Введение
Книга 1981 года Аласдейра МакИнтайра "После добродетели: исследование в теории морали" – работа по моральной философии шотландского философа Аласдейра МакИнтайра. МакИнтайр представляет мрачный взгляд на состояние современного морального дискурса, считая его лишенным рациональности и не признающим собственной иррациональности. Он утверждает, что более ранние формы морального дискурса находились в лучшем состоянии, особо выделяя моральную философию Аристотеля как образец. "После добродетели" – один из важнейших текстов в недавнем возрождении этики добродетели. Книга впервые была опубликована в 1981 году и впоследствии переиздавалась дважды, при этом последующие издания дополняли, но не изменяли оригинальный текст. Второе издание, вышедшее в 1984 году, содержит постскриптум, являющийся ответом на критику первого издания, а третье издание, опубликованное в 2007 году, включает новый пролог под названием "После добродетели спустя четверть века".
After Virtue: A Study in Moral Theory is a book on moral philosophy by the Scottish philosopher Alasdair MacIntyre. MacIntyre provides a bleak view of the state of modern moral discourse, regarding it as failing to be rational, and failing to admit to being irrational. He claims that older forms of moral discourse were in better shape, particularly singling out Aristotle's moral philosophy as an exemplar. After Virtue is among the most important texts in the recent revival of virtue ethics. The book was first published in 1981 and has since gone through two subsequent editions, which have added to, but not changed, the original text. The second edition, published in 1984, adds a postscript replying to critics of the first edition; the third edition, published in 2007, contains a new prologue entitled "After Virtue After a Quarter of a Century".
Резюме
МакИнтайр утверждает, что «После добродетели» содержит семь основных тезисов. Он начинает с аллегории, намекающей на предпосылки научно-фантастического романа «Песнь для Лейбовица»: мир, в котором все науки были быстро и почти полностью демонтированы. МакИнтайр спрашивает, как бы выглядели науки, если бы они были воссозданы из остатков научных знаний, переживших катастрофу. Он утверждает, что новые науки, хотя и внешне похожи на старые, на самом деле были бы лишены реального научного содержания, поскольку ключевые предположения и установки отсутствовали бы. «Гипотеза, которую я хочу выдвинуть, – продолжает он, – заключается в том, что в реальном мире, в котором мы живем, язык морали находится в таком же состоянии серьезного беспорядка, как язык естественных наук в воображаемом мире, который я описал». В частности, МакИнтайр применяет эту гипотезу для обоснования идеи о том, что моральные структуры, возникшие в эпоху Просвещения, были философски обречены с самого начала, поскольку они были сформированы с использованием вышеупомянутого некогерентного языка морали. МакИнтайр утверждает, что этот провал охватывает работы многих выдающихся моральных философов эпохи Просвещения и после Просвещения, включая Сёрена Кьеркегора, Карла Маркса, Иммануила Канта и Дэвида Юма. Эти философы «неуспешны из-за определенных общих характеристик, происходящих из их специфического исторического контекста». Этот контекст – отказ Просвещения от аристотелизма, и в частности от аристотелевской концепции телеологии. Древняя и средневековая этика, утверждает МакИнтайр, полностью опиралась на телеологическую идею о том, что человеческая жизнь имеет определенную цель или характер, и что люди не могут достичь этой естественной цели без подготовки. Наука эпохи Возрождения отвергла телеологическую физику Аристотеля как ошибочную и ненужную, что привело к аналогичному отказу в этике. Но лишенная телеологии, этика как область знания была лишена своего основного содержания и осталась, по сути, списком терминов с небольшим количеством определений и отсутствием контекста. С такой неполной основой для понимания морали философы Просвещения и их последователи были обречены с самого начала. МакИнтайр иллюстрирует это примером народа, который, по его мнению, испытал аналогичную некогерентность в своей собственной моральной и этической традиции: полинезийцы Южной части Тихого океана и их табу. Король Камехамеха II отменил табу народа, чтобы модернизировать общество, и встретил мало или никакого сопротивления. Полинезийцы не возражали против отказа от своих давних культурных традиций, и МакИнтайр утверждает, что это произошло потому, что табу, хотя когда-то и имели значение для островитян, на протяжении веков были лишены своей первоначальной духовной и дидактической цели, превратившись в набор произвольных запретов. Тот факт, что Камехамеха II смог отменить их так легко и без возражений, является, по мнению МакИнтайра, доказательством их некогерентности. Подобная