Русский нигилизм: Движение отрицания и освобождения (1860–1917)

Введение

Русское нигилистическое движение – философское, культурное и революционное течение в Российской империи конца XIX – начала XX века, ставшее источником более широкой философской концепции. В русском языке слово «нигилизм» (нигилизм; от латинского nihil – «ничто») стало обозначать беспощадную критику движения в отношении морали, религии и традиционного уклада общества. Задолго до того, как движение получило название, оно возникло из среды молодых радикалов, разочарованных деятельностью предшествующих социальных реформаторов, и из растущего разрыва между старой аристократической интеллигенцией и новым поколением радикально настроенной интеллигенции. Как отмечал в «Британской энциклопедии» русский анархист Пётр Кропоткин, «нигилизм определялся как символ борьбы против всех форм тирании, лицемерия и искусственности, а также за индивидуальную свободу». Русский нигилизм, будучи ранней формой нигилистической философии, рассматривал существующую мораль, философию, религию, эстетику и социальные институты как лишенные ценности и смысла, однако не обязательно отрицал смысл этики, знания и человеческой жизни в целом. В то же время он включал в себя теории жёсткого детерминизма, атеизма, материализма, позитивизма и эгоизма, стремясь адаптировать и своеобразно переосмыслить ключевые идеи эпохи Просвещения в России, отказавшись от вестернизаторского подхода предыдущего поколения. Русский нигилизм создал атмосферу крайнего морального скептицизма, порой возводящего в культ откровенный эгоизм и защищающего тех, кто освобождал себя от всякого морального авторитета. В наиболее последовательных своих проявлениях он отрицал возможность существования общих идеалов, отдавая предпочтение релятивистскому и индивидуалистическому мировоззрению. Неизбежно, нигилисты вступали в конфликт с представителями Русской православной церкви, а также с устоявшимися семейными ценностями и царской самодержавией. Хотя нигилизм чаще всего ассоциируется с революционной деятельностью, большинство нигилистов на самом деле не занимались политикой, считая её устаревшей стадией развития человечества. Они полагали, что до тех пор, пока разрушительная программа не преодолеет существующие условия, невозможно сформулировать какую-либо конструктивную программу, и хотя некоторые нигилисты пытались разработать принципы общинного устройства, их формулировки в этой области оставались нечёткими. Широкомасштабные революционные поджоги 1862 года, серия убийств и покушений в 1860–1870-х годах, а также убийство императора Александра II в 1881 году привели к тому, что в Европе русский нигилизм стали воспринимать как доктрину политического терроризма и насильственных преступлений. Кропоткин утверждал, что насилие и терроризм были обусловлены конкретным революционным контекстом и не являлись неотъемлемой частью нигилистической философии, а профессор Т. Дж. Дж. Альтицер отмечает, что наиболее глубокое выражение русский нигилизм нашёл в большевистском нигилизме XX века.

1860–1917 Russian movement advocating negation and liberation
the revolutionary philosophical movement in Russia, not to be confused with Political nihilism

The Russian nihilist movement was a philosophical, cultural, and revolutionary movement in the Russian Empire during the late 19th and early 20th centuries, from which the broader philosophy of originated. In Russian, the word нигилизм (нигилизм; meaning 'nihilism', from Latin nihil 'nothing') came to represent the movement's unremitting attacks on morality, religion, and traditional society. Even as it was yet unnamed, the movement arose from a generation of young radicals disillusioned with the social reformers of the past, and from a growing divide between the old aristocratic intellectuals and the new radical intelligentsia. Russian anarchist Peter Kropotkin, as stated in the Encyclopædia Britannica, "defined nihilism as the symbol of struggle against all forms of tyranny, hypocrisy, and artificiality and for individual freedom." As only an early form of nihilist philosophy, Russian nihilism saw all the morality, philosophy, religion, aesthetics, and social institutions which were in place as worthless and meaningless but did not necessarily see meaninglessness in all ethics, knowledge, and human life. It did however, incorporate theories of hard determinism, atheism, materialism, positivism, and egoism in an aim to assimilate and distinctively recontextualize core elements of the Age of Enlightenment into Russia while dropping the Westernizer approach of the previous generation. Russian nihilism developed an atmosphere of extreme moral scepticism, at times praising outright selfishness and championing those who held themselves exempt from all moral authority. In its most complete forms it also denied the possibility of common ideals, instead favouring a relativist and individualistic outlook. Nihilists predictably fell into conflict with the Russian Orthodox religious authorities, as well as with prevailing family structures and the Tsarist autocracy. Although most commonly associated with revolutionary activism, most nihilists were in fact not political and instead discarded politics as an outdated stage of humanity. They held that until a destructive programme had overcome the current conditions no constructive programme could be properly formulated, and although some nihilists did begin to develop communal principles their formulations in this regard remained vague. With the widespread revolutionary arson of 1862, a number of assassinations and attempted assassinations of the 1860s and 70s, and the eventual assassination of Tsar Alexander II in 1881, Russian nihilism was characterized throughout Europe as a doctrine of political terrorism and violent crime. Kropotkin argues that while violence and terrorism were used, this was due to the specific revolutionary context and was not inherent to nihilist philosophy, Professor T. J. J. Altizer further states that Russian nihilism in fact had its deepest expression in a Bolshevist nihilism of the 20th century.

