Эблаитский язык: древнесемитский язык третьего тысячелетия до н.э.

Введение

Исчезнувший семитский язык, использовавшийся в третьем тысячелетии до нашей эры.

Эбла́итский ( /ˈɛbləˌaɪt/, /ˈiːblə/, также известный как эбланский, ISO 639-3), или палеосирийский, — это вымерший восточносемитский язык, использовавшийся в III тысячелетии до нашей эры в Северной Сирии. Он получил своё название по древнему городу Эбла, расположенному в современной западной Сирии. Хотя писцы могли иногда использовать его в устной речи, эблаитский, вероятно, не был широко распространённым языком, а скорее служил письменным лингва-франка с чертами как восточных, так и западных семитских языков. Этот язык был открыт благодаря обнаруженным в Эбле клинописным табличкам.

Открытие

Открытие в 1964 году на месте Телль-Мардих в Северной Сирии древнего города, относящегося ко второй половине третьего тысячелетия до нашей эры, коренным образом изменило археологические представления того времени, поскольку указывало на существование современной городской культуры в период ранней династии Месопотамии в географической зоне, где предыдущие раскопки не выявили ничего подобного. В соответствии с теорией Игнаса Гелба относительно всех населенных пунктов в Сирии той же эпохи, культурная идентичность цивилизации Телль-Мардих не обязательно относилась к семитской семье языков. Однако в 1968 году на том же месте была обнаружена статуя с древней аккадской надписью, упоминающей царя Иббит-Лим из Эблы, что вскоре опровергло эту гипотезу. Таким образом, стало возможным не только идентифицировать этот город как древний город Эбла, упоминаемый в многочисленных месопотамских и египетских источниках, но и, учитывая сильные лингвистические коннотации имени царя, определить его как аморейского. Тем не менее, эти выводы потребовалось пересмотреть после обнаружения в 1974 году в древних руинах дворца бронзового века (2400–2225 гг. до н.э.) 42 клинописных табличек, а в следующем году – еще 17 000, которые свидетельствовали о языке, отличном от аморитского, демонстрировавшем архаичные морфологические характеристики, присутствующие в аккадском языке, и неоспоримые лексические сходства с западносемитскими языками, такими как иврит или арамейский. Раскопками руководил профессор Паоло Маттиа, а переводы надписей осуществлял Джованни Петтинато. Это противопоставление западносемитского лексикона и аккадской морфологии вызвало споры о природе этого языка. По мнению П. Фронзароли, такое сочетание указывало на аккадский диалект, подвергшийся сильному западному влиянию. С другой стороны, Джованни Гарбини придерживался более взвешенного подхода, обращая внимание на непрочность сравнения с аккадским языком и отмечая отсутствие других современных моделей для сопоставления. В своей работе «Рассуждения о языке Эблы» он подчеркнул искусственность противопоставления морфологии и лексики и отметил, что «аккадский язык отличается от западносемитского, каким мы его знали до сих пор, поскольку последний был задокументирован только на этапе, последовавшем за аморитской инновацией. Если проследить его до времени, предшествовавшего этим инновациям, начинает проявляться северо-западный пред-аморитский семитский язык, который согласуется с аккадским именно потому, что последний сохранил свой более ранний характер после аморитского вторжения». В основном опираясь на лексику, Г. Петтинато тем не менее первым объявил в 1975 году об открытии нового семитского языка, которому он дал название «палео-канаанский». Хотя академическое сообщество поддержало эту идею, оно не пришло к единому мнению относительно предложенного Петтинато названия. Хотя оно и указывало на сходство с еврейским, угаритским или финикийским языками, оно не отражало морфологические корни в восточносемитских языках. Г. Гарбини затем предложил термин «палеосирийский», но и он оказался недостаточным для передачи месопотамских особенностей и не был принят. Таким образом, не найдя названия, соответствующего различным лингвистическим характеристикам этого нового языка, окончательно был выбран термин «еблаитский».