некогерентность, по его мнению, преследует этический проект со времен Просвещения. Другая причина, по которой МакИнтайр считает Просвещение обреченным, заключается в том, что оно приписывало моральную ответственность индивиду. Он утверждает, что это сделало мораль не более чем мнением одного человека и, следовательно, философия превратилась в форум необъяснимо субъективных правил и принципов. Провал Просветительского проекта, вызванный отказом от телеологической структуры, проявляется в неадекватности морального эмотивизма, который, по мнению МакИнтайра, точно отражает состояние современной морали. МакИнтайр предлагает критику Фридриха Ницше, которого он называет «Камехамехой II европейской традиции», ссылаясь на вышеупомянутую полинезийскую аллегорию. МакИнтайр объясняет, что «ницшеанский человек, Übermensch, [это] человек, который превосходит, не находит своего блага нигде в социальном мире на сегодняшний день, а только в себе, который диктует свой новый закон и свою новую таблицу добродетелей». Хотя он не согласен с неэгалитарным и элитарным взглядом Ницше на человечество, он признал обоснованность критики Ницше морали Просвещения как объяснения ее дегенерации в эмотивизм, и что, как и Камехамеха II, Ницше определил моральные императивы своего времени как произвольные и некогерентные, требуя их отмены. Критиком XIX века, оказавшим наибольшее и глубокое влияние на МакИнтайра, является не Ницше, а Маркс – действительно, «После добродетели» берет начало в планах МакИнтайра написать книгу, устраняющую моральные слабости марксизма. Его критика капитализма и связанной с ним либеральной идеологии и бюрократического государства (включая то, что он в «После добродетели» осудил как государственный капитализм СССР) не выражена в традиционных марксистских терминах. Вместо этого она написана как защита обычных социальных «практик» и «благ, внутренних для практик». Стремление к ним помогает придать нашим жизням нарративную структуру и понятность, но эти блага должны быть защищены от их искажения «институтами», которые преследуют такие «внешние блага», как деньги, власть и статус (главы 14–15). МакИнтайр стремится найти альтернативу философии Ницше и в конечном итоге приходит к выводу, что только классическая аристотелевская мысль может надеяться спасти западное человечество. В то время как Ницше, кажется, включает аристотелевскую этику и политику в свою атаку на «вырожденные маски воли к власти», МакИнтайр утверждает, что это невозможно из-за важных различий между структурой и предпосылками аристотелевской и постпросветительской философии. К ним относятся:
Предположение Аристотеля о том, что человек таков, каков он есть, и что это отличается от того, каким он должен быть. Просвещение, напротив, не предлагает никакой метафизической основы вместо телеологии. Утверждение Аристотеля о том, что правила основаны на добродетелях, которые выводятся из понимания telos. Просвещение изменило это и основывало добродетели на понимании субъективных (но претендующих на универсальность) принципов. Утверждение Аристотеля о том, что добродетель и мораль являются неотъемлемыми частями общества, поскольку понимание telos должно быть социальным, а не индивидуальным. В эпоху Просвещения, однако, общества потеряли свою моральную власть, и индивид стал фундаментальным интерпретатором моральных вопросов. МакИнтайр противопоставляет возвращению Ницше к аристократической этике гомеровской Греции телеологический подход к этике, разработанный Аристотелем. Критика Ницше моральной теории Просвещения не работает против телеологической этики. Для МакИнтайра «Ницше заменяет вымыслы индивидуализма Просвещения, которыми он так пренебрегает, собственным набором индивидуалистических вымыслов». Übermensch Ницше, его решение лжи Просвещения, раскрывает провал эпистемологического проекта Просвещения и его поисков субъективной, но универсальной морали. Ницше игнорирует роль общества в формировании и понимании традиции и морали, и «великий человек Ницше не может вступать в отношения, опосредованные обращением к общим стандартам или добродетелям или благам; он является своим единственным моральным авторитетом, и его отношения с другими должны быть упражнением этой власти – это будет обречь себя на тот моральный солипсизм, который составляет величие Ницше». «После добродетели» заканчивается вопросом «Ницше или Аристотель?», хотя МакИнтайр признает, что книга не дает достаточных оснований для окончательного ответа, что именно Аристотель, а не Ницше, указывает на лучшее решение проблем, диагностированных в книге. Эти основания изложены в последующих работах МакИнтайра, в которых он разрабатывает сложный пересмотр философской традиции аристотелизма. В конце концов, однако, МакИнтайр говорит нам, что мы ждем не Годо, а…
