Персидские письма Монтескье

Введение

Персидские письма – литературное произведение 1721 года, написанное Шарлем Луи де Секунда, бароном де Монтескье, повествующее о приключениях двух вымышленных персидских вельмож, Усбека и Рики, которые провели несколько лет во Франции во времена Людовика XIV и Регентства. Буквами персидского алфавита.

Публикация

Первое издание романа, состоявшее из 150 писем, появилось в мае 1721 года под заголовком «Кёльн: Пьер Марто», являвшимся прикрытием для амстердамского издателя Жака Дебордеса, чей бизнес теперь вела его вдова, Сюзанна де Ко. Это издание, именуемое изданием А, использовалось в недавнем критическом издании «Lettres persanes» (2004) для продолжающегося полного собрания сочинений Монтескье, публикуемого в Оксфорде и Лионе/Париже с 1998 года. Второе издание (B) того же издателя, вышедшее позже в том же году, для которого до сих пор не найдено вполне удовлетворительного объяснения, примечательно тем, что включало три новых письма, но исключало тринадцать из оригинальных. Все последующие издания, вышедшие при жизни автора, происходят из одного из этих двух изданий. Посмертное издание 1758 года, подготовленное сыном Монтескье, содержало восемь новых писем – увеличив их общее количество до 161 – и небольшое произведение автора под названием «Quelques réflexions sur les Lettres persanes». Это издание послужило источником для всех последующих изданий до первого тома «Œuvres complètes» в 2004 году, который возвращается к тексту оригинального издания, но включает добавленные письма, обозначенные как «дополнительные». Ссылки на письма в данной статье будут относиться к этому изданию, с указанием нумерации 1758 года в скобках.

Пособие

Монтескье никогда не называл «Персидские письма» романом до «Некоторых замечаний о «Персидских письмах» (1757)», которые начинаются так: «Ничто не пользовалось большей популярностью в «Персидских письмах», чем неожиданное обнаружение в них некоего рода романа. Видно начало, развитие и конец; различные персонажи связаны в единую цепь». Изначально, как для большинства первых читателей, так и для самого автора, книга не воспринималась прежде всего как роман, и тем более как «эпистолярный роман» (как ее часто классифицируют сейчас), который в то время ни в коем случае не был устоявшимся жанром. Действительно, она мало похожа на единственный образец того времени – «Lettres portugaises» (1669) Гильерягса. Сборник «писем» 1721 года скорее напомнил бы недавнюю традицию преимущественно полемических и политических периодических изданий, таких как «Lettres historiques» (1692–1728) или знаменитый журнал иезуитов «Edifications» (1703–1776), не говоря уже о «Lettres historiques et galantes» (1707–1717) мадам Дюнуа, которые в форме переписки между двумя женщинами представляют собой хронику последних лет правления Людовика XIV и начала Регентства. Таким образом, «Персидские письма» способствовали укреплению популярности уже более или менее сформировавшегося формата. Именно многочисленные подражания – такие как «Lettres juives» (1738) и «Lettres chinoises» (1739) Буайе д’Аржана, «Lettres d’une Turque à Paris, écrites à sa sœur» (1730) Пулена де Сен-Фуа (несколько раз публиковавшиеся вместе с «Персидскими письмами»), и, возможно, особенно «Lettres d’une Péruvienne» (1747) Франсуазы де Граффиньи, – не говоря уже об эпистолярных романах Ричардсона, фактически превратили «Персидские письма» в «эпистолярный роман» в период с 1721 по 1754 год. Отсюда и замечание Монтескье в «Моих мыслях»: «Мои «Персидские письма» научили людей писать письмовые романы» (№ 1621). Эпистолярная структура весьма гибкая: всего девятнадцать корреспондентов и не менее двадцати двух получателей. Узбек и Рика доминируют, написав шестьдесят шесть и сорок семь писем соответственно (из первоначальных 150). Иббен выступает скорее как адресат, чем как корреспондент, написав всего два письма, но получив сорок два. Неназванный человек, обозначенный лишь как *** (если это всегда один и тот же человек), получает восемнадцать писем, но не пишет ни одного. Существует даже особая аномалия – письмо Хаги Ибби Бену Хосеу (Письмо 37 [39]), ни один из которых больше нигде не упоминается. Все письма датированы по лунному календарю, который, как показал Роберт Шеклтон в 1954 году, фактически соответствует нашему, если просто заменить мусульманские названия месяцев: Зилькада (январь), Зильхаджа (февраль), Махаррам (март), Сафар (апрель), Ребиа I (май), Ребиа II (июнь), Джумада I (июль), Джумада II (август), Раджаб (сентябрь), Шабан (октябрь), Рамадан (ноябрь), Шавваль (декабрь).