Определение

Термин нигилизм широко использовался на Западе при обсуждении русского движения, особенно в связи с революционной деятельностью. Критикуя это неверное толкование западными комментаторами, Сергей Степняк-Кравчинский заявил, что сами революционеры идентифицировали себя как социалистические революционеры или, неформально, как радикалы. Однако за пределами России термин «нигилист» был ошибочно применен ко всей революционной среде страны. «Британская энциклопедия» приписывает, вероятно, первое использование этого термина в русской публикации Николаю Надеждину, который, как и Василий Берви-Флеровский и Виссарион Белинский после него, использовал его как синоним скептицизма. Сам Надеждин применил этот термин к Александру Пушкину. После этого нигилизм был интерпретирован известным консервативным журналистом Михаилом Катковым как революционная социальная угроза из-за отрицания им моральных принципов. Термин приобрел популярность, когда обвинения в материализме оказались недостаточно презрительными. Интеллектуальные истоки нигилистического движения можно проследить до 1855 года и, возможно, ранее, когда это была преимущественно философия морального и эпистемологического скептицизма. Однако термин стал широко известен лишь в 1862 году, когда знаменитый роман Ивана Тургенева «Отцы и дети» использовал нигилизм для описания разочарования молодого поколения, шестидесятников, как в традиционалистах, так и в прогрессивных реформаторах, предшествовавших им – сороковниках. Это произошло в то время, когда условия, с которыми столкнулись крестьяне в результате крестьянской реформы 1861 года, казались крайне несправедливыми. Нигилистические персонажи романа Тургенева сами приняли это название, заявив, что отрицание – самое необходимое в нынешнюю эпоху, и поэтому они отрицают все. Вскоре движение также приняло это название, несмотря на первоначальную резкую критику романа как со стороны консерваторов, так и со стороны молодого поколения, и там, где термин не был принят, его, по крайней мере, признавали. Дмитрий Писарев использовал термин «реалист» для описания нигилистической позиции, и он же стал названием литературного направления – литературного реализма, который расцвел в России после Пушкина. Хотя Писарев был одним из тех, кто приветствовал принятие нигилизма, термин «реализм», возможно, избавил нигилизм от коннотаций субъективизма и беспросветности, сохранив при этом отказ от метафизики, софистики, сентиментальности и эстетизма. В более позднем политическом контексте Александр Герцен представил нигилизм как продукт сороковников, который переняли шестидесятники. Современные исследования оспаривают отождествление русского нигилизма с простым скептицизмом, вместо этого определяя его как фундаментально прометеевский характер нигилистического движения. Фактически, нигилисты стремились освободить прометеевскую силу русского народа, которую они видели воплощенной в классе прототипических личностей, или, по их словам, «новых типов». Николай Чернышевский рассматривал этих людей как рациональных эгоистов, Писарев и Николай Шелгунов – как мыслящий пролетариат, Петр Лавров – как критически мыслящие личности, Николай Михайловский – как интеллигенцию, а другие – как культурных пионеров. Нигилизм также приписывался извечному складу характера русского народа, существовавшему задолго до самого движения. Пересекаясь с формами народничества, однако, большинство нигилистов считали политику устаревшей и неактуальной. Скорее, они отвергали политику, а те, кто придерживался политических взглядов или симпатизировал социалистам, оставались уклончивыми. Русский нигилизм также определялся в субкультурных и философских терминах, а также ошибочно как форма политического терроризма. В этот основополагающий период контркультурные аспекты движения вызывали скандал в стране, и даже незначительные проступки приводили к тому, что нигилисты оказывались в тюрьме на длительные сроки или в ссылке в Сибирь, где зрели более радикальные революционные настроения. По своей сути русский нигилизм представлял собой постоянно развивающийся диалог между сороковниками и шестидесятниками. «Их тяга к воздушным высотам идеализма была отчасти результатом удушающей политической атмосферы самодержавия, но также и непреднамеренным следствием попытки царя Николая I пруссифицировать русское общество», – пишет историк М. А. Джиллеспи. «Их бегство от суровой реальности повседневной жизни в мир идеалов было подготовлено на интеллектуальном уровне теософией масонства, которая оказывала значительное интеллектуальное влияние в России в то время, особенно среди тех, чье интеллектуальное образование было сформировано богемным мистицизмом радикальных ортодоксальных сект, так называемых старообрядцев». Несмотря на это, сороковники предоставили плодородную почву для идеологических достижений шестидесятников, даже в своих противостояниях.

