Бона Деа: Древнеримская Богиня Плодородия и Целомудрия

Введение

Бона Деа (; "Добрая богиня") — богиня в древнеримской религии. Она была связана с целомудрием и плодородием замужних римских женщин, исцелением, а также защитой государства и римского народа. Согласно римским литературным источникам, она была привезена из Великой Греции в период ранней или средней Республики и получила собственный государственный культ на Авентинском холме. Ее обряды позволяли женщинам употреблять крепкое вино и совершать кровавые жертвоприношения, что обычно было запрещено римской традицией. Мужчинам был запрещен доступ к некоторым ее тайнам, и только посвященным открывалось ее истинное имя. Учитывая ограниченные знания мужских авторов об ее обрядах и атрибутах, существует множество древних предположений о ее личности: ее считали аспектом Терры, Опса, Кибелы или Цереры, либо латинской формой греческой богини Дамии (возможно, Деметры). Чаще всего ее отождествляли с женой, сестрой или дочерью бога Фавна, тем самым считая ее эквивалентом или аспектом богини плодородия Фавны, способной предсказывать судьбы женщин. У богини было два главных ежегодных праздника. Один проводился в ее храме на Авентине на благо римского народа, другой устраивала жена римского магистра высшего ранга для избранной группы матрон и служанок. Последний праздник приобрел скандальную известность в 62 году до н.э., когда политика Публия Клодия Пульхра судили за святотатственное вторжение в обряды, предположительно с целью соблазнить жену Юлия Цезаря, Помпею. Клодий был признан невиновным, но Цезарь развелся с Помпеей, заявив, что "жена Цезаря должна быть безупречной". Поддержав обвинение, Цицерон навлек на себя вечную ненависть Клодия. Плодородные обряды этого праздника оставались предметом мужского любопытства и спекуляций, как религиозных, так и непристойных. Культами Боны Деи в Риме руководили Весталки и Sacerdos Bonae Deae, а в провинциях — девственные или замужние жрицы. Сохранившиеся статуи изображают ее как степенную римскую матрону с рогом изобилия и змеей. Личные посвящения ей встречаются среди всех слоев населения, особенно среди плебеев, освобожденных и рабов. Примерно треть посвящений сделана мужчинами, некоторые из которых можно идентифицировать как аколитов и жрецов ее культа.

Roman deity

Bona Dea (; 'Good Goddess') was a goddess in ancient Roman religion. She was associated with chastity and fertility among married Roman women, healing, and the protection of the state and people of Rome. According to Roman literary sources, she was brought from Magna Graecia at some time during the early or middle Republic, and was given her own state cult on the Aventine Hill. Her rites allowed women the use of strong wine and blood sacrifice, things otherwise forbidden them by Roman tradition. Men were barred from some of her mysteries and only initiates were given the possession of her true name. Given that male authors had limited knowledge of her rites and attributes, ancient speculations about her identity abound, among them that she was an aspect of Terra, Ops, Cybele, or Ceres, or a Latin form of a Greek goddess, "Damia" (perhaps Demeter). Most often, she was identified as the wife, sister, or daughter of the god Faunus, thus an equivalent or aspect of the fertility nature goddess Fauna, who could prophesy the fates of women. The goddess had two main annual festivals. One was held at her Aventine temple, for the benefit of the Roman people; the other was hosted by the wife of a Roman senior annual magistrate for an invited group of elite matrons and female attendants. The latter festival came to scandalous prominence in 62 BC, when the politician Publius Clodius Pulcher was tried for his sacrilegious intrusion on the rites, allegedly bent on the seduction of Julius Caesar's wife, Pompeia. Clodius was found not guilty, but Caesar divorced Pompeia because "Caesar's wife must be above suspicion". For his support of the prosecution, Cicero earned Clodius' undying hatred. The festival fertility rites remained a subject of male curiosity and speculation, both religious and prurient. Bona Dea's cults in the city of Rome were led by the Vestal Virgins and the Sacerdos Bonae Deae, and her provincial cults by virgin or matron priestesses. Surviving statuary shows her as a sedate Roman matron with a cornucopia and a snake. Personal dedications to her are attested among all classes, especially plebeians, freedmen and women, and slaves. Approximately one third of her dedications are from men, some of whom can be identified as acolytes and priests of her cult.

Названия, имена и происхождение

Бона Деа ("Добрая богиня") – это имя, почетный титул и уважительный псевдоним; истинное или культовое имя богини неизвестно. Другие, менее распространенные имена или псевдонимы включают Feminea Dea ("Женская богиня"), Laudanda Dea ("Богиня, достойная восхваления") и Sancta ("Святая"). Она – богиня "неопределенного типа", имеющая несколько происхождений и широкий спектр различных характеристик и функций. Основываясь на скудных сведениях об ее обрядах и атрибутах, римские историки высказывали предположения о ее истинном имени и личности. Фест описывает ее как тождественную "женской богине" по имени Дамия, которую Жорж Дюмезил считает древним ошибочным толкованием греческой "Деметры". В поздней Империи неоплатонический автор Макробий отождествляет ее с универсальной богиней земли, эпитетом Майи, Терры или Кибелы, которой поклонялись под именами Опс, Фауна и Фатуа. Христианский автор Лактанций, ссылаясь на позднего республиканского ученого Варрона как на свой источник, описывает ее как жену и сестру Фавна, названную "Фента Фауна" или "Фента Фатуа" (Фента – "пророчица" или Фента – "глупая").

