Введение

Состояние отчуждения

В критической теории, абъекция – это состояние отчуждения и отделения от норм и правил, особенно в масштабе общества и морали. Этот термин был исследован в постструктурализме как то, что по своей сути нарушает общепринятую идентичность и культурные концепции. Джулия Кристава представила влиятельный и основополагающий обзор концепции в своей работе 1980 года «Силы ужаса: Эссе об абъекции», где она описывает субъективный ужас (абъекцию) как чувство, возникающее у индивида при столкновении или переживании чистого опыта того, что Кристава называет обычно подавленной «телесной реальностью», или вторжением Реального в Символический порядок. Концепция абъекции часто используется для анализа популярных культурных нарративов ужаса, а также дискриминационного поведения, проявляющегося в мизогинии, гомофобии и геноциде. Концепция абъекции опирается на традиционные психоаналитические теории Зигмунда Фрейда и Жака Лакана, чьи исследования часто фокусировались на опыте разрушения личных границ через невроз у Фрейда и психоз у Лакана.

В литературной критической теории

Опираясь на французскую традицию интереса к чудовищному (например, у романиста Луи-Фердинанда Селина) и к субъекту, укорененному в "скверне" (например, у психоаналитика Жака Лакана), Юлия Кристева разработала понятие обжекта как о том, что отвергается или тревожит социальный разум – общественный консенсус, лежащий в основе социального порядка. "Объект" существует, следовательно, где-то между понятием объекта и понятием субъекта, представляя табуированные элементы "я", едва отделенные в лиминальном пространстве. Кристева утверждает, что в границах того, что человек определяет как субъективную часть себя и объект – нечто, существующее независимо от себя, – находятся части, которые когда-то классифицировались как часть себя или своей идентичности, но впоследствии были отвергнуты – обжект. Однако Кристева внесла уточнение в истинное значение обжектации: "Таким образом, обжектация вызывается не отсутствием чистоты или здоровья, а тем, что нарушает идентичность, систему и порядок. Тем, что не уважает границы, позиции, правила. Это нечто промежуточное, двусмысленное, составное". Поскольку обжект находится за пределами символического порядка, столкновение с ним является по своей сути травматичным опытом, как и отвращение, вызываемое грязью, отходами или трупом – объектом, который насильственно изгоняется из культурного мира, будучи когда-то субъектом. Таким образом, чувство обжектации дополняет существование суперэго – представителя культуры, символического порядка: в афоризме Кристевы: "Каждому эго – свой объект, каждому суперэго – свой обжект". С точки зрения психоанализа Кристевы, обжектация направлена на ту часть нас, которую мы исключаем: мать. Мы должны обжектировать материнское, объект, который нас создал, чтобы сформировать идентичность. Понятие обжектации часто сопоставляется (и иногда путается) с понятием зловещей долины, с идеей чего-то "нечеловеческого", чужого, но в то же время знакомого. Обжект может быть зловещим в том смысле, что мы можем узнавать в нем аспекты, несмотря на его "чужеродность": труп, выпавший из символического порядка, создает обжектацию посредством своей зловещей долины, вызывая когнитивный диссонанс.