The 1964 discovery at the Tell Mardikh site in Northern Syria of an ancient city from the second half of the third millennium BC completely altered archaeological knowledge of the time, as it indicated the existence of a contemporary urban culture during the Early Dynastic Period of Mesopotamia, within a geographic zone where, at the time, previous excavations had revealed nothing on the same scale. In agreement with Ignace Gelb's theories on the subject of all inhabited centers in Syria of the same era, it appeared that the Tell Mardikh civilization's cultural identity did not necessarily fall within the Semitic family. However, in 1968, the discovery at the same site of a statue bearing an ancient Akkadian inscription, mentioning the king Ibbit Lim of Ebla, soon contradicted this hypothesis. It therefore became possible not only to identify this city as the ancient city of Ebla, referred to in numerous Mesopotamian and Egyptian sources, but additionally, considering the strong linguistic connotations of the king's name, to specify the identity as Amorite. It became necessary, however, to revise these conclusions again, after the 1974 discovery in the ancient ruins of a Bronze Age palace (2400–2225 BC) of 42 cuneiform tablets, then of 17,000 others the following year, revealing a language different from Amorite, which exhibited archaic morphological characteristics present in Akkadian, with incontestable lexical similarities to West Semitic languages such as Hebrew or Aramaic. Excavations were directed by Professor Paolo Matthiae and the inscriptions translated by Giovanni Pettinato. This opposition between a West Semitic lexicon and an Akkadian morphology led to controversies surrounding the nature of this language. For P. Fronzaroli, the opposition suggested an Akkadian dialect that had undergone a strong Western influence. On the other hand, Giovanni Garbini favored a more nuanced approach, drawing attention to the fragility of a comparison with Akkadian, and pointing out that there is no other contemporary model with which to draw comparisons. In his "Considerations on the Language of Ebla", he highlighted the artificial character of this opposition between morphology and lexicon and noted that "Akkadian differs from Western Semitic as we knew it hitherto because the latter was documented only on the phase following Amorite innovation. If it is traced back to the time before these innovations, a northwestern pre Amorite Semitic begins to emerge, which is concordant with Akkadian just because the latter preserved its earlier character after Amorite invasion". Essentially basing his study on the lexicon, G. Pettinato was nevertheless the first to announce in 1975 the discovery of a new Semitic language, to which he gave the name "Paleo Canaanite." Although the academic community was in favor of this idea, they were not unanimous regarding Pettinato's proposed name. In fact, while indicating advantageously its similarity to Hebrew, Ugaritic, or Phoenician, the name proved nevertheless incapable of indicating its morphological roots in East Semitic languages. G. Garbini then proposed the term "Paleo Syrian," but again, this proved just as inadequate to convey the Mesopotamian particularities and was not accepted. Therefore, without a name to fit this new language's different linguistic characteristics, "Eblaite" was finally chosen.

Характер документов

Из эблаитского корпуса, публикация которого началась в 1974 году, как указано выше, большинство обнаруженных документов носят административный или экономический характер, наряду со примерно ста историческими табличками, а также некоторыми научными текстами: лексиконами, слогарями или двуязычными текстами. К этому списку следует добавить несколько редких литературных текстов: фрагменты мифов, эпопей, гимнов, пословиц, а также некоторые документы, связанные с заклинаниями. С лингвистической точки зрения, хотя значительное количество этих документов было фактически написано на шумерском языке, довольно большая их часть использовала язык лишь идеографически, что подтверждается определенными семитскими элементами, добавленными к шумерограммам – такими как морфологические показатели, суффиксальные местоимения или определенные предлоги – которые указывают на лежащий в основе язык, отличный от шумерского. Например, в U4 DINGIR a mu su3 NIDBA – "день, когда бог его отца отмечал свой праздник". Такие практики письма, очевидно, затрудняли изучение эблаитского языка. К счастью, некоторые редкие документы, двуязычные письма или таблички, в основном написанные слоговым письмом, позволили преодолеть этот графический барьер и уточнить наши знания об этом языке. Разумеется, если добавить к этой коллекции ономастический материал, который в семитских языках обычно состоит из коротких фраз, то часть эблаитского корпуса, пригодная для лингвистического анализа, остается относительно узкой и ограниченной с точки зрения морфологии, синтаксиса или лексики.