Montesquieu never referred to Persian Letters as a novel until "Quelques remarques sur les Lettres persanes (1757)," which begins: "Nothing found more favor in Lettres persanes than to discover in them, unexpectedly, a sort of novel. One sees the beginning, the development, and the end; the various characters are placed in a chain that connects them." Initially, for most of its first readers as well as for its author, the book was not thought of primarily a novel, and even less an "epistolary novel" (as it is often classified now), which was not at that time in any sense a constituted genre. Indeed, it has little in common with the sole model at the time, Guilleragues's Lettres portugaises of 1669. A collection of "letters" in 1721 would more likely evoke the recent tradition of essentially polemical and political periodicals, such as Lettres historiques (1692–1728) or the Jesuits' famous fr (1703–1776), not to mention Mme Dunoyer's Lettres historiques et galantes (1707–1717) which, in the form of a correspondence between two women, provide a chronicle of the end of the reign of Louis XIV and the beginning of the Regency. Lettres persanes thus helped confirm the vogue of a format that was already more or less established. It is in its numerous imitations – such as Lettres juives (1738) and Lettres chinoises (1739) of Boyer d’Argens, Lettres d’une Turque à Paris, écrites à sa sœur (1730) by Poullain de Saint Foix (published several times in conjunction with Lettres persanes), and perhaps especially Françoise de Graffigny’s Lettres d’une Péruvienne (1747) – not to mention the letter novels of Richardson – which, between 1721 and 1754, had in effect transformed Lettres persanes into an "epistolary novel". Whence this remark in Montesquieu's Mes Pensées: "My Lettres persanes taught people to write letter novels" (no. 1621). The epistolary structure is quite flexible, nineteen correspondents in all, with at least twenty two recipients. Usbek and Rica by far dominate with sixty six letters for the former and forty seven for the latter (of the original 150). Ibben functions more as addressee than correspondent, writing only two letters but the recipient of forty two. An unnamed person designated only as *** (if always the same) receives eighteen letters but writes none at all. There is even a particular anomaly, a letter from Hagi Ibbi to Ben Josué (Letter 37 [39]), neither of whom is mentioned anywhere else. The letters are all dated in accordance with a lunar calendar which, as Robert Shackleton showed in 1954, in fact corresponds to our own by simple substitution of Muslim names as follows: Zilcadé (January), Zilhagé (February), Maharram (March), Saphar (April), Rebiab I (May), Rebiab II (June), Gemmadi I (July), Gemmadi II (August), Rhegeb (September), Chahban (October), Rhamazan (November), Chalval (December).

Социальные комментарии

В Париже персы выражают свои мысли и вызывают мнения других по широкому кругу вопросов – от государственных учреждений до салонных карикатур. Заметна разница в темпераментах двух друзей: Узбек более опытен и задает множество вопросов, а Рика менее сдержан и больше привлекается аспектами французской жизни. Оба сохраняют богатый сатирический тон Монтескье, как в письме Рики 70 (72):

«На днях я оказался в компании, где увидел человека, весьма довольного собой. За пятнадцать минут он разрешил три вопроса морали, четыре исторических проблемы и пять вопросов физики. Я никогда не встречал столь универсального решателя; его ум не останавливался ни на малейшем сомнении. Отбросив науку, они перешли к текущим новостям; и он разрешил и их. Я хотел вывести его на чистую воду и подумал: «Я должен применить свою силу; я укроюсь в своей стране». Я заговорил с ним о Персии, но едва успел произнести четыре слова, как он дважды опроверг меня, ссылаясь на авторитет месье Тавернье и Шардена. «О, Боже мой, – подумал я, – кто этот человек? Скоро он будет знать улицы Исфахана лучше, чем я!» Я быстро принял решение: я замолчал и позволил ему говорить, и он продолжает разрешать вопросы. Хотя это происходит незадолго до смерти старого короля, многое из того, чего он достиг, до сих пор вызывает восхищение в Париже, где только что завершено строительство Дома инвалидов, а кафе и театры множатся. Мы наблюдаем за работой парламентов, трибуналов, религиозных организаций (капуцинов, иезуитов и т. д.), общественных мест и их посетителей (Тюильри, Пале-Рояль), государственных учреждений (больница Quinze Vingts (триста) для слепых, Дом инвалидов для раненых ветеранов). Они описывают бурлящую культуру, где даже присутствие двух персов быстро становится популярным явлением благодаря распространению гравюр (письмо 28 [30]). Кафе – место для дебатов (письмо 34 [36]) – утвердилось как общественное учреждение, как и театр и опера. Все еще находятся глупцы, стремящиеся за свой счет найти философский камень; новостники и периодическая пресса начинают играть значительную роль в повседневной жизни. Перед глазами читателя предстает все: от учреждений (университет, Академия, Науки, Булла Unigenitus) до групп (мода, денди, кокетки) и отдельных личностей (оперный певец, старый воин, прожигатель жизни и т. д.). Узбека, со своей стороны, беспокоят религиозные сравнения. Хотя ему и не приходит в голову перестать быть мусульманином, и он по-прежнему удивляется некоторым аспектам христианства (Троице, причастию), он пишет строгим авторитетам, чтобы узнать, например, почему некоторые продукты считаются нечистыми (письма 15–17 [16–18]). Он также сопоставляет обе религии и даже все религии с точки зрения их социальной пользы. Определенные последовательности писем одного автора более полно раскрывают конкретную тему, например, письма 11–14 от Узбека к Мирзе о троглодитах, письма 109–118 (113–122) от Узбека к Реди о демографии, письма 128–132 (134–138) от Рики о его визите в библиотеку Сен-Виктор. Они намечают многочисленные анализы, которые впоследствии будут развиты в «Духе законов» для таких тем, как типы власти, влияние климата и критика колонизации.