The term nihilism has been widely misused in the West when discussing the Russian movement, especially in relation to revolutionary activity. Criticizing this misterming by Western commentators, Sergey Stepnyak Kravchinsky stated that revolutionaries themselves simply identified as socialist revolutionaries, or informally as radicals. However, from outside Russia, the term nihilist was misapplied to the entirety of the country's revolutionary milieu. The Encyclopædia Britannica attributes the probable first use of the term in Russian publication to Nikolai Nadezhdin who, like Vasily Bervi Flerovsky and Vissarion Belinsky after him, used it synonymously with skepticism. Nadezhdin himself had applied the term to Aleksandr Pushkin. From there, nihilism was interpreted as a revolutionary social menace by the well known conservative journalist Mikhail Katkov, for its negation of moral principles. The term came into favour when accusations of materialism proved no longer sufficiently derogatory. The intellectual origins of the nihilist movement can be traced back to 1855 and perhaps earlier, where it was principally a philosophy of moral and epistemological skepticism. However, it was not until 1862 that the term was first popularized when Ivan Turgenev's celebrated novel Fathers and Sons used nihilism to describe the disillusionment of the younger generation, the šestidesjatniki, towards both the traditionalists and the progressive reformists that came before them, the sorokovniki. This at a time when the terms faced by serfs under the emancipation reform of 1861 were seen as bitterly failing. The nihilist characters of Turgenev's novel take up the name of their own volition, stating that negation is the most necessary thing in the present age and as such they deny everything. Likewise, the movement very soon adopted the name, despite the novel's initial harsh reception among both the conservatives and younger generation, and wherever the term was not embraced it was at least accepted. The term realist was used by Dmitry Pisarev to describe the nihilist position and was also the name of a literary movement, literary realism, which had flourished in Russia in the wake of Pushkin. Although Pisarev was among those who celebrated the embrace of nihilism, the term realism may have done away with the connotations of subjectivism and nothingness that burdened nihilism while retaining the rejection of metaphysics, sophistry, sentimentality, and aestheticism. In a notably later political climate, Alexander Herzen instead presented nihilism as a product of the sorokovniki that the sestidesjatniki had adopted. Contemporary scholarship has challenged the equating of Russian nihilism with mere skepticism, instead identifying it with the fundamentally Promethean character of the nihilist movement. In fact, the nihilists sought to liberate the Promethean might of the Russian people which they saw embodied in a class of prototypal individuals, or new types in their own words. These individuals were seen by Nikolay Chernyshevsky as rational egoists, by Pisarev and Nikolai Shelgunov as the thinking proletariat, by Pyotr Lavrov as critically thinking personalities, by Nikolay Mikhaylovsky as the intelligentsia, and by others as cultural pioneers. Nihilism has also been attributed to a perennial temperament of the Russian people, long pre existing the movement itself. Overlapping with forms of Narodism, However, the role of politics was seen as outdated and irrelevant by most nihilists. Rather, they discarded politics, and those who did hold political views or socialist sympathies remained vague. Russian nihilism has also been defined in subcultural terms, in philosophical terms, and incorrectly as a form of political terrorism. During this foundational period, the countercultural aspects of the movement scandalized the country and even minor indiscretions left nihilists imprisoned for lengthy periods or in exile to Siberia, where grittier revolutionary attitudes fermented. At its core, Russian nihilism inhabited an ever evolving discourse between the sorokovniki and the šestidesjatniki. "Their attraction to the airy heights of idealism was partly a result of the stultifying political atmosphere of the autocracy, but was also an unintended consequence of Tsar Nicholas I's attempt to Prussianize Russian society", writes historian M. A. Gillespie. "Their flight from the harsh reality of everyday life into the ideal was prepared on an intellectual level by the theosophy of Freemasonry, which exercised great intellectual force in Russian at the time, especially among those whose intellectual education had been shaped by Böhemian mysticism of the radical orthodox sects, the so called Old Believers." Despite this, the sorokovniki provided the fertile soil for the šestidesjatniki's ideological advancements, even in their confrontations.

