Ассоциация идей: возникновение представлений в сознании.

Введение

Процесс, посредством которого представления возникают в сознании. Ассоциация идей, или умственная ассоциация, – это процесс, посредством которого представления возникают в сознании, а также принцип, выдвинутый влиятельной исторической школой мыслителей для объяснения последовательности психических явлений в целом. В настоящее время этот термин используется преимущественно в истории философии и психологии. Считалось, что одна идея следует за другой в сознании, если они связаны каким-либо принципом. Наиболее часто упоминаемые принципы ассоциации – сходство, смежность и контраст, к XIX веку к ним были добавлены многочисленные другие. К концу XIX века физиологическая психология настолько изменила подход к этой теме, что значительная часть старой ассоциационистской теории была отвергнута. Повседневное наблюдение за связью одной идеи или воспоминания с другой подтверждает правдоподобность этой концепции. Кроме того, идея ассоциации между идеями и поведением дала начальный толчок развитию бихевиоризма. Основные идеи ассоциационистского мышления вновь возникают в некоторых современных исследованиях когнитивных процессов, особенно сознания.

Школа ассоциационистов

"Ассоциационистская школа" включает английских психологов, стремившихся объяснить все психические приобретения и более сложные психические процессы, как правило, посредством законов ассоциаций, которые их предшественники применяли лишь к простому воспроизведению. Гамильтон, хотя и заявлял, что занимается исключительно воспроизведением, сформулировал ряд еще более общих законов психической последовательности: закон Последовательности, закон Вариации, закон Зависимости, закон Относительности или Интеграции (включающий закон Условности) и, наконец, закон Внутренней или Объективной Относительности. Он полагал, что это высший предел, которому подчиняется человеческое сознание, однако психологи ассоциационистской школы намеревались использовать этот принцип или принципы в совершенно ином смысле, нежели это обычно понимается. В этом отношении, насколько можно судить по неполным записям, они в некоторой степени были предвосхищены эмпириками древности, как стоиками, так и эпикурейцами (ср. Диоген Лаэртский, как указано выше). В период, предшествовавший современной философии, Гоббс был первым значительным мыслителем, к которому можно проследить эту доктрину. Хотя он придерживался узкого взгляда на феномены психической последовательности, он (после рассмотрения цепочек воображения или "ментального дискурса") стремился в высших областях интеллекта объяснить рассуждение как дискурс в словах, зависящий от произвольной системы знаков, каждый из которых ассоциируется с различными представлениями или представляет их. За исключением общего утверждения о том, что рассуждение – это вычисление (иначе говоря, составление и разложение), он не предлагал иного объяснения знания. Всю эмоциональную сторону психики ("страсти") он также сводил к ожиданию последствий, основанному на прошлом опыте чувственных удовольствий и страданий. Таким образом, хотя он и не предпринял серьезных попыток детально обосновать свой анализ, его, несомненно, следует отнести к ассоциационистам следующего столетия. Однако они обычно прослеживали свою психологическую теорию не дальше эссе Локка. Епископ Беркли был вынужден прямо постулировать принцип внушения или ассоциации в следующих терминах:
"Для того чтобы одна идея могла внушить другую разуму, достаточно, чтобы они были замечены вместе, без доказательства необходимости их совместного существования и даже без понимания того, что заставляет их сосуществовать." (Новая теория зрения, § 25)
и, чтобы подтвердить очевидное применение этого принципа к случаю ощущений зрения и осязания, он постоянно подчеркивал ассоциацию звука и чувства языка, которую более поздняя школа всегда ставила на передний план, либо как иллюстрацию принципа в целом, либо как объяснение первостепенной важности языка для познания. Естественно, что Юм, последовавший за Беркли и принявший его результаты (хотя он вернулся к более широкому исследованию Локка), должен был быть более откровенным в своей ссылке на ассоциацию. Но Юм был оригинален и тогда, когда говорил о ней как о "своего рода притяжении, которое в психическом мире оказывает столь же необычайное воздействие, как и в естественном, и проявляется в столь же многочисленных и разнообразных формах". (О человеческой природе, I. 1, § 4)
Другие исследователи примерно в то же время рассматривали ассоциацию с такой широтой взглядов и стремились, как психологи, проследить ее последствия в деталях.