В организационных исследованиях

Литература по теории организации, посвященная абъекции, стремилась пролить свет на различные способы, с помощью которых институты замалчивают, исключают или отрицают чувства, практики, группы или дискурсы на рабочем месте. Исследования изучили и продемонстрировали, каким образом люди принимают на себя роли, идентичности и дискурсы, чтобы избежать последствий социального и организационного уничижения. В подобных исследованиях часто акцент делается на группе людей внутри организации или учреждения, выходящих за рамки нормы, тем самым становясь теми, кого Кристева называет "тем, посредством кого существует абъектное", или "отверженными". Институты и организации обычно полагаются на ритуалы и другие структурные практики для защиты символических элементов от семиотического, как в более широком организационном контексте, подчеркивающем роль разработки политики, так и на более узком межличностном уровне, акцентирующем социальное неприятие. Как на организационном, так и на межличностном уровнях формируется ряд практик исключения, создающих "зону невостребованности" для сотрудников, воспринимаемых как противоречащие организационным нормам. Одним из таких методов является "коллективное инструктирование", обозначающее стратегию, часто используемую для отсрочки, унижения и сокрытия неудобной "темной стороны" организации, ограждая ее от посторонних глаз посредством корпоративных механизмов. Это процесс создания приемлемого, унифицированного значения, например, миссии корпорации или организации. Посредством контролируемого предоставления информации и убеждений или реактивных заявлений, люди постепенно подвергаются воздействию убедительной интерпретации фирмы события или обстоятельств, которые могли бы быть расценены как абъектные. Это сконструированное фирмой значение распространяется в сообществе. Событие или обстоятельство начинает интерпретироваться и рассматриваться многими людьми единообразно, формируя единое, принятое значение. Цель подобных стратегий – выявить и попытаться контролировать абъектное, поскольку абъектные идеи изгоняются из индивидуальной памяти. Организации, такие как больницы, должны по-особенному преодолевать разрыв между символическим и семиотическим. Медсестры, например, сталкиваются с абъекцией в более конкретной, физической форме из-за их близости к больным, раненым и умирающим. Они сталкиваются с реальностью смерти и страданий, нетипичной для администраторов и руководителей больниц. Медсестры должны научиться отделять себя и свои эмоциональные состояния от окружающих их обстоятельств смерти, умирания и страданий. В больницах используются строгие ритуалы и иерархии власти, что указывает на то, что динамика абъекции играет роль в понимании не только того, как тревога становится частью работы медицинской команды и организации, но и того, как она проявляется на уровне политики больницы.

В социологических исследованиях

Понятие "отверженное" часто используется для описания тел и вещей, вызывающих отвращение или презрение, которые изгоняются, чтобы сохранить собственную идентичность. Имоген Тайлер стремилась расширить социальный аспект этой концепции, чтобы анализировать отвержение как социальный и переживаемый процесс, рассматривая как тех, кто совершает отвержение, так и тех, кто подвергается ему, находясь между репрезентацией власти и сопротивлением угнетенных. Тайлер исследовала, как современная Британия клеймила определенные группы людей – преимущественно меньшинства – как отвратительные фигуры, и как эти люди восстают против своей отвергнутой идентичности, также известной как маргинализация, стигматизация и/или социальная исключенность. Также изучалось, как люди смотрят на других, чьи тела отличаются от нормы из-за болезни, травмы или врожденного дефекта. Исследователи, такие как Фрэнсис, подчеркивают важность межличностных последствий, возникающих в результате такого взгляда. Человек с инвалидностью, будучи одновременно похожим и отличным от «здоровых» людей, является тем, посредством кого существует отверженное. Люди, наблюдающие за этим человеком, реагируют на это отвержение, либо пытаясь игнорировать и отвергнуть его, либо пытаясь вовлечься и погрузиться в него. В данном конкретном случае, по мнению Фрэнсис, первое проявляется в отказе от зрительного контакта или признания присутствия человека с инвалидностью, а второе – в навязчивом разглядывании. Межличностные последствия этого таковы: человек с инвалидностью либо отрицается и рассматривается как «другой» – объект, которым можно пренебречь, – либо четко идентифицируется и определяется как отверженный.