Республиканская эпоха

Известные особенности культов Боны Деи напоминают о различных богинях земли и плодородия греко-римского мира, особенно о празднике Тесмофории в честь Деметры. Они включали ночные обряды, проводимые преимущественно или исключительно женщинами-посвященными и жрицами, музыку, танцы и вино, а также жертвоприношение свиньи. В период Римской республики в городе Риме в разное время и в разных местах проводились два таких культа Боны Деи. Один из них отмечался 1 мая в храме Боны Деи на Авентине. Его дата связывает её с Майей, а местоположение – с плебейским сословием Рима, чьи трибуны и зарождающаяся аристократия сопротивлялись патрицианским притязаниям на законное религиозное и политическое господство. Год основания праздника и храма неизвестен; Овидий приписывает это Клавдии Квинте (ок. конец III в. до н.э.). Обряды представляли собой некую форму мистерий, скрытых от посторонних глаз и, согласно большинству поздних римских литературных источников, полностью запрещенных для мужчин. В республиканскую эпоху праздники Боны Деи на Авентине, вероятно, носили преимущественно плебейский характер, будучи открытыми для всех слоев женщин и в ограниченной степени – для мужчин. Контроль над авентинским культом, по-видимому, оспаривался в различные периоды Средней Республики; посвящение или перепосвящение храма в 123 г. до н.э. Весталкой Лицинией с подношением алтаря, святилища и ложа было немедленно признано незаконным римским Сенатом; сама Лициния впоследствии была обвинена в распутстве и казнена. К эпохе Поздней Республики майский праздник Боны Деи и храм на Авентине могли прийти в официальное неиспользование или впасть в немилость. У богини также был зимний праздник, засвидетельствованный лишь дважды (в 63 и 62 гг. до н.э.). Он проводился в декабре в доме действующего старшего римского магистрата cum imperio, будь то консул или претор. Хозяйкой праздника была жена магистрата, а участницами – почтенные матроны римской элиты. Этот праздник не упоминается ни в одном из известных религиозных календарей, но был посвящен общественным интересам и находился под надзором весталок, поэтому его следует считать официальным. Вскоре после 62 г. до н.э. Цицерон описывает его как один из немногих законных ночных праздников, разрешенных женщинам, привилегированных для аристократического сословия и восходящих к самым ранним временам Рима.

The known features of Bona Dea's cults recall those of various earth and fertility goddesses of the Graeco Roman world, especially the Thesmophoria festival to Demeter. They included nocturnal rites conducted by predominantly or exclusively female initiates and female priestesses, music, dance and wine, and sacrifice of a sow. During the Roman Republican era, two such cults to Bona Dea were held at different times and locations in the city of Rome. One was held on May 1 at Bona Dea's Aventine temple. Its date connects her to Maia; its location connects her to Rome's plebeian commoner class, whose tribunes and emergent aristocracy resisted patrician claims to rightful religious and political dominance. The festival and temple's foundation year is uncertain – Ovid credits it to Claudia Quinta (c. late 3rd century BC). The rites are inferred as some form of mystery, concealed from the public gaze and, according to most later Roman literary sources, entirely forbidden to men. In the Republican era, Bona Dea's Aventine festivals were probably distinctly plebeian affairs, open to all classes of women and in some limited fashion, to men. Control of her Aventine cult seems to have been contested at various times during the Mid Republican era; a dedication or rededication of the temple in 123 BC by the Vestal Virgin Licinia, with the gift of an altar, shrine and couch, was immediately annulled as unlawful by the Roman Senate; Licinia herself was later charged with inchastity, and executed. By the Late Republic era, Bona Dea's May festival and Aventine temple could have fallen into official disuse, or official disrepute. The goddess also had a winter festival, attested on only two occasions (63 and 62 BC). It was held in December, at the home of a current senior annual Roman magistrate cum imperio, whether consul or praetor. It was hosted by the magistrate's wife and attended by respectable matrons of the Roman elite. This festival is not marked on any known religious calendar, but was dedicated to the public interest and supervised by the Vestals, and therefore must be considered official. Shortly after 62 BC, Cicero describes it as one of very few lawful nocturnal festivals allowed to women, privileged to those of aristocratic class, and coeval with Rome's earliest history.