The other day I happened to be in a company where I saw a man who was very content with himself. In fifteen minutes he decided three questions of morality, four historical problems, and five points of physics. I have never seen such a universal decider ; his mind was never suspended by the slightest doubt. They left the sciences, and took up news of the day ; he decided about the news of the day. I wanted to trip him up, and said to myself: I must make use of my strength ; I am going to take refuge in my country. I spoke to him of Persia ; but I had scarcely said four words before he twice refuted me, based on the authority of MM. Tavernier and Chardin. Oh good Lord, said I to myself, who is this man ? Next thing he will know the streets of Isfahan better than I do ! My decision was soon made: I said no more, and let him talk, and he is still deciding. Although this takes place soon before the death of the aged king, much of what he has accomplished is still admired in a Paris where the Invalides is just being completed and cafés and theatre proliferate. We observe the function of parliaments, tribunals, religious bodies (Capuchins, Jesuits, etc. ), public places and their publics (the Tuileries, the Palais Royal), state foundations (the hospital of the Quinze Vingts (three hundred) for the blind, Invalides for wounded veterans). They describe a buzzing culture, where even the presence of two Persians quickly becomes a popular phenomenon thanks to the proliferation of prints (letter 28 [30]). The café – where debates take place (letter 34 [36]) – has become established as a public institution, as were already the theatre and opera. There are still people foolish enough to search at their own expense for the philosopher's stone; the newsmonger and the periodical press are beginning to play a significant role in everyday life. Everything from institutions (the university, the Academy, Sciences, the Bull Unigenitus) to groups (fashion, dandies, coquettes) to individuals (the opera singer, the old warrior, the rake, and so forth) comes before the reader's eye. Usbek for his part is troubled by religious comparisons. Though it never occurs to him to cease being a Muslim, and while he still wonders at some aspects of Christianity (the Trinity, communion), he writes to austere authorities to inquire, for example, why some foods are considered to be unclean (letters 15–17 [16–18]). He also assimilates the two religions and even all religions with respect to their social utility. Certain sequences of letters by a single author develop a particular subject more fully, such as letters 11–14 from Usbek to Mirza about the Troglodytes, letters 109–118 (113–122) from Usbek to Rhedi on demography, letters 128–132 (134–138) from Rica on his visit to the library at Saint Victor. They sketch numerous analyses that will later be developed in L’Esprit des lois for subjects such as the types of power, the influence of climate, and the critique of colonization.

Развязка

Хотя Узбек ценит более свободные отношения между мужчинами и женщинами на Западе, он остается, как хозяин сераля, в некоторой степени пленником своего прошлого. Его жены играют роль томных, покинутых возлюбленных, он – роль хозяина и любовника, с ограниченным общением и малым раскрытием их истинной сущности; язык Узбека с ними столь же скован, как и их с ним. Более того, подозревая с самого начала, что возвращение в Персию ему не гарантировано, Узбек также уже разочарован отношением своих жен (письма 6 и 19 [20]). Сераль – ложе напряжения, от которого он все больше отдаляется, доверяя своим женам не больше, чем своим евнухам (Письмо 6). Все выливается в последних письмах (139–150 [147–161]) благодаря внезапному аналепсу, охватывающему более трех лет относительно хронологической последовательности писем. От письма 69 (71) до письма 139 (147) – хронологически с 1714 по 1720 год – ни одно письмо от Узбека не касается сераля, который от письма 94 до 143 (и даже в посмертном издании от дополнительного письма 97 до дополнительного письма 8 [145]) не упоминается ни в каком виде. Письма с 126 по 137 (132 по 148) написаны Рикой, что, при внимательном рассмотрении, означает, что в течение примерно пятнадцати месяцев (с 4 августа 1719 года по 22 октября 1720 года) Узбек молчит. Хотя он в это время получал письма, они остаются неизвестными читателю до последней серии, которая становится более полной после добавления дополнительных писем 9–11 (157, 158, 160) 1758 года, хотя Узбек еще в октябре 1714 года узнал, что «в серале беспорядок» (письмо 63 [65]). По мере усиления духа мятежа он решает действовать, но слишком поздно; из-за задержек в доставке писем и их потери ситуация становится безнадежной. Сокрушенный Узбек, по-видимому, смирился с необходимостью вернуться в Персию, почти не питая надежд; 4 октября 1719 года он сетует: «Я предам свою голову врагам» (147 [155]). Однако он этого не делает: в конце 1720 года он все еще находится в Париже, поскольку письма 134–137 (140–145), содержащие историю «Системы» Лоу, на самом деле датированы позже последнего письма Роксаны (8 мая 1720 года), которое он, должно быть, уже получил – обычное время доставки составляло около пяти месяцев – когда он пишет последнее по дате собственное письмо (дополнительное письмо 8 и письмо 138 [145 и 146]) в октябре и ноябре 1720 года. Нет оснований полагать, что он когда-либо вернулся.