Западные люди

Западники были прогрессивным крылом интеллигенции 1840-х и 50-х годов, видевших в заимствовании западноевропейских идей необходимый путь развития России. В целом, западники выступали за либеральные реформы, отмену крепостного права, развитие западной науки и техники, а также за идеалы Просвещения, особенно распространявшиеся из Франции и Германии. К другим видным представителям этого поколения относятся Иван Тургенев и Виссарион Белинский.

Разночинцы

Разночинцы (что означает "неопределенного ранга"), возникшие в XVIII веке как юридическое обозначение для представителей различных низших средних классов, к XIX веку превратились в обособленный, хотя и расплывчато определенный социальный слой, активно вошедший в состав русской интеллигенции. Проще говоря, разночинцы были "образованными людьми из простого народа". Однако к их происхождению не относились крестьяне, иностранцы, подданные, платившие подати, а также городские плательщики налогов, такие как купцы, цеховые и горожане, – вместо этого, разночинцами были выходцы из семей низшего духовенства, чиновников, отставных военных и мелких служащих. Хотя многие наиболее известные нигилистические мыслители выросли не в крайней бедности и лишениях, некоторые даже родились в аристократических семьях, связь между разночинцами и новыми радикалами часто подчеркивается в большей степени, чем доминирование аристократических интеллектуалов в предыдущих поколениях. Уже в 1840-х годах разночинцы приобрели значительное влияние на развитие российского общества и культуры, а интеллигенция из их числа стала синонимом "революционной интеллигенции". Виссарион Белинский и члены кружка Петрашевского были среди них, являясь видными деятелями движения за отмену крепостного права. Из поколения нигилистов Николай Чернышевский, Николай Добролюбов и Максим Антонович были сыновьями небогатых священников, прежде чем обратиться к атеистическому материализму.

Русский материализм

Русский материализм, быстро ставший синонимом русского нигилизма, развивался под влиянием левого гегелевского материализма из Германии и опоздавшего влияния французского Просвещения. Его истоки восходят к Людвигу Фейербаху как к прямой реакции на немецкий идеализм, получивший широкое распространение среди «сороковников» – в частности, в трудах Фридриха Шеллинга, Георга Гегеля и Иоганна Фихте. Однако, нигилистами первыми стали характеризовать представителей старшего поколения, а левый гегельянство шеллингянцы начали определять как нигилизм. После ожесточенной борьбы с цензурой, из-за которой значительная часть его основного содержания остается неясной и скрытой, открытое академическое развитие русского материализма было впоследствии подавлено государством после покушения на царя Александра II в 1866 году и не пережило существенного интеллектуального возрождения до конца XIX века. Как отмечается в «Энциклопедии философии» издательства Routledge:

Единственным подлинно философским наследием материалистов стало их влияние на русский марксизм. Георгий Плеханов и Владимир Ленин, два мыслителя, наиболее ответственные за развитие марксизма в России, признавали, что Чернышевский оказал на них соответственно «огромное» и «подавляющее» влияние. В коммунистический период российской истории ведущие «нигилистические» теоретики были официально возведены в ранг «русских революционных демократов» и объявлены наиболее значительными материалистическими мыслителями в истории философии до Маркса.