Праздничные обряды

Дом был ритуально очищен от всех посторонних мужчин. Затем жена магистрата и ее помощницы соорудили беседки из виноградных листьев и украсили банкетный зал дома «всеми видами растущих и цветущих растений», за исключением мирта, присутствие и даже упоминание которого были строго запрещены. Был накрыт банкетный стол с ложем (пульвинар) для богини и изображением змеи. Весталки принесли культовый образ Боны Деи из ее храма и возложили его на ложе, как почетную гостью. Для богини приготовили пищу: внутренности (экста) свиньи, принесенной в жертву от имени римского народа (pro populo Romano), и жертвенное вино для возлияния. Празднество продолжалось всю ночь, с пиром, женщинами-музыкантами, забавами и играми (ludere), и вином; последнее эвфемистически именовалось «молоком», а сосуд для него – «медовым горшком». Ритуалы освящали временное снятие обычных ограничений, налагаемых римской традицией на римских женщин всех сословий, и подчеркивали чистую и законную сексуальную силу девственниц и замужних женщин в контексте, сосредоточенном на женском вожделении, а не на мужском. По словам Цицерона, любого постороннего мужчину, даже мельком увидевшего ритуал, могли наказать ослеплением, однако он не приводит ни одного примера такого наказания. Позднейшие римские писатели полагают, что декабрьский и майский фестивали Боны Деи, несмотря на разные даты и места проведения, по сути были одинаковыми.

Клодиус и скандал с Бона Деа

Зимние праздничные обряды 62 года до н.э. проводились Помпеей, женой Юлия Цезаря, старшим магистратом, пребывающим в Риме, и понтификом максимусом. Публий Клодий Пулхер, популистский политик и союзник Цезаря, как утверждали, вторгся на обряд, переодевшись женщиной, с намерением соблазнить хозяйку. По словам Плутарха, мать Цезаря, Аурелия, спрятала священные предметы таинств Богини от вторгшегося; однако, поскольку обряды были осквернены, Весталки были вынуждены повторить их, а после дальнейшего расследования сенатом и понтификами Клодию было предъявлено обвинение в осквернении, влекшем за собой смертную казнь. Цицерон, жена которого Теренция принимала обряды в прошлом году, выступил в качестве свидетеля обвинения. Цезарь публично дистанцировался от этого дела настолько, насколько это было возможно, и, безусловно, от Помпеи, с которой он развелся, заявив: «Жена Цезаря должна быть безупречна». Он отсутствовал на обряде, что было уместно, но как глава семьи нес ответственность за их благочестие. Как понтифик maximus, он отвечал за ритуальную чистоту и благочестие как публичной, так и частной религии. Он должен был удостовериться в правильности действий Весталок, а затем председательствовать на расследовании, которое по сути касалось его собственных домашних дел. Хуже того, место предполагаемого преступления было государственной собственностью, предоставленной каждому понтифику максимусу на время пребывания в должности. Это было громкое и широко обсуждаемое дело. Обряды оставались официально тайными, но многие детали стали известны во время и после суда и навсегда остались в общественном достоянии. Они послужили толчком для теологических спекуляций, как у Плутарха и Макробия, и разжигали похотливое воображение мужчин – учитывая их врожденную моральную слабость, на что способны женщины, если им дать вино и оставить без присмотра? Подобные опасения не были новыми и лежали в основе традиционных римских ограничений женской автономии. В политической и социальной нестабильности Поздней Республики несчастья Рима воспринимались как признаки гнева богов, вызванного личными амбициями, религиозной небрежностью и откровенным безбожием ее ведущих политиков. Преследование Клодия было, по крайней мере, частично обусловлено политическими мотивами. В своем, казалось бы, исчерпывающем описании Цицерон не упоминает майский фестиваль Боны Деи и утверждает, что культ богини изначально был привилегией аристократии; безупречный патриций Клодий, по происхождению социальный вышестоящий Цицерона, представлен как врожденно нечестивый, низкопробный грубиян, а его популистская политика – как угроза моральной и религиозной безопасности Рима. После двух лет судебных разбирательств Клодий был оправдан – что Цицерон приписал подкупу присяжных и закулисным махинациям, – но его репутация была подорвана. Скандальные разоблачения на суде также подорвали священное достоинство и авторитет Весталок, праздника, богини, должности понтифика максимуса и, как следствие, самого Цезаря и Рима. Примерно через пятьдесят лет наследнику Цезаря, Октавиану, а затем и принцепсу Августу, пришлось столкнуться с последствиями этого дела.

The Winter festival rites of 62 BC were hosted by Pompeia, wife of Julius Caesar, senior magistrate in residence and pontifex maximus. Publius Clodius Pulcher, a popularist politician and ally of Caesar, was said to have intruded, dressed as a woman and intent on the hostess's seduction. According to Plutarch, Caesar's mother, Aurelia concealed the cult objects of the Goddess's mysteries from the intruder; but as the rites had been vitiated, the Vestals were obliged to repeat them, and after further inquiry by the senate and pontifices, Clodius was charged with desecration, which carried a death sentence. Cicero, whose wife Terentia had hosted the previous year's rites, testified for the prosecution. Caesar publicly distanced himself from the affair as much as possible – and certainly from Pompeia, whom he divorced because "Caesar's wife must be above suspicion". He had been correctly absent from the rites but as a paterfamilias he was responsible for their piety. As pontifex maximus, he was responsible for the ritual purity and piety of public and private religion. He had the responsibility to ensure that the Vestals had acted correctly, then chair the inquiry into what were essentially his own household affairs. Worse, the place of the alleged offense was the state property lent to every pontifex maximus for his tenure of office. It was a high profile, much commented case. The rites remained officially secret, but many details emerged during and after the trial, and remained permanently in the public domain. They fueled theological speculation, as in Plutarch and Macrobius: and they fed the prurient male imagination – given their innate moral weakness, what might women do when given wine and left to their own devices? Such anxieties were nothing new, and underpinned Rome's traditional strictures against female autonomy. In the political and social turmoil of the Late Republic, Rome's misfortunes were taken as signs of divine anger against the personal ambition, religious negligence and outright impiety of her leading politicians. Clodius' prosecution was at least partly driven by politics. In an otherwise seemingly thorough account, Cicero makes no mention of Bona Dea's May festival, and claims the goddess' cult as an aristocratic privilege from the first; the impeccably patrician Clodius, Cicero's social superior by birth, is presented as an innately impious, low class oaf, and his popularist policies as threats to Rome's moral and religious security. After two years of legal wrangling, Clodius was acquitted – which Cicero put down to jury fixing and other backroom dealings – but his reputation was damaged. The scandalous revelations at the trial also undermined the sacred dignity and authority of the Vestals, the festival, the goddess, office of the pontifex maximus and, by association, Caesar and Rome itself. Some fifty years later, Caesar's heir Octavian, later the princeps Augustus, had to deal with its repercussions.