The "Associationist School" includes the English psychologists who aimed at explaining all mental acquisitions and the more complex mental processes generally under laws under the associations which their predecessors applied only to simple reproduction. Hamilton, though professing to deal with reproduction only, formulates a number of still more general laws of mental succession: law of Succession, law of Variation, law of Dependence, law of Relativity or Integration (involving law of Conditioned), and, finally, law of Intrinsic or Objective Relativity. These he posits as the highest to which human consciousness is subject, but it is in a sense quite different that the psychologists of the Associationist School intend their appropriation of the principle or principles commonly signalized. In this regard, as far as can be judged from imperfect records, they were anticipated to some extent by the experientialists of ancient times, both Stoic and Epicurean (cf. Diogenes Laertius, as above). In the period that led to modern philosophy, Hobbes was the first thinker of permanent note to whom this doctrine may be traced. Although he took a narrow view of the phenomena of mental succession, he (after dealing with trains of imagination or "mental discourse") sought in the higher departments of intellect to explain reasoning as a discourse in words, dependent upon an arbitrary system of marks, each associated with or standing for a variety of imaginations. Except for a general assertion that reasoning is a reckoning (otherwise, a compounding and resolving), he had no other account of knowledge to give. The whole emotional side of mind ("the passions") he similarly resolved into an expectation of consequences based on past experience of pleasures and pains of sense. Thus, though he made no serious attempt to justify his analysis in detail, he is undoubtedly to be classed with the associationists of the next century. They, however, were wont to trace their psychological theory no further back than to Locke's Essay. Bishop Berkeley was driven to posit expressly a principle of suggestion or association in these terms:
"That one idea may suggest another to the mind, it will suffice that they have been observed to go together, without any demonstration of the necessity of their coexistence, or so much as knowing what it is that makes them so to coexist." (New Theory of Vision, § 25)
and, to support the obvious application of the principle to the case of the sensations of sight and touch before him, he constantly urged that association of sound and sense of language which the later school has always put in the foreground, whether as illustrating the principle in general or in explanation of the supreme importance of language for knowledge. It was natural, then, that Hume, coming after Berkeley and assuming Berkeley's results (though he reverted to the larger inquiry of Locke), should be more explicit in his reference to association. But Hume was original also, when he spoke of it as a "kind of attraction which in the mental world will be found to have as extraordinary effects as in the natural, and to show itself in as many and as various forms." (Human Nature, i. 1, § 4)

Other inquirers about the same time conceived of association with this breadth of view, and set themselves to track, as psychologists, its effects in detail.