While Usbek appreciates the freer relations among men and women in the West, he remains, as master of a seraglio, in some measure a prisoner of his past. His wives play the role of languorous, abandoned lovers, he that of master and lover, with limited communication and little revelation of their true selves; Usbek's language with them is as constrained as theirs with him. Suspecting from the outset, moreover, that he is not assured of a return to Persia, Usbek is also already disabused with respect to the attitude of his wives (letters 6 and 19 [20]). The seraglio is a bed of tension from which he increasingly distances himself, trusting his wives no more than he really trusts his eunuchs (Letter 6). Everything cascades in the final letters (139–150 [147–161]), thanks to a sudden analepse of more than three years with respect to the sequence of letters by date. From letter 69 (71) to letter 139 (147) – chronologically from 1714 to 1720 – not a single letter from Usbek relates to the seraglio, which from letter 94 to 143 (and even in the posthumous edition from supplementary letter 97 to letter supplementary letter 8 [145]) is unmentioned in any guise. The letters from 126 to 137 (132 to 148) are from Rica, which, when examined closely, means that for about fifteen months (from 4 August 1719 to 22 October 1720) Usbek is silent. Although he has in the meantime received letters, they are unknown to the reader until the final series, which is more developed after the addition of supplementary letters 9–11 (157, 158, 160) of 1758, although Usbek has learned as early as October 1714 that "the seraglio is in disorder" (letter 63 [65]). As the spirit of rebellion advances, he decides to take action, but too late; with delays in the transmission of letters and the loss of some of them, the situation is beyond remedy. A dejected Usbek is apparently resigned to the necessity of returning, with little hope, to Persia; on 4 October 1719 he laments: "I shall deliver my head to my enemies" (147 [155]). He nevertheless does not do so: late in 1720 he is still in Paris, for letters 134–137 (140–145), which contain the history of Law's "System", are in fact posterior to Roxane's last missive (dated 8 May 1720), which he must already have received – the usual time for delivery being about five months – when he writes the latest in date of his own (supplementary letter 8 and letter 138 [145 and 146]), in October and November 1720. There is no reason to think he ever actually returns.

Критическая история

Lettres persanes произвела немедленный и длительный эффект и часто подвергалась подражанию, но с течением времени её интерпретировали по-разному. До середины двадцатого века в первую очередь восхищались «духом» эпохи Регентства, а также карикатурой в классической традиции Лабрюйера, Паскаля и Фонтенеля. Никто не рассматривал её как произведение, относящееся к роману. Персидская сторона повествования часто воспринималась как причудливый фон, а подлинный интерес работы заключался в её искусственных «восточных» впечатлениях о французском обществе, а также в политической и религиозной сатире и критике. В 1950-х годах началась новая эра исследований, основанная на более точных текстах и обновлённых подходах. Особенно важными стали тщательно аннотированное издание Поля Вернье для Classiques Garnier, долгое время считавшееся стандартным, и открытия Роберта Шеклтона относительно использования в нём мусульманской хронологии; а также новые взгляды Роджера Мерсье, Роджера Лауфера и Полин Кра, которые вновь обратили внимание на единство произведения и включили сераль в его общее значение. Последующие исследователи изучали последствия эпистолярной формы (Руссе, Лауфер, Версини), структуру и значение сераля (Брейди, Сингерман) и кажущиеся противоречия Усбека. В последние десятилетия доминируют исследования религии (Кра) и, особенно, политики (Эрард, Гулемот, Бенрекасса), наряду с постепенным возвращением к роли сераля со всеми его женщинами и евнухами (Гроришар, Голдзинк, МакАльпин, Старобинский, Делон) или к культурному контрасту Востока и Запада.