В психотерапии

Сосредоточиваясь на таких понятиях, как отчуждение, психотерапевты могут способствовать исследованию связи между личным опытом и культурными образованиями в развитии определенных психопатологий. Бруан Сеу продемонстрировал критическую важность объединения фукоовских идей самонаблюдения и позиционирования в дискурсе с психодинамической теорией для понимания полного значения психологических факторов, таких как стыд. В отношении психопатологий, таких как дисморфическое расстройство тела (ДРТ), центральную роль играет другой – реальный, воображаемый или фантазируемый, – а амбивалентность по отношению к телу, усиленная стыдом, является ключом к этой динамике. Паркер отметил, что люди, страдающие ДРТ, чувствительны к власти, удовольствию и боли, связанным с тем, что на них смотрят, поскольку их объективное восприятие себя преобладает над любым субъективным. Роль другого становится все более значимой в современных теориях развития в психоанализе и особенно заметна в формировании образа тела посредством идентификации, проекции и интроекции. Люди с ДРТ считают часть своего тела непривлекательной или нежелательной, и это убеждение усугубляется стыдом и ощущением, что другие замечают и негативно оценивают предполагаемый физический недостаток, что порождает замкнутый круг. Со временем человек с ДРТ начинает воспринимать эту часть тела как отдельную от себя, как отвергнутую часть тела – она была отчуждена. Существуют также люди, страдающие социальной тревожностью, которые переживают субъективизацию отчуждения схожим, но отличным образом от людей с ДРТ. Здесь под отчуждением понимается материал, вызывающий незначительное неприятие и не вполне вписывающийся в общество в целом – не имеет значения, реально ли это несоответствие или воображаемое, важно лишь то, что оно воспринимается. Для людей с социальной тревожностью именно их социальное «я» воспринимается как отчужденное, отклоняющееся от нормальных социальных ритуалов и возможностей. Изучение отчуждения оказалось полезным для понимания динамики ненависти к себе и своему телу. Это имеет важные последствия для изучения таких расстройств, как тревога разлуки, фобии, связанные с биологическими факторами, и посттравматическое стрессовое расстройство.

В искусстве

Корни ничтожного искусства уходят в давнее прошлое. Музей Тейт определяет ничтожное искусство как искусство, которое "исследует темы, нарушающие и угрожающие нашему чувству чистоты и пристойности, особенно в отношении тела и телесных функций". Художники проявляли интерес к крови задолго до эпохи Возрождения, но лишь в рамках движения дада интерес к трансгрессии и табу сделал возможным существование ничтожного искусства как самостоятельного направления. На него оказал влияние «Театр жестокости» Антонина Арто. Музей Уитни в Нью-Йорке идентифицировал ничтожное искусство в 1993 году. Ему предшествовали фильмы и перформансы венских акционистов, в частности Германа Нича, чей интерес к идее Швиттерса о гезамткунстверке (тотальном произведении искусства) привел к созданию радикальной театральной группы, известной как Orgien Mysterien Theater. Группа использовала туши животных и кровь в ритуальных целях. Нич отсидел в тюрьме за богохульство, прежде чем в 1968 году был приглашен в Нью-Йорк Джонасом Мекасом. Нич организовал серию перформансов, оказавших влияние на радикальную нью-йоркскую арт-сцену. Другие члены венских акционистов, Гунтер Брус, начинавший как художник, и Отто Мюль сотрудничали в создании перформансов. В своих выступлениях Гунтер Брус публично мочился, дефецировал и резал себя бритвенным лезвием. Рудольф Шварцкоглер известен своими фотографиями, посвященными ничтожному. В конце 1960-х годов перформанс стал популярным в Нью-Йорке, в том числе у Кароли Шнеманн. Мэри Келли, Генезис П. Оридж и Джи Джи Аллин работали в этом жанре. В 1980-х и 1990-х годах увлечение книгой Джулии Криставой «Силы ужаса» привело к появлению второй волны радикальных перформеров, работающих с телесными жидкостями, включая Рона Эйти, Франко Б, Ленни Ли и Киру О’Рейли. Сама Кристава связывала эстетический опыт ничтожного, например, в искусстве и литературе, с поэтическим катарсисом – нечистым процессом, позволяющим художнику или автору защитить себя от ничтожного, лишь погрузившись в него. В конце 1990-х годов ничтожное стало темой радикальных китайских перформеров Чжу Ю и Ян Чжичао. Ничтожное также начало оказывать влияние на художников мейнстрима, включая Луизу Буржуа, Хелен Чэдвик, Гилберта и Джорджа, Роберта Гобера, Кики Смит и Джейка и Диноса Чэпманов, которые были представлены на выставке в Музее Уитни в 1993 году. К художникам, работающим с ничтожным, также относятся нью-йоркские фотографы Джоэль Питер Виткин, чья книга «Любовь и искупление», и Андрес Серрано, чья работа под названием «Piss Christ» вызвала скандал в 1989 году.