера. Бахтин отмечает, что, хотя Достоевский, возможно, и не осознавал себя наследником этой традиции, он, несомненно, инстинктивно воспринял многие её карнавальные формы, а также её свободный подход к их использованию, и адаптировал их к своим художественным задачам. Диалогическое ощущение истины, прием необыкновенной ситуации, бесцеремонная откровенность речи, столкновение крайних позиций и воплощенных идей в отношении фундаментальных вопросов, техника анакрисиса, «пороговые» диалоги в экстремальных или фантастических обстоятельствах – эти качества, присутствующие в мениппейской сатире, обретают новую и более глубокую жизнь в полифоническом романе Достоевского. В этом «карнавальном пространстве и времени» оживает реальность, выходящая за пределы обыденного тумана условностей и привычек, позволяя возникнуть особому типу «истинно человеческого» диалога. В полифонии голоса персонажей освобождаются от завершающего и монологизирующего влияния авторского контроля, подобно тому, как участники карнавала наслаждаются временным разрушением авторитарных социальных определений и «готовых» истин, и в игре различий рождается новая диалогическая истина: «множество сознаний, равноправных и каждый со своим собственным миром, объединяются, но не сливаются в единство события».