Имперская эра

Октавиан представлял себя как восстановителя традиционной религии Рима и социальных ценностей, а также как миротворца между дотоле враждующими группировками. В 12 году до н.э. он стал pontifex maximus, что дало ему власть над религиозными делами Рима и над весталками, чье присутствие и авторитет он активно поддерживал. Его жена Ливия была дальней родственницей давно умершего, но все еще печально известного Клодия; но также состояла в родстве с несчастной весталкой Лицинией, попытка которой посвятить храм Боны Деа на Авентине была сорвана Сенатом. Ливия восстановила храм и возродила его праздник 1 мая, возможно, отвлекая внимание от своего сомнительного родственника и скандальных событий 62 года до н.э. После этого декабрьский праздник Боны Деа мог продолжаться незаметно, либо просто угаснуть, его репутация была непоправимо подорвана. Нет никаких свидетельств о его отмене. Имя Ливии не фигурировало и не могло фигурировать в официальных религиозных календарях, но «Фасти» Овидия связывают ее с 1 мая и представляют как идеальную жену и «образец римской женской добродетели». Большинство провинциальных и муниципальных святилищ Боны Деа были основаны примерно в это время для распространения новой имперской идеологии. Имперский культовый центр в Аквилее почитает Августу Бону Деа Церерию, вероятно, в связи с раздачей зерна. Другие государственные культы богини встречаются в Остии и Портусе. Поскольку весталки редко покидали пределы города Рима, эти культы возглавляли знатные женщины из местной элиты, будь то девственницы или замужние женщины. Наилучшие усилия Ливии по восстановлению репутации Боны Деа имели лишь умеренный успех в некоторых кругах, где продолжали циркулировать непристойные и соблазнительные истории об обрядах богини. Более чем столетие спустя после скандала с Клодием, Ювенал описывает праздник Боны Деа как возможность для женщин всех сословий, особенно высшего класса, и мужчин в женской одежде («разве на каких алтарях сегодня нет своего Клодия?») напиться и предаваться распущенному поведению в сексуальном свободном общении. С конца II века, нарастающий религиозный синкретизм в традиционных религиях Рима представляет Бону Деа как один из многих аспектов Virgo Caelestis – Небесной Девы, Великой Матери богов, которую более поздние мариологи отождествляют с прототипом Девы Марии в христианской теологии. Христианские писатели представляют Бону Деа – или, скорее, Фауну, которую они с ней явно отождествляют – как пример безнравственности и абсурда, лежащих в основе традиционной римской религии; по их мнению, она не пророчица, а лишь «глупая Фента», дочь и жена своего кровосмесительного отца, и «добрая» (bona) только в том, чтобы чрезмерно употреблять вино.

Octavian presented himself as restorer of Rome's traditional religion and social values, and as peacemaker between its hitherto warring factions. In 12 BC he became pontifex maximus, which gave him authority over Rome's religious affairs, and over the Vestals, whose presence and authority he conspicuously promoted. His wife Livia was a distant relative of the long dead but still notorious Clodius; but also related to the unfortunate Vestal Licinia, whose attempted dedication of Bona Dea's Aventine Temple had been thwarted by the Senate. Livia restored the temple and revived its May 1 festival, perhaps drawing attention away from her disreputable kinsman and the scandalous events of 62 BC. Thereafter, Bona Dea's December festival may have continued quietly, or could simply have lapsed, its reputation irreparably damaged. There is no evidence of its abolition. Livia's name did not and could not appear in the official religious calendars, but Ovid's Fasti associates her with May 1, and presents her as the ideal wife and "paragon of female Roman virtue". Most of Bona Dea's provincial and municipal sanctuaries were founded around this time, to propagate the new Imperial ideology. An imperial cult centre in Aquileia honours an Augusta Bona Dea Cereria, probably in connection with the corn dole. Other state cults to the goddess are found at Ostia and Portus. As the Vestals seldom went beyond Rome's city boundary, these cults would have been led by leading women of local elites, whether virgin or matron. Livia's best efforts to restore Bona Dea's reputation had only moderate success in some circles, where scurrilous and titillating stories of the goddess' rites continued to circulate. Well over a century after the Clodius scandal, Juvenal describes Bona Dea's festival as an opportunity for women of all classes, most shamefully those of the upper class – and men in drag ("which altars do not have their Clodius these days?") – to get drunk and cavort indiscriminately in a sexual free for all. From the late 2nd century, an increasing religious syncretism in Rome's traditional religions presents Bona Dea as one of many aspects of Virgo Caelestis, the celestial Virgin, Great Mother of the gods, whom later Mariologists identify as prototype for the Virgin Mary in Christian theology. Christian writers present Bona Dea – or rather, Fauna, whom they clearly take her to be – as an example of the immorality and absurdity at the heart of traditional Roman religion; according to them, she is no prophetess, merely "foolish Fenta", daughter and wife to her incestuous father, and "good" (bona) only at drinking too much wine.