Левые гегельянцы

Левое гегельянство в России возникло среди представителей поколения западников, стремившихся радикализовать гегелевскую мысль и опираться на материализм Людвига Фейербаха. Среди них были Александр Герцен и Михаил Бакунин, оба – сыновья дворян, хотя Герцен родился вне брака. Бакунин стал гегельянцем в 1838 году, а вскоре после посещения Берлина в 1840 году – крайним левым гегельянцем. В том же году Герцен начал работу над собственным анализом Гегеля, интерпретированным через Августа Циешковского и Фейербаха. И Бакунина, и Герцена беспокоили крайности материализма. Если Бакунин более строго считается русским материалистом, то Герцен стремился к примирению эмпирического материализма и абстрактной мысли. Он видел универсализм как одно из великих достижений идеализма, которому мог угрожать грубый материализм. В одной из первых серьезных попыток дать радикальную левую интерпретацию гегелевской диалектики, Бакунин написал свою статью 1842 года «Реакция в Германии» и, по сути, предвосхитил последующие поколения нигилистов своей печально известной декларацией:

Итак, доверимся вечному духу, который разрушает и уничтожает лишь потому, что он – непостижимый и вечный источник всей жизни! Страсть к разрушению – тоже творческая страсть! Бакунин и Герцен стали сталкиваться с неприятием со стороны других представителей лагеря западников за их открытое принятие крайне левых политических взглядов. Для Герцена это произошло с увлечением анархистским социализмом Пьера Жозефа Прудона, идеи которого он начал распространять в московских радикальных кругах в 1840-х годах. Первые корни интереса Бакунина к анархизму также можно проследить примерно к этому времени. Бакунин также познакомил Виссариона Белинского с гегелевской мыслью. Николай Чернышевский, часто считающийся первым из шестидесятников, стал поклонником Фейербаха, Герцена и Белинского к концу 1840-х годов. Именно тогда он увлекся социалистическим материализмом и поддерживал тесные контакты с членами кружка Петрашевского.

Переход к нигилизму

Только после смерти Николая I в 1855 году и окончания Крымской войны в следующем году это фейербаховское материалистическое направление оформилось в широкое философское течение. Восшествие на престол Александра II принесло либеральные реформы в правила поступления в университеты и ослабило контроль над публикациями, что оказалось весьма кстати для этого движения. Новое поколение продолжало опираться на левых гегельянцев, но полностью отказалось от Гегеля и немецких идеалистов, у которых они прежде черпали вдохновение. Если такие ранние мыслители, как Бакунин и Герцен, находили применение идеям Фихте и Гегеля, то молодое поколение решительно отвергало идеализм и было более склонно отказываться от политики. Историк К. Петров пишет:

Бакунин и Герцен придерживались нигилистических взглядов и способствовали делу нигилистов. Однако следует помнить о существенных различиях между нигилистическими «отцами» и нигилистическими «детьми». Хотя Герцена в некотором смысле можно было назвать нигилистом, он, принадлежа к старшему поколению, предположительно склонному к философскому идеализму, все еще воспринимался некоторыми канонизированными нигилистами поколения 1860-х годов как «чужой». Новыми любимцами стали немецкие материалисты Людвиг Бюхнер, Якоб Молешот и Карл Вогт. Дополнительное влияние оказали утилитарные идеи Джона Стюарта Милля, хотя его буржуазный либерализм вызывал неприязнь, а позже – эволюционные теории Чарльза Дарвина и Жана Батиста Ламарка. В 1855 году Чернышевский завершил свою первую философскую работу и магистерскую диссертацию «Эстетическое отношение искусства к действительности», применив методы Фейербаха к критике гегелевской эстетики. В середине 1850-х годов также заявил о себе Николай Добролюбов как начинающий университетский активист и поэт. Будучи шестидесятником, он развивал идеи русского материализма и иногда рассматривается как ведущий нигилист. Добролюбов употреблял термин «нигилизм» еще до его популяризации Тургеневым, заимствовав его у социолога и соратника по шестидесятничеству Василия Берви-Флеровского, который использовал его как синоним скептицизма. Вместе с Чернышевским, своим учеником и товарищем, Добролюбов писал для литературного журнала «Современник», главным редактором которого был Чернышевский. Благодаря их вкладу журнал стал основным рупором революционной мысли того времени. Двое из них, а затем Максим Антонович и Дмитрий Писарев, продолжили русскую традицию социально-критической литературы, начатую Белинским. Анализ русской литературы давал им возможность публиковать свои идеи, которые цензура иначе не пропустила бы. Писарев сначала писал для «Рассвета», а затем для «Русского слова», которое стало соперничать с «Современником» в влиянии на радикальное движение. Однако к концу 1850-х годов Чернышевский радикализировался политически и начал отвергать социальный дискурс Герцена, посвятив себя революционно-социалистической деятельности. Чернышевский и Сеченов придерживались мнения, что естественные науки вполне достаточны для изучения жизни человека и животных в рамках детерминистской модели, и Сеченов оказал особое влияние на Чернышевского в этом вопросе. Этот более осторожный подход был предпочтительнее, поскольку государственная цензура не допускала открытого оспаривания религиозных доктрин.