Aristotle's assumption that man is as he happens to be and that this is distinct from man as he should be. The Enlightenment, on the other hand, offers no metaphysical framework whatsoever in place of teleology. Aristotle's claim that rules are based on virtues, which are derived from an understanding of the telos. The Enlightenment reversed this and predicated virtues on an understanding of subjective (but purported to be universal) principles. Aristotle's assertion that virtue and morality are integral parts of society, as an understanding of the telos must be social and not individual. In the Enlightenment, however, societies lost their moral authority and the individual became the fundamental interpreter of moral questions. MacIntyre opposes Nietzsche's return to the aristocratic ethics of Homeric Greece with the teleological approach to ethics pioneered by Aristotle. Nietzsche's critique of Enlightenment moral theory does not work against a teleological ethics. For MacIntyre, "Nietzsche replaces the fictions of the Enlightenment individualism, of which he is so contemptuous, with a set of individualist fictions of his own." Nietzsche's Übermensch, his solution to the lies of the Enlightenment, exposes the failure of the Enlightenment's epistemological project and of its search for a subjective yet universal morality. Nietzsche neglects the role of society in the formation and understanding of tradition and morality, and "Nietzsche's great man cannot enter into relationships mediated by appeal to shared standards or virtues or goods; he is his own only moral authority and his relationships to others have to be exercises of that authority it will be to condemn oneself to that moral solipsism which constitutes Nietzschean greatness." After Virtue ends by posing the question 'Nietzsche or Aristotle? ', although MacIntyre acknowledges that the book does not give sufficient grounds for a definitive answer that it is Aristotle, not Nietzsche, who points to the best solution for the problems that the book has diagnosed. Those grounds are set out in MacIntyre's subsequent works, in which he elaborates a sophisticated revision of the philosophical tradition of Aristotelianism. In the end, however, MacIntyre tells us that we are waiting not for Godot but for Benedict of Nursia. MacIntyre criticizes individualist political philosophy, such as John Rawls' A Theory of Justice and Robert Nozick's Anarchy, State, and Utopia. To MacIntyre, morals and virtues can only be comprehended through their relation to the community which they come from. Whereas Rawls tells us to conceive of justice through abstracting ourselves from who we are (through the veil of ignorance, for example) MacIntyre disagrees. Running throughout After Virtue is the belief that in order to comprehend who we are, we must understand where we come from.
Прием
Критик Джордж Скиаллабба считал книгу «После добродетели» сильной критикой современности, но утверждал, что Макинтайр «ослабел» в заключительной части аргументации, когда он обрисовал черты того, какой должна быть добродетельная жизнь в условиях современности. В частности, Скиалабба возражал против утверждения Макинтайра о том, что благо для человека заключается в созерцании блага для человека; Скиалабба посчитал это недостаточным и антиклиматичным. Скиалабба также утверждал, что, хотя он ценит настойчивость Макинтайра на участии в общественной жизни как на лучшую защиту от опасностей современности, эта настойчивость не подкреплена обсуждением того, как общественная жизнь может быть согласована с критическим духом, который Скиалабба считает одним из величайших достижений современности и философского поиска. В рецензии для журнала «Политическая теория» Уильям Э. Коннолли утверждает, что Макинтайр видит в Ницше «противника, которого необходимо победить, но голос Ницше не звучит отчетливо». Коннолли возражает, что защита добродетели, предложенная Макинтайром, не учитывает критику Ницше; Макинтайр также не смог построить учение о целесообразности (телосе), которое не опиралось бы на биологию, как он сам стремился избежать – такая теория не учитывает тот факт, что мы являемся воплощенными существами. Энтони Эллис в журнале Philosophy утверждал, что позитивный философский проект Макинтайра не был объяснен достаточно хорошо: он «поразительно непрозрачен, хотя и интригующе интересен», но в книге ему уделено недостаточно места. Эллис также отмечает, что обсуждение Ролза и Нозика в книге «После добродетели» «поверхностно и категорично». В журнале «Обзор метафизики» Христос Евангелиу заявил, что если читатель «ожидал найти в этой книге конкретные примеры того, как возрожденная аристотелевская традиция должна функционировать, чтобы этически и рационально формировать иррациональный и хаотичный современный мир», то он «может быть немного разочарован своими ожиданиями».