Храмы

Храм Боны Деи в Риме располагался на нижнем склоне северо-восточной части Авентинского холма, под возвышенностью, известной как Саксум, к юго-востоку от Большого цирка. Год основания неизвестен, однако Авентин принимал у себя несколько иностранных или заимствованных культов. Дюмезил утверждает, что отождествление Бона Деи с Дамией, сделанное Фестом, указывает на дату основания в 272 году до н.э. или вскоре после него, после захвата Тарента Римом. С другой стороны, Цицерон во время суда над Клодием утверждал, что культ богини является исконно римским, возникшим одновременно с основанием города. В середине эпохи Республики храм, возможно, пришел в запустение, либо его культ утратил официальную поддержку. В 123 году до н.э. весталка Лициния подарила храму алтарь, небольшую святыню и ложе для богини, но они были признаны незаконными и удалены понтификом Максимусом П. Скеволой. Использование храма и его статус во время скандала с Боной Деей остаются неизвестными. Он был восстановлен в Имперскую эпоху, один раз императрицей Ливией, женой Августа, и, возможно, повторно Адрианом. Он просуществовал, по крайней мере, до IV века н.э. Ничего не известно об архитектуре и внешнем виде храма, за исключением того, что, в отличие от большинства римских храмов, он был окружен стеной. Это был важный центр исцеления; в нем хранились различные лекарственные травы, которые могли выдаваться нуждающимся его жрицами. В его окрестностях обитали безобидные змеи. Мужчинам, предположительно, вход был запрещен, но они могли приносить богине дары или, согласно Овидию, входить в священное пространство "если богиня позволит". Большинство провинциальных святилищ и храмов, посвященных Боне Дее, слишком разрушены, разграблены или фрагментарны, чтобы предоставить достоверные свидетельства об их структуре и планировке, однако остатки четырех из них соответствуют немногочисленным описаниям Авентинского храма. В каждом из них периметровая стена окружает плотный комплекс пристроек, в некоторых помещениях которых можно предположить наличие диспенсеров. Такая планировка позволяла скрывать внутренние культы или тайны от непосвященных. Есть свидетельства того, что по крайней мере некоторые из них продолжали использоваться в качестве культовых центров исцеления вплоть до IV века н.э.

The Temple of Bona Dea in Rome was situated on a lower slope of the northeastern Aventine Hill, beneath the height known as Saxum, southeast of the Circus Maximus. Its foundation year is unknown but the Aventine was host to several foreign or imported cults. Dumezil claims that Festus' identification of Bona Dea with Damia infers a foundation date in or shortly after 272 BC, after Rome's capture of Tarentum. On the other hand Cicero, during Clodius' trial, claimed the goddess' cult as native to Rome, coeval with its foundation. In the middle Republican era, the temple may have fallen into disrepair, or its cult into official disfavour. In 123 BC the Vestal Licinia gave the temple an altar, small shrine and couch for the goddess, but they were removed as unlawful by the pontifex maximus P. Scaevola. The temple's use and status at the time of the Bona Dea scandal are unknown. It was restored in the Imperial era, once by the empress Livia, wife of Augustus, and perhaps again by Hadrian. It survived to at least the 4th century AD. Nothing is known of its architecture or appearance, save that unlike most Roman temples it was walled. It was an important centre of healing; it held a store of various medicinal herbs that could be dispensed at need by its priestesses. Harmless snakes roamed its precincts. Men were supposedly forbidden entry but could dedicate offerings to the goddess, or, according to Ovid, could enter the precincts "if bidden by the goddess". Most provincial sanctuaries and temples to Bona Dea are too decayed, despoiled or fragmentary to offer firm evidence of structure and layout, but the remains of four are consistent with the sparse descriptions of her Aventine temple. In each, a perimeter wall surrounds a dense compound of annexes, in which some rooms show possible use as dispensaries. The layout would have allowed the concealment of inner cults or mysteries from non initiates. There is evidence that at least some remained in use to the 4th century AD as cultic healing centres.