Графический барьер и письменные методы

Основная трудность, с которой столкнулись изучающие язык Эблы, была связана главным образом с проблемами в системе письма. Действительно, эблаитская система клинописного письма разделяет с шумерским, аккадским, хеттским, хуритским и эламским языками графическую систему, в которой каждый символ может иметь коллективно или отдельно идеограмматическое и/или фонетическое значение. В первом случае символ или цепочка символов просто обозначает идею, понятную благодаря его шумерскому значению; во втором случае символ указывает, с большей или меньшей точностью, основанной на практике письма, форму эблаитского термина, следуя принципу слогового разложения. Сравнительное изучение эблаитских символов выявляет некоторые различия с системами, используемыми другими школами писцов. С другой стороны, эблаитский слоговый алфавит, не будучи идентичным, имеет значительное сходство с древним аккадским, использовавшимся в Кише в раннединастический период (ДА II). Фактически, в эблаитских текстах прослеживаются три способа транскрипции: один исключительно слоговый, другой, использующий как слоговое письмо, так и идеографию, и последний, в основном опирающийся на идеографический принцип. В первую категорию входят преимущественно заклинательные тексты и написание антропонимов; во вторую – письма, исторические и литературные документы, не говоря уже о некоторых дипломатических текстах; а в третью – экономические и административные тексты, касающиеся управления и хозяйственной деятельности дворца, где идеография является достаточной системой для записи реалий. Качественно и количественно эта ситуация полностью соответствует ситуации с месопотамским корпусом текстов. Лишь небольшая часть найденных документов является слоговой, по сравнению с большим количеством текстов, написанных с использованием шумерских логограмм. Это привело Г. Петтинато к первоначальному предположению, что эти документы были написаны на шумерском языке. Однако эта гипотеза сегодня уже не подтверждается, учитывая наше понимание особенностей письменности и формулировок шумерских и эблаитских писцов. Эти графические условности настолько специфичны, что очень часто достаточны для определения языка, лежащего в основе идеограмм. Так, например, шумерская практика записи родства по формуле X DUMU Y («X сын Y») отличается от аккадской и эблаитской практики, предпочитающей формулировку X DUMU.NITA Y. Однако, если, как мы уже видели, можно идентифицировать семитское значение под шумерограммой, извлечь ее означающее остается сложной задачей. К счастью, восстановление фонетических значений этих символов стало возможным благодаря существованию двуязычных лексических списков, в которых для каждой шумерской идеограммы указана ее эблаитская форма в глоссарии, использующем слоговое письмо. Даже когда фонетическое значение слова определено, остается ряд семантических проблем, препятствующих нашему пониманию. Например, когда эблаитский писец использует символ LUGAL, означающий «царь» в шумерском языке, он транскрибирует его с аккадским значением šarrum, но переводит как «достоинство». Этот простой пример показывает возможные ошибки интерпретации, возникающие при чтении эблаитских символов, учитывая только их шумерские значения. Что касается строго слоговой системы письма, она также не лишена проблем. Редкость символов типа «гласная + согласная» (VC) требует определенных приближений при транскрипции слов. Таким образом, термин ʾummum «мать» слогово передается как u3 mu mu. Кроме того, в то время как шумерский язык иногда использует морфологическое удвоение слова для образования множественного числа, эблаиты используют эту практику с тем же значением, но преобразуют ее в простое графическое обозначение. В результате мы находим формы наподобие nasi11 nasi11 для записи множественного числа nas11 «народ». Кроме того, нередко письмо имеет дефектный характер, когда не указываются все морфологические маркеры: ḫa za an šu ba ti = *ḫazānum yimḫur «мэр берет это». К этим проблемам следует добавить ограничения, присущие шумерской системе письма, неспособной передать часть фонологической системы семитских языков. Как отмечает Диаконов, шумерская система организована на основе оппозиции приглушенных и неприглушенных звуков и с большим трудом передает оппозицию звонких и глухих, а также фарингализованные звуки семитских языков. Таким образом, слоги /da/, /ṭa/ и /ta/ транскрибируются одним и тем же символом DA, а слоги /gu/, /ku/ и /qu/ – одним и тем же символом GU. По тем же причинам шумерская система письма не может передать ларингальные и фарингальные звуки эблаитского языка. Однако, чтобы преодолеть эти трудности, они использовали – как и древний аккадский язык – графические условности, такие как использование символов E и MA для передачи фонем /ḥ/ или /ʿ/, или же, играя со слоговыми символами, оканчивающимися на гласную /e/, которая является лишь вокальным следом одного из двух предшествующих артикуляций. Кроме того, как показывают письменные формы la ḫa для /laḫān/ или ba da a для /baytay/, фонемы /w/, /y/, /m/ и /n/ не передаются графически в конечной или начальной позиции. Обратите внимание, что в этих двух примерах количество гласных не передается письмом (форма da za a для /taṣṣaʾā/ «они выйдут» показывает, что двойные согласные сталкиваются с той же судьбой), и что гласная /a/ используется для обозначения слогов /ʾa/, /ya/ и /ay/.