Bakunin and Herzen held nihilistic views and contributed to the nihilists' cause. One should, however, remember that some significant differences remain between the nihilist "fathers" and the nihilist "children". Although Herzen could be qualified as a nihilist in several senses, he was by virtue of belonging to an older generation, supposedly prone to philosophical idealism, still regarded as an "other" by some of the canonized nihilists among the 1860s generation. German materialists Ludwig Büchner, Jacob Moleschott, and Carl Vogt became new favourites. Further influence came from the utilitarian ideas of John Stuart Mill, though his bourgeois liberalism was detested, and later from evolutionary biologists Charles Darwin and Jean Baptiste Lamarck. In 1855, Chernyshevsky completed his first philosophical work and master's dissertation "The Aesthetic Relation of Art to Reality" — applying Feuerbach's methods to a critique of Hegelian aesthetics. The mid 1850s also saw the emergence of Nikolay Dobrolyubov as a budding university activist and poet. As a fellow šestidesjatnik, he further elborated the ideas of Russian materialism and is at times seen as a leading nihilist. Dobrolyubov had in fact occasionally used the term nihilism prior to its popularization at the hands of Turgenev, which he had picked up from sociologist and fellow šestidesjatnik Vasily Bervi Flerovsky, who in turn had used it synonymously with skepticism. Together with Chernyshevsky, of whom he was a disciple and comrade, Dobrolyubov wrote for the literary journal Sovremennik—Chernyshevsky being its principle editor. With their contributions, the journal became the primary organ of revolutionary thought in its time. The two of them, later followed by Maxim Antonovich and Dmitry Pisarev, had taken up the Russian tradition of socially charged literary criticism which Belinsky had begun. The discoursing of Russian literature allowed them the vehicle to have their ideas published that censorship would not have otherwise granted. Pisarev himself wrote at first for Rassvet and then for Russkoye Slovo—the latter of which came to rival Sovremennik in its influence over the radical movement. By the late 1850s however, Chernyshevsky had become politically radicalized and began to reject Herzen's social discourse, devoting himself instead to the revolutionary socialist cause. Chernyshenvsky and Sechenov shared the argument that the natural sciences were wholly adequate to study human and animal life according to a deterministic model, and Sechenov lent particular influence to Chernyshevsky in this regard. This more subtle argument was favoured since state censorship made no allowance for outwardly challenging its religious doctrines.