Посвящения и иконография

Несмотря на исключительно женские, аристократические связи, которые Цицерон приписывал ее зимнему фестивалю в Риме, и ее высокий статус как защитницы римского государства, посвящения элиты Боне Дее значительно уступают по количеству личным посвящениям римского плебса, особенно *ингенуи*. Большинство из них – вольноотпущенники и рабы, мужчины и женщины. По оценкам, около трети всех посвящений сделаны мужчинами, один из которых, провинциальный грек, утверждает, что является жрецом ее культа. Другие называют себя *сацердотами*, *магистрами* или *министри* (священниками и служителями) богини. Хотя почти все римские литературные источники представляют исключение мужчин из культа как официальное и абсолютное правило, это, скорее всего, ритуализированный элемент ее ежегодного праздника, по крайней мере, в описании Цицерона, чем повседневный запрет или аспект мистерий, запятнанный незаконным присутствием Клодия. Надписи имперского периода демонстрируют обращение к ней как к личному или спасительному божеству, восхваляемому как *Августа* и *Домина*; или как к всеобъемлющей богине, именуемой *Regina Triumphalis* (Триумфальная Царица) или *Terrae marisque Dominatrici* (Госпожа земли и моря). Частные и общественные посвящения связывают ее с сельскохозяйственными божествами, такими как Церера, Сильван и дева-богиня Диана. Ее имя также упоминается в некоторых посвящениях, связанных с общественными работами, например, при восстановлении Клавдиева акведука. Большинство надписей Боне Дее простые и лишены украшений, но некоторые изображают змей, часто в паре. Кумонт (1932) отмечает их сходство со змеями, изображенными в домашних святилищах (*ларариях*) в Помпеях; змеи связаны со многими божествами земли и обладали защитными, оплодотворяющими и регенерирующими функциями, как в культах Эскулапа, Деметры и Цереры. Некоторые римляне держали живых, безобидных змей в качестве домашних питомцев и приписывали им аналогичные благотворные свойства. Изображения богини показывают ее восседающей на троне, облаченной в *хитон* и *мантию*. На левой руке она держит рог изобилия – символ ее щедрости и плодородия. В правой руке она держит чашу, из которой кормит змею, обвившую ее правую руку – знак ее целительных и регенеративных сил. Такое сочетание змеи и рога изобилия уникально для Боны Деи. Литературные источники предлагают как минимум одну вариацию этого типа: Макробий описывает ее культовую статую, над которой нависает "распространяющаяся виноградная лоза", а в левой руке она держит скипетр.

Despite the exclusively female, aristocratic connections claimed by Cicero for her winter festival at Rome and her high status as a protecting deity of the Roman state, elite dedications to Bona Dea are far outnumbered by the personal dedications of the Roman plebs, particularly the ingenui. The greatest number of all are from freedmen and slaves, male and female. An estimated one third of all dedications are from men, one of whom, a provincial Greek, claims to be a priest of her cult. Others describe themselves as sacerdotes, magistri or ministri (priests and ministers) of the goddess. While almost all Roman literary sources present the exclusion of men as an official and absolute rule of her cult, this is more likely a ritualised element of her annual festival, at least in Cicero's account of the same, than an everyday prohibition or an aspect of mystes vitiated by Clodius' unlawful presence. Inscriptions of the Imperial era show her appeal as a personal or saviour goddess, extolled as Augusta and Domina; or as an all goddess, titled as Regina Triumphalis (Triumphal Queen), or Terrae marisque Dominatrici (Mistress of sea and land). Private and public dedications associate her with agricultural deities such as Ceres, Silvanus, and the virgin goddess Diana. She is also named in some dedications of public works, such as the restoration of the Claudian Aqueduct. Most inscriptions to Bona Dea are simple and unadorned but some show serpents, often paired. Cumont (1932) remarks their similarity to the serpents featured in domestic shrines (lararia) at Pompei; serpents are associated with many earth deities, and had protective, fertilising and regenerating functions, as in the cults of Aesculapius, Demeter and Ceres. Some Romans kept live, harmless snakes as household pets, and credited them with similarly beneficial functions. Images of the goddess show her enthroned, clad in chiton and mantle. On her left arm she holds a cornucopia, a sign of her abundant generosity and fruitfulness. In her right hand, she holds a bowl, which feeds a serpent coiled around her right arm: a sign of her healing and regenerative powers. This combination of snake and cornucopia are unique to Bona Dea. The literary record offers at least one variation on this type; Macrobius describes her cult statue as overhung by a "spreading vine", and bearing a sceptre in her left hand.