The main difficulty faced by those studying the language of Ebla arose largely from issues in the writing system. Indeed, Eblaite shares its cuneiform writing system with the Sumerian, Akkadian, Hittite, Hurrian, and Elamite languages, a graphical system where each symbol may have collectively or separately an ideogrammatic and/or phonetic value. In the first case, the symbol or chain of symbols simply signifies an idea that is understandable by way of its Sumerian meaning; in the second case, the symbol indicates, with a more or less large approximation based on writing practices, the form of an Eblaite term following a principle of syllabic decomposition. The comparative study of Eblaite symbols reveals some differences with the systems used by other schools of scribes. On the other hand, the Eblaite syllabary, without being identical, bears significant similarities with that of the ancient Akkadian used in Kish during the Early Dynastic Period (DA II). In fact, three transcription practices appear in the Ebla texts: one exclusively syllabic, another using both syllabism and ideography, and the last largely employing the ideographic principle. Included in the first category is mostly the incantatory texts and the writing of anthroponyms; in the second, the epistolary, historical, and literary documents, not to mention some diplomatic texts; and in the third, economic and administrative texts, relating to the management and stewardship of the palace where ideography is a sufficient system for the writing of realia. Qualitatively and quantitatively, this situation entirely resembles that of the Mesopotamian corpus. Only a small portion of documents found are syllabic, compared to the large quantity of texts written using Sumerian logograms. This led G. Pettinato to consider, at first, that these documents were written in Sumerian. Such a hypothesis obviously no longer holds today with regard to our understanding of the writing and formulation practices particular to Sumerian and Eblaite scribes. These graphical conventions are so specific that they are very often sufficient to identify the language underlying the ideograms. Thus, for example, the Sumerian practice of writing filiation following the formula X DUMU Y ("X son of Y") stands out from the Akkadian and Eblaite practice which prefers the phrasing X DUMU. NITA Y. However, if, as we just saw, we can identify a signified of Semitic origin beneath a Sumerogram, it remains difficult to extract its signifier. Fortunately, the restoration of phonetic values to these symbols has been made possible by the existence of bilingual lexical lists, where each Sumerian ideogram has its Eblaite form specified in a glossary using syllabic writing. Even when the phonetic value of the word is specified, a whole series of semantic problems remains, still obstructing our understanding. For example, when an Eblaite scribe uses the symbol LUGAL meaning "king" in Sumerian, he transcribes it with its Akkadian value šarrum but translates it as "dignitary." This simple example shows the gaps in interpretation that may result from reading Eblaite symbols while only considering their Sumerian values. As for the strictly syllabic system of writing, it is not free of issues either. The rarity of Vowel + Consonant type symbols (VC) require certain approximations in the transcription of words. Thus we find the term ʾummum "mother" syllabically rendered as u3 mu mu. Additionally, while Sumerian sometimes proceeds morphologically by reduplication of a word to make it plural, Eblaite reuses this practice with the same meaning, but transforming it into a simple graphical signified. In this way we find forms along the lines of nasi11 nasi11 to write the plural of nas11 "the people." Furthermore it is not uncommon that the writing presents a defective character, where all the morphological markers are not indicated: ḫa za an šu ba ti = *ḫazānum yimḫur "the mayor takes it." To these issues we can also add those connected with the intrinsic limits of the Sumerian writing system, incapable of rendering a portion of Semitic languages' phonological system. As Diakonoff specifies, the Sumerian system is organized upon a tense~lax opposition and can only with great difficulty render the voiced~unvoiced opposition as well as the emphatics of Semitic languages. Thus we find the syllables /da/, /ṭa/, and /ta/ transcribed with the same symbol DA, as well as the syllables /gu/, /ku/, and /qu/ with the same symbol GU. For the same reasons, it is equally impossible for the Sumerian writing system to render the laryngeals and pharyngeals of Eblaite. However, to overcome these difficulties, they used – just like ancient Akkadian – graphical conventions such as the use of the symbols E and MA to render the phonemes /ḥ/ or /ʿ/, or else by playing on syllabic symbols which end in the vowel /e/, which is nothing but the vocalic trace of one of the two preceding articulations. Additionally, as shown by the written forms la ḫa for /laḫān/ or ba da a for /baytay/ for example, the phonemes /w/, /y/, /m/, and /n/ are not rendered graphically in the final or initial position. Taking these two examples again, notice that, for one, the quantity of the vowels is not rendered by the writing (the form da za a for /taṣṣaʾā/ "they will go out" shows us that double consonants face the same fate) and secondly, that the vowel /a/ is used equally to represent the syllables /ʾa/, /ya/, and /ay/.