Базаровство

, популяризированный Дмитрием Писаревым, заключался в активном принятии стиля и цинизма нигилистического персонажа Евгения Базарова из романа Ивана Тургенева «Отцы и дети», где термин «нигилизм» впервые получил широкое распространение. Писарев окончил университет в 1861 году, в тот же год, когда было отменено крепостное право и состоялась первая крупная студенческая демонстрация в Санкт-Петербурге. Сам Тургенев отмечает, что уже в 1862 году, в год публикации романа, радикальные протестующие начали называть себя нигилистами. Подъем студенческого активизма стал фоном для образовательных реформ Александра II под руководством министра просвещения Александра Васильевича Головнина. Эти реформы, однако, хотя и способствовали расширению разночинской интеллигенции, отказались предоставить студентам больше прав, а поступление в университет оставалось исключительно для мужчин. Историк Кристиан Петров пишет: Молодые нигилисты одевались в плохо сидящие темные пальто, стремясь выглядеть как непричесанные рабочие, отращивали густые волосы и часто носили очки с голубоватым оттенком. Соответственно, молодые женщины стригли волосы коротко, носили просторные платья и могли быть замечены в шали или большой шляпе, вместе с характерными очками. Однако, такого нигилиста прежде всего можно было узнать по отрицанию общепринятого этикета: мужчины демонстративно отказывались проявлять галантность в присутствии женщин, а женщины вели себя вопреки ожиданиям. Оба пола стремились воплотить грубость Базарова, его «цинизм манеры и выражения». Литературные произведения и журналы быстро вовлеклись в полемические дебаты о нигилизме. Николай Чернышевский, в свою очередь, рассматривал роман Тургенева как личную атаку на Николая Добролюбова, а Максим Антонович подверг книгу такой резкой критике, что другие члены движения с ним не согласились. Писарев опубликовал свою рецензию сразу после выхода романа, где он восхвалял Базарова как образец для нового поколения и приветствовал принятие нигилизма. Для него базаровщина была той общественной борьбой, которую необходимо преодолевать, а не избегать – он приписывал это исключительной и особой духовной силе молодежи и их мужеству противостоять социальному хаосу. Популярность рецензии Писарева соперничала даже с популярностью самого романа. Атмосфера 1860-х годов привела к периоду больших социальных и экономических потрясений по всей стране, а движущей силой революционного активизма стали студенты московских и петербургских университетов. Весной и летом 1862 года в Санкт-Петербурге вспыхнули массовые поджоги, которые в 1863 году совпали с восстаниями в Польше. Федор Достоевский считал Николая Чернышевского ответственным за подстрекательство революционеров к действию и, по слухам, умолял его прекратить это. Историк Джеймс Бьюэл пишет, что, хотя Санкт-Петербург находился под угрозой разрушения, поджоги стали повсеместными по всей России. Собственное отношение Тургенева к Базарову весьма неоднозначно, он говорит: «Я хотел оскорбить Базарова или возвысить его? Я сам не знаю, ибо не знаю, люблю ли я его или ненавижу!» Тем не менее, Базаров представлял собой триумф разночинской интеллигенции над представителями аристократии, такими как Тургенев. Сравнивая с романом Ивана Гончарова «Обрыв», который он описывает как карикатуру на нигилизм, Петр Кропоткин в своих мемуарах утверждает, что Базаров был более достойным изображением, но все же не удовлетворял нигилистов из-за его резкого нрава, холодности к своим старым родителям и пренебрежения гражданскими обязанностями.

, as popularized by Dmitry Pisarev, was the marked embrace of the style and cynicism of the nihilist character Yevgeny Bazarov from Ivan Turgenev's Fathers and Sons, in which the term nihilism was first popularized. Pisarev graduated university in 1861, the same year as serfdom was abolished and the first major student demonstration was held in St. Petersburg. Turgenev himself notes that as early as 1862, the year of the novel's publishing, violent protestors had begun calling themselves nihilists. The surge of student activism became the backdrop for Alexander II's education reforms, under the supervision of education minister Aleksandr Vasilevich Golovnin. These reforms however, while conceding an expansion of the raznochinnaya intelligentsia, refused to grant more rights to students and university admittance remained exclusively male. Historian Kristian Petrov writes:

Young nihilist men dressed in ill fitting dark coats, aspiring to look like unpolished workers, let their hair grow bushy and often wore blue tinted glasses. Correspondingly, the young women cut their hair shorter, wore large plain dresses and could be seen with a shawl or a big hat, together with the characteristic glasses. Such a nihilist could, however, above all be identified by a reversal of official etiquette; the men demonstratively refusing to act chivalrously in the presence of women, and the women behaving contrary to expectations. Both sexes hence sought to incarnate Bazarov’s roughness, his "cynicism of manner and expression." Literary works and journals quickly became enrapt with polemical debate over nihilism. Nikolay Chernyshevsky for his part saw Turgenev's novel as a personal attack on Nikolay Dobrolyubov, and Maxim Antonovich attacked the book with such vitriol that others in the movement took issue with him. Pisarev famously published his own review at the time of the novel's release, where he championed Bazarov as the role model for the new generation and celebrated the embrace of nihilism. To him, Bazarovism was the societal struggle that must be toiled through rather than resisted—he attributed it to the exclusive and distinct spiritual strength of the young and their courage to face social disorder. The popularity of Pisarev's review rivaled that of even the novel itself. The atmosphere of the 1860s had led to a period of great social and economic upheaval across the country and the driving force of revolutionary activism was taken up by university students in Moscow and St. Petersburg. Mass arson broke out in St. Petersburg in the spring and summer of 1862 and, coinciding with insurrections in Poland, in 1863. Fyodor Dostoevsky saw Nikolay Chernyshevsky as responsible for inciting the revolutionaries to action and supposedly pleaded with him to bring a stop to it. Historian James Buel writes that while St. Petersburg faced threat of destruction, arson became rampant all throughout Russia. Turgenev's own opinion of Bazarov is highly ambiguous, stating: "Did I want to abuse Bazarov or extol him? I do not know myself, since I don't know whether I love him or hate him!" Nevertheless, Bazarov represented the triumph of the raznochinnaya intelligentsia over those like Turgenev from the aristocracy. Comparing to Ivan Goncharov's The Precipice, which he describes as a caricature of nihilism, Peter Kropotkin states in his memoirs that Bazarov was a more admirable portrayal yet was still found dissatisfying to nihilists for his harsh attitude, his coldness towards his old parents, and his neglect of duties as a citizen.