Мифология

Цицерон не упоминает ни одного мифа, связанного с Боной Деей. Позднее римские ученые соотнесли ее с богиней Фауной, центральной фигурой в мифе об аристократическом происхождении Лациума, который таким образом был переосмыслен как римская моральная притча. Известны несколько вариантов: Фауна – дочь, жена или сестра Фавна (также известного как Фаун Фатуус, что означает Фавн «глупый» или провидец). Фавн был сыном Пика и первым царем латинян, наделенным даром пророчества. В римской религии он считался пастушеским богом и защитником стад, с храмом и оракулом на Авентине, иногда отождествляемым с Инусом, а позднее – с греческим Паном. Как и его женский аналог, Фауна обладала схожими дарами, сферами влияния и силой по отношению к женщинам. В версии Плутарха смертная Фауна тайно выпивает вина, что ей было запрещено. Когда Фавн узнает об этом, он избивает ее прутьями мирта; в версии Лактанция Фавн избивает ее до смерти, сожалеет о содеянном и обожествляет ее. Сервий выводит имена Фавн и Фауна, вместе известные как Фатуи, от глагола *fari* (пророчествовать): их «также называют Фатуи, поскольку они произносят божественные пророчества в состоянии оцепенения». Макробий пишет, что Бона Дея «тождественна Фауне, Опс или Фатуе. Говорят также, что она была дочерью Фавна и что она сопротивлялась любовным устремлениям своего отца, который возжелал ее, так что он даже бил ее ветвями мирта за то, что она не поддалась его желаниям, хотя он напоил ее вином. Однако считается, что отец превратился в змея и в этом обличье совокупился со своей дочерью». Этот миф имеет явное сходство с изнасилованием Персефоны ее отцом Зевсом в облике хтонического змея в греческой мифологии. Макробий связывает образ змея в ритуалах богини с этим мифическим преображением, а также с живыми, безобидными змеями, которые обитали на территории храма богини. Варрон объясняет исключение мужчин из культа Боны Деи великой скромностью богини; ни один мужчина, кроме ее мужа, никогда не видел ее и не слышал ее имени. Для Сервия это делает ее образцом целомудренной женственности. Вероятно, как только мифология Фауны, казалось, предложила объяснение таинственному культу Боны Деи, миф развивался ситуативно, чтобы соответствовать немногочисленным известным сведениям о практике. В свою очередь, культовая практика могла измениться, чтобы поддержать добродетельное идеологическое послание, необходимое для мифов, особенно во время реформ Августа, которые отождествляли Бону Дею с императрицей Ливией. Верснель (1992) отмечает общие элементы фестиваля Боны Деи, мифов Фауны и греческой Тесмофории Деметры, такие как «вино, мирт, змеи и запятнанная женская скромность».

Cicero makes no reference to any myth pertaining to Bona Dea. Later Roman scholars connected her to the goddess Fauna, a central figure in Latium's aristocratic foundation myth, which was thus re embroidered as a Roman moral fable. Several variants are known; Fauna is daughter, wife or sister of Faunus (also named Faunus Fatuus, meaning Faunus "the foolish", or seer). Faunus was son of Picus, and was the first king of the Latins, empowered with the gift of prophecy. In Roman religion he was a pastoral god and protector of flocks, with a shrine and oracle on the Aventine, sometimes identified with Inuus and later, with Greek Pan. As his female counterpart, Fauna had similar gifts, domains and powers in relation to women. In Plutarch's version of the myth, the mortal Fauna secretly gets drunk on wine, which is forbidden her. When Faunus finds out, he thrashes her with myrtle rods; in Lactantius's version, Faunus thrashes her to death, regrets the deed and deifies her. Servius derives the names Faunus and Fauna, collectively the Fatui, from fari (to prophesy): they "are also called Fatui because they utter divine prophecy in a state of stupor". Macrobius writes that Bona Dea is "the same as Fauna, Ops or Fatua It is said too that she was the daughter of Faunus, and that she resisted the amorous advances of her father who had fallen in love with her, so that he even beat her with myrtle twigs because she did not yield to his desires though she had been made drunk by him on wine. It is believed that the father changed himself into a serpent, however, and under this guise had intercourse with his daughter." This myth bears a marked similarity to the rape of Persephone, by her father Zeus in the form of a chthonic snake, in Greek mythology. Macrobius refers the serpent's image at the goddess' rites to this mythical transformation, and to the live, harmless serpents who roamed the goddess' temple precincts. Varro explains the exclusion of men from Bona Dea's cult as a consequence of her great modesty; no man but her husband had ever seen her, or heard her name. For Servius, this makes her the paragon of chaste womanhood. Most likely, once Fauna's mythology seemed to offer an explanation for Bona Dea's mysterious cult, the myth developed circumstantially, to fit what little was known of the practice. In turn, the cult practice may have changed to support the virtuous ideological message required of the myths, particularly during the Augustan religious reforms that identified Bona Dea with the empress Livia. Versnel (1992) notes the elements common to the Bona Dea festival, Fauna's myths, and Greek Demeter's Thesmophoria, as "wine, myrtle, serpents and female modesty blemished".