Фонелогическая система

Как показано выше, трудности с чтением эблаитских текстов затрудняют изучение их фонологической системы. Изучение контекста употребления символов I, I2, A, ʾA, ḪA и т. д. с точки зрения правил письма аккадских писцов позволило определить, помимо некоторых трудностей идентификации, вызванных графическим барьером, "существование и автономию фонем /h/, /ḥ/ и /ḫ/, подтвержденное реализацией гласного /a/ как [ɛ] в закрытых слогах /ḥaC/ и /ʾaC/, а также тенденцию к распространению этого явления на гласный /a/, за которым следует фарингальный звук. В настоящее время недостаточно данных для определения существования фонемы /ġ/ или ее варианта [ġ]". Также, посредством контекстуального анализа символов z + гласная (V): ze2, s + V: se11, š + V, Пелио Фронзароли подтвердил существование фонем /s/, /ṣ/, /ḍ/ и /ẓ/, а также фонем /s/, /š/ и /ṯ/, к которым, возможно, следует добавить и /z/. Что касается существования дифтонгов, то этот вопрос остается открытым. Дифтонг /ay/ представляется сохраненным в эблаитском языке, что иллюстрирует форма /ʿayn ʿayn/, хотя он все еще встречается в других семитских языках, утративших этот дифтонг. Однако реальность этой фонемы активно обсуждается И. Гелбом: "Основное различие между подходом Фронзароли к дифтонгу /aj/ в эблаитском языке и моим заключается в том, что Фронзароли полагает ( ), что изначальный дифтонг /aj/ был сохранен в эблаитском языке (даже если он не был зафиксирован письменно), в то время как я считаю, что он развился в /ā/". Здесь также следует отметить проблему нестабильной реализации сонорных звуков с чередованием /r/ и /l/. И. Гелб выдвинул две гипотезы относительно этого явления: "Если слабость фонемы r / l (которая ярко проявляется в эблаитском языке) должна рассматриваться как признак хурритского влияния на эблаитскую фонологию, то следует отметить, что эта особенность характерна не только для хурритского (и других языков данного региона), но и для египетского языка, и, следовательно, может быть либо сохранившейся чертой семитско-хамитской (или афроазиатской) языковой семьи, либо ареальной лингвистической особенностью".

