Введение

1812–1818 повествовательная поэма лорда Байрона

«Паломничество Чайльд-Гарольда» – это длинная повествовательная поэма в четырех частях, написанная лордом Байроном. Поэма была опубликована в период с 1812 по 1818 год. Посвященная «Ианте», она описывает путешествия и размышления молодого человека, разочарованного жизнью, полной удовольствий и кутежей, и ищущего утешения в чужих землях. В более широком смысле, это выражение меланхолии и разочарования, испытываемого поколением, утомленным войнами послереволюционной и наполеоновской эпохи. Название происходит от слова "childe" – средневекового титула для юноши, готовившегося к посвящению в рыцари. Поэма оказала огромное влияние и была широко имитирована. Она способствовала формированию культа бродячего байронического героя, погружающегося в меланхоличные раздумья, созерцая красоту природы. Её автобиографическая субъективность оказала значительное влияние не только на литературу, но и на музыку и живопись, став важной составляющей европейского романтизма.

Резюме

Молодой Гарольд, пресыщенный мирскими удовольствиями и небрежный к жизни, странствует по Европе, делая свои чувства и мысли предметом поэмы. В "Песни I" он находится в Испании и Португалии, где повествует о жестокости французского вторжения. В "Канто II" он отправляется в Грецию, вдохновлённый красотой её прошлого в стране, ныне порабощённой турками. В "Канто III" мы видим его на поле битвы при Ватерлоо, откуда он следует вверх по Рейну и переходит в Швейцарию, очарованный красотой пейзажей и их историческими связями. В "Канто IV" Гарольд отправляется из Венеции в путешествие по Италии, скорбя об утраченном героическом и художественном величии и зависимом положении её различных областей.

Происхождение

Поэма содержит элементы, которые считаются автобиографическими, поскольку Байрон почерпнул часть сюжета из опыта, приобретенного во время путешествий по Португалии, Средиземноморью и Эгейскому морю между 1809 и 1811 годами. "Ианфа" в посвящении – это ласковое прозвище, которое он использовал по отношению к леди Шарлотте Харли, которой было около одиннадцати лет, когда впервые был опубликован "Чайльд Гарольд". Леди Шарлотта Бэкон, урожденная Харли, была второй дочерью 5-го графа Оксфордского и леди Оксфордской, Джейн Элизабет Скотт. На протяжении всей поэмы Байрон, в образе Чайльд Гарольда, сожалел о бесцельно прожитой юности, переосмысливал свои жизненные выборы и стремился к самосовершенствованию, отправившись в паломничество, во время которого он оплакивал различные исторические события, включая войну на Пиренейском полуострове. Несмотря на первоначальные опасения Байрона, что первые два канта поэмы слишком много раскрывают о нем, они были опубликованы "по настоянию друзей" Джоном Мюрреем в 1812 году и принесли как поэму, так и ее автора немедленную и неожиданную известность. Байрон позже писал: "Однажды утром я проснулся и обнаружил, что я знаменит". Первый тираж в 500 экземпляров в кварто, изданный 3 марта 1812 года, был распродан за три дня. За три года вышло десять изданий этого произведения. Первые два канта в издании Джона Мюррея были иллюстрированы Ричардом Весталлом, известным художником и иллюстратором, которому впоследствии было поручено написать портреты Байрона. В 1816 году Байрон опубликовал третий кант "Чайльд Гарольд", а в 1818 году – четвертый. В конечном итоге эти канты были объединены с предыдущими, образовав единое произведение. Для эпиграфа титульной страницы издания 1812 года Байрон выбрал отрывок из книги Луи Шарля Фужере де Монброна "Le Cosmopolite, ou, le Citoyen du Monde" (1753) на оригинальном французском языке. В переводе на английский язык эта цитата подчеркивает, что путешествия привели к более глубокому пониманию ценности своей родины: Вселенная – это своего рода книга, которую читаешь, лишь увидев свою страну. Я просмотрел достаточно много страниц, и все они показались мне одинаково плохими. Это исследование не было для меня напрасным. Я ненавидел свою страну. Все недостатки различных народов, среди которых я жил, примирили меня с ней. Если бы я не получил никакой другой пользы от своих путешествий, кроме этой, я бы не сожалел ни о расходах, ни об усталости.

Вымышленный рассказчик

Для долгой поэмы, которую он задумал, Байрон выбрал не только Спенсеровскую строфу, но и архаичный диалект, на котором была написана «Королева фей», возможно, следуя примеру последователей Спенсера XVIII века. Так, в первых трех строфах «Паломничества» мы встречаем *mote* (как форму прошедшего времени глагола *might*), *whilome* (когда-то давно) и *ne* (не); *hight* (именовался) и *losel* (подонок). Если такая стилистическая условность должна была создать дистанцию между героем и автором, она не достигла цели, хотя Байрон и утверждал в предисловии, что его главный герой – чисто вымышленный персонаж. Едва Уолтер Скотт прочитал произведение, как он отметил в частном письме Джоанне Бейли, что «герой, несмотря на нарочитую архаичность стиля в некоторых частях, является современным денди, пресыщенным и изнуренным погоней за удовольствиями, и хотя в предисловии содержится предостережение против этого, вы ни за что не сможете не прийти к выводу, что автор, рассказывая о своих собственных путешествиях, делает это от своего лица». В публичной сфере «Антиякобинский обзор» пришел к аналогичному заключению, что Чайльд Гарольд «кажется лишь скучным, безжизненным инструментом для передачи чувств своего поэтического создателя публике. Лорд Байрон заявляет, что намерение введения этого героя – «придать произведению некоторую связность», но мы ни за что не можем понять, как произведение становится более связным, если приписывать чувства, которые оно выражает, вымышленному персонажу, который не участвует ни в одной из описанных сцен, не совершает никаких подвигов и, в общем, не имеет никакой роли, чем если бы Лорд Байрон говорил от своего имени и был «героем собственной истории». В ответ на единодушный скептицизм Байрон отказался от притворства и, наконец, признался в письме своему спутнику Джону Хобхаусу, которое предшествовало IV канто: «Что касается поведения в последнем канто, то в нем будет меньше паломника, чем в любом из предыдущих, и этот немногочисленный след, если он вообще есть, едва ли отделен от автора, говорящего от своего лица. Дело в том, что я устал проводить черту, которую, казалось, все были полны решимости не замечать».