Культовые темы в современной науке

Бона Деа – единственный известный фестиваль, на котором женщины могли собираться ночью, пить крепкое, ритуальное вино и совершать кровавое жертвоприношение. Хотя женщины присутствовали на большинстве публичных церемоний и праздников, религиозными авторитетами в римском обществе были мужчины – понтифики и авгуры, и женщины не могли законно совершать обряды ночью, если только они не были «представлены от имени народа в надлежащей форме». Вино разрешалось женщинам на этих и других религиозных мероприятиях. В остальное время они могли пить слабое, подслащенное или разбавленное вино в умеренных количествах, но римские традиционалисты полагали, что в более отдалённом и добродетельном прошлом это было запрещено «из страха, что они могут впасть в какой-то постыдный грех. Ибо от невоздержания Либера-Патера до запретных удовольствий Венеры всего один шаг». Некоторые древние источники предполагают, что женщинам запрещалось самостоятельно приносить в жертву кровь и вино, даже прикасаться к этим материалам; оба утверждения вызывают сомнения. Тем не менее, крепкое, ритуальное вино, используемое в обрядах Боны Деа, обычно предназначалось для римских богов и римских мужчин. Необычные разрешения, подразумеваемые в этих обрядах, вероятно, происходили из-за присутствия и религиозного авторитета весталок. Они были исключительными и почитаемыми личностями: девственницами, но не подчинявшимися власти отцов; и замужними женщинами, но независимыми от мужей. Они обладали привилегиями и властью, которые в противном случае были присущи только римским мужчинам, и отчитывались лишь перед старшей весталкой и Понтификом Максимусом. Их ритуальные обязанности и религиозная целостность были центральными для благополучия римского государства и всех его граждан. Эвфемистическое название крепкого вина на этом фестивале по-разному интерпретировалось как фактическая замена молока и мёда, появившаяся относительно поздно в развитии культа; как теологическая нелепость; и как остроумное оправдание поведения, которое за пределами этой конкретной религиозной сферы считалось бы неприемлемым. Мифы о Фауне иллюстрируют потенциал вина как инструмента сексуального прегрешения; считалось, что вино было изобретено Либером Дионисом, который присутствовал в качестве мужского начала в некоторых «мягких плодах», включая семя и виноград; а обычное вино производилось под божественным покровительством Венеры, богини любви и сексуального желания. Его афродизиаческий эффект был хорошо известен. Для Стейплса эвфемизмы – это агенты трансформации. Определение вина как «молока» представляет его как исключительно женский продукт, отделённый от сексуально и морально сложных сфер Венеры и Либера. Аналогично, сосуд для вина, описываемый как «сосуд с мёдом», отсылает к пчёлам, которые в римской традиции считались воздержанными, добродетельными самками, покидающими семьи, где имеет место супружеская неверность. Мирт, как символ Венеры, похоти Фавна и несправедливого наказания Фауны, просто запрещён; или, как выразился Верснель, «Вино внутрь, мирт вон». Лианы и обилие растений – любые, кроме запретного мирта – превращают изысканный городской банкетный зал в «примитивное» жилище, вызывая невинность золотого века предков, в котором женщины управляют собой, не нуждаясь в мужчинах или Венере, и пьют «молоко и мёд», которые являются «наиболее яркими маркерами утопического золотого времени» под божественным авторитетом Боны Деа.

Bona Dea's is the only known festival in which women could gather at night, drink strong, sacrificial grade wine and perform a blood sacrifice. Although women were present at most public ceremonies and festivals, the religious authorities in Roman society were the male pontiffs and augurs, and women could not lawfully perform rites at night, unless "offered for the people in proper form". Women were allowed wine at these and other religious occasions. At other times, they might drink weak, sweetened, or diluted wine in moderation but Roman traditionalists believed that in the more distant and virtuous past, this was forbidden, "for fear that they might lapse into some disgraceful act. For it is only a step from the intemperance of Liber pater to the forbidden things of Venus". Some ancient sources infer that women were banned from offering blood and wine sacrifice in their own right; even banned from handling such materials; both claims are questionable. Nevertheless, the strong, sacrificial grade wine used in the rites to Bona Dea was normally reserved for Roman gods, and Roman men. The unusual permissions implicit at these rites probably derived from the presence and religious authority of the Vestals. They were exceptional and revered persons; virgins, but not subject to their fathers' authority; and matrons, but independent of any husband. They held forms of privilege and authority otherwise associated only with Roman men, and were answerable only to the Senior Vestal and the Pontifex Maximus. Their ritual obligations and religious integrity were central to the well being of the Roman state and all its citizens. The euphemistic naming of strong wine at this festival has been variously described as an actual substitution for milk and honey, relatively late in the cult's development; as a theological absurdity; and as an ingenious justification for behaviours that would be considered unacceptable outside this specific religious sphere. Fauna's myths illustrate the potential of wine as an agent of sexual transgression; wine was thought to be an invention of Liber Dionysus, who was present as the male principle in certain "soft fruits", including semen and grapes; and ordinary wine was produced under the divine patronage of Venus, the goddess of love and sexual desire. Its aphrodisiac effects were well known. For Staples, the euphemisms are agents of transformation. The designation of wine as "milk" conceives it as an entirely female product, dissociated from the sexually and morally complex realms of Venus and Liber. Likewise, the wine jar described as a "honey jar" refers to bees, which in Roman lore are sexually abstinent, virtuous females who will desert an adulterous household. Myrtle, as the sign of Venus, Faunus' lust and Fauna's unjust punishment, is simply banned; or as Versnel puts it, "Wine in, Myrtle out". The vine leaf bowers and the profusion of plants – any and all but the forbidden myrtle – transform the sophisticated, urban banqueting hall into a "primitive" dwelling, evoking the innocence of an ancestral golden age in which women rule themselves, without reference to men or Venus, drinking "milk and honey", which are "markers par excellence of utopian golden times" – under the divine authority of Bona Dea.