As shown above, the difficulties with reading Eblaite texts complicate approaching its phonological system. Studying the usage context for the symbols I, I2, A, ʾA, ḪA, etc. with regard to the writing conventions of Akkadian scribes enabled the determination, beyond some identification difficulties created by the graphical barrier, of "the existence and autonomy of the phonemes /h/, /ḥ/, and /ḫ/ confirmed by the realization of the vowel /a/ as [ɛ] in the closed syllables /ḥaC/ and /ʾaC/, as well as the tendency to extend this phenomenon to the vowel /a/ followed by a pharyngeal. It is currently lacking the elements to determine the existence of a phoneme /ġ/ or a variant [ġ]." Also through a contextual analysis of the symbols z + Vowel (V): ze2, s + V: se11, š + V, Pelio Fronzaroli confirmed the existence of the phonemes /s/, /ṣ/, /ḍ/, and /ẓ/, as well as the phonemes /s/, /š/, and /ṯ/, a group to which it is perhaps also necessary to add /z/. As for the existence of diphthongs, this remains questionable. The diphthong /ay/ seems to be conserved in Eblaite as illustrated by the form /ʿayn ʿayn/ though it is still preserved in other semitic languages which have lost the diphthong. However, the reality of this phoneme is heavily discussed by I. Gelb: "The main difference between Fronzaroli's treatment of the diphthong /aj/ at Ebla and mine is that Fronzaroli believes ( ) that the original diphthong /aj/ was preserved in Eblaite (even though not written), while I take it to have developed to /ā/." Here we should also highlight the issue of the unstable realization of liquids with the alternation of /r/ and /l/. I. Gelb speculated two reasons for this phenomenon: "If the weakness of the r / l phoneme (which is amply exemplified at Ebla) should be considered as an indication of the Hurrian influence on Eblaic phonology, then we should note that this feature is characteristic not only of Hurrian (and other languages in the general area), but also of Egyptian, and may therefore be either a surviving feature of the Semito Hamitic (or Afro Asiatic) or a cross linguistic areal feature."

Номинальная система

Эблаитский язык обладает системой имен, сопоставимой с аккадской, следы которой прослеживаются в некоторых семитских языках. В частности, выделяются три грамматические категории: род, с мужским и женским вариантами; число, с формами единственного, двойственного и множественного числа; и падеж, включающий как синтаксические отношения, такие как именительный, винительный и родительный падежи, так и более конкретные отношения, например, дательный и местный падежи. Подобная организация номинальной морфологии, вероятно, была характерна для всех семитских языков до первого тысячелетия до нашей эры.

Вербальная система

Вербальная система эблайтского языка имеет ту же структуру, что и у других семитских языков, где парадигматическая структура организована вокруг двух осей: деривационной оси, в рамках которой базовая форма глагола подвергается ряду изменений, и флективной оси, где глагол приобретает аспектуальное, личностное или модальное значение посредством системы суффиксов и префиксов.

Классификация

Эблайский язык описывается как восточносемитский язык или язык "северной семитской" группы; ученые отмечают тесную связь между эблайским и аккадским языком досаргонского периода и дискутируют об их взаимоотношениях.

Восточносемитская классификация

Ученые, такие как Ричард И. Каплиц, Игнас Гелб и Джон Хюэнергард, придерживаются мнения, что эблаитский язык является восточносемитским языком и не должен рассматриваться как ранний аккадский диалект, поскольку различия от других аккадских диалектов весьма существенны. Манфред Креберник утверждает, что эблаитский язык "так тесно связан с аккадским, что его можно классифицировать как ранний аккадский диалект", хотя некоторые имена, встречающиеся в табличках, имеют северо-западное семитское происхождение.

Северносемитская классификация

Эдвард Липинский, утверждая, что в третьем тысячелетии до н.э. не было чёткой границы между восточносемитскими и западносемитскими языками, называет эблаитский «палеосирийским» и объясняет сходство с аккадским использованием той же системы письма, заимствованной из шумерского. Липинский отделяет эблаитский от аккадского, причисляя последний к восточносемитским языкам, а эблаитский – вместе с аморитским и угаритским – к группе, которую он называет северосемитскими языками. Сторонники классификации эблаитского как восточносемитского языка рассматривают его как язык, сочетающий в себе черты как западносемитских, так и восточносемитских языков. Грамматически эблаитский язык ближе к аккадскому, но в лексике и некоторых грамматических формах – к западносемитским языкам.