Что делать?

Чернышевский опубликовал свой знаковый роман 1863 года «Что делать?» в то время как находился в заключении в Петропавловской крепости как политический заключенный. По невероятному стечению обстоятельств, правительственные цензоры разрешили публикацию книги без каких-либо затруднений, несмотря на то, что она была самой откровенно революционной работой своей эпохи и прямым результатом преследований, которым подвергся Чернышевский. Роман ознаменовал значительный поворот в творчестве Чернышевского в сторону утопического социализма. В это же время широкая критика нигилизма нашла отражение в российских изданиях, официальных правительственных документах и набирающем силу направлении антинигилистической литературы. К заметным ранним произведениям этого литературного течения относятся «Трудное море» Алексея Писемского (1863), «Нет выхода» Николая Лескова (1864) и «Мираж» Виктора Клюшникова (1864). Также в 1864 году Федор Достоевский опубликовал свой роман «Записки из подполья» как прямую сатиру на роман Чернышевского. Интересно, что главный герой одновременно критикует и является пародией на взгляды Чернышевского на эгоизм. Достоевский представил этого неприятного прославителя самоволия как более реалистичное воплощение эгоиста, нежели благодушные изображения рационального самолюбия. «Добродетельные вымышленные персонажи [Чернышевского] не были подлинными, живыми эгоистами, растущее число которых в России опасался Достоевский», – пишет исследователь Джеймс П. Сканлан. «Однако доктрина, продвигаемая этими псевдоэгоистами – рациональный эгоизм – представляла собой реальную опасность, поскольку, возвеличивая себя, она могла отвлечь умы впечатлительных молодых людей от здравых ценностей и направить их к истинному, аморальному, разрушительному эгоизму». Чернышевский продолжал писать эссе и литературные произведения, находясь в заключении. В 1864 году он был приговорен и подвергнут имитации казни, после чего был сослан в Сибирь, где отбыл семь лет в лагерях принудительных работ, а затем последовало дальнейшее тюремное заключение. Чернышевский приобрел легендарную репутацию мученика радикального движения и, в отличие от Михаила Бакунина, ни разу не просил о милосердии или помиловании в отношении к нему со стороны государства.

Chernyshevsky published his landmark 1863 novel What Is to Be Done? while being held at Peter and Paul Fortress as a political prisoner. By an extraordinary failure of bureaucracy, government censors allowed the book to be published without any trouble despite it being the most openly revolutionary work of its era and a direct product of the suppression Chernyshevsky had faced. The novel marked a significant departure for Chernyshevsky into utopian socialism. In the meantime, extensive castigation of nihilism had found its place in Russian publication, official government documents, and a burgeoning trend of antinihilistic literature. Notable earlier works of this literary current include Aleksey Pisemsky's Troubled Seas (1863), Nikolai Leskov's No Way Out (1864), and Viktor Klyushnikov's The Mirage (1864). Also in 1864, Fyodor Dostoevsky published his novel Notes from Underground as a direct satire upon Chernyshevsky's novel. Interestingly, the protagonist both criticizes and is a parody of Chernyshevsky's views on egoism. Dostoevsky posited this dislikable glorifier of self will as a more realistic portrayal of an egoist than the benign depictions of rational self interest. "[Chenyshevsky's] virtuous fictional creations were not the genuine, flesh and blood egoists whose growing presence in Russia Dostoevsky feared", writes scholar James P. Scanlan. "Yet the doctrine these pseudo egoists advanced – rational egoism – was a genuine danger, because by glorifying the self it could turn the minds of impressionable young people away from sound values and push them in the direction of a true, immoral, destructive egoism." Chernyshevsky continued to write essays and literature while incarcerated. In 1864, he was sentenced and given a mock execution before being exiled to Siberia, where he served seven years in forced labour camps followed by further imprisonment. Chernyshevsky gained a legendary reputation as a martyr of the radical movement and, unlike Mikhail Bakunin, not once did he plead for mercy or pardon during his treatment at the hands of the state.