Дэвид Хартли

Дэвид Хартли – мыслитель, наиболее точно ассоциируемый с ассоциационистской школой. В своих «Наблюдениях о человеке», опубликованных в 1749 году (11 лет после «Трактата о человеческой природе» Юма и через год после более известного «Исследования о человеческом разумении»), он открыл путь для всех исследований подобного рода, которые стали настолько характерны для английской психологии. Будучи врачом по профессии, он стремился объединить тщательно разработанную теорию умственных ассоциаций с досконально детализированной гипотезой о соответствующей деятельности нервной системы, основанной на предположении о колебательном движении внутри нервов, выдвинутом Исааком Ньютоном в последнем абзаце «Математических начал натуральной философии». Однако, вопреки ожиданиям, эта физическая гипотеза не способствовала принятию психологической теории, а оказала скорее противоположный эффект, и последователи Хартли начали отказываться от нее (как Джозеф Пристли в своем сокращенном издании «Наблюдений», 1775) еще до того, как она подверглась серьезной критике со стороны. При изучении текста в оригинале, а не на основании отчетов враждебных критиков, которые не понимали или не могли понять его, следует признать значимость первой, зачастую удивительно удачной, попытки провести параллель между физическим и психическим, которая впоследствии приобрела все большее значение в науке о разуме. Не следует забывать, что сам Хартли, несмотря на свой отцовский интерес к доктрине вибраций, тщательно отделял судьбу этой доктрины от судьбы своей другой доктрины умственных ассоциаций. Суть заключалась не просто в переформулировании принципа связности между «идеями» (которые Хартли также называл «следами», «типами» и «образами») с новой точностью, а в том, чтобы рассматривать его как ключ к пониманию прогрессивного развития способностей разума. Считая, что психические состояния можно научно понять только посредством анализа, Хартли искал принцип синтеза, способный объяснить сложность, проявляющуюся не только в цепочках представительных образов, но и в самых сложных комбинациях рассуждений и (как заметил Беркли) в, казалось бы, простых явлениях объективного восприятия, а также в разнообразных проявлениях эмоций или, опять же, в многообразных сознательных корректировках двигательной системы. Ему казалось, что одного принципа достаточно для всего, и он формулировался для самого простого случая следующим образом: «Любые ощущения A, B, C и т. д., будучи соединенными друг с другом достаточное количество раз, приобретают такую силу над соответствующими идеями a, b, c и т. д., что любое из ощущений A, при воздействии на ум в одиночку, способно вызвать в уме b, c и т. д. идеи остальных». Чтобы применить этот принцип к случаям, когда связанные элементы не являются ни ощущениями, ни простыми идеями ощущений, первой задачей Хартли было определить условия, при которых в сознании возникают другие, более сложные состояния, становясь материалом для все более высоких комбинаций. Сам принцип давал ключ к решению этой задачи, в сочетании с представлением, уже подразумеваемым в исследованиях Беркли, о слиянии простых идей ощущений в одну сложную идею, которая может перестать иметь очевидную связь со своими составляющими. В отличие от Гоббса, который ограничивался общим обобщением о разуме на основе феноменов развитой памяти, как если бы их можно было сразу принять за данность, Хартли специально относил их, на подчиненном месте, к своему универсальному принципу умственного синтеза. Он прямо утверждал, что закон ассоциаций, обладающий такой широтой, дополняет доктрину Локка в ее более строго психологическом аспекте, и тем самым его работа знаменует собой явный прогресс в развитии эмпирической философии.

David Hartley is the thinker most precisely identified with the Associationist School. In his Observations on Man, published in 1749 (11 years after Hume's A Treatise of Human Nature and one year after the better known An Enquiry concerning Human Understanding), opened the path for all the investigations of like nature that have been so characteristic of English psychology. A physician by profession, he sought to combine with an elaborate theory of mental association a minutely detailed hypothesis as to the corresponding action of the nervous system, based upon the suggestion of a vibratory motion within the nerves thrown out by Isaac Newton in the last paragraph of the Principia. So far, however, from promoting the acceptance of the psychological theory, this physical hypothesis proved to have rather the opposite effect, and it began to be dropped by Hartley's followers (as Joseph Priestley, in his abridged edition of the Observations, 1775) before it was seriously impugned from without. When it is studied in the original, and not taken upon the report of hostile critics, who would not, or could not understand it, no little importance must still be accorded to the first attempt, not seldom a curiously felicitous one, to carry through that parallelism of the physical and psychical, which since then has come to count for more and more in the science of mind. Nor should it be forgotten that Hartley himself, for all his paternal interest in the doctrine of vibrations, was careful to keep separate from its fortunes the cause of his other doctrine of mental association. Of this the point lay in no mere restatement, with new precision, of a principle of coherence among "ideas" (which were also called by Hartley "vestiges", "types" and "images"), but in its being taken as a clue by which to follow the progressive development of the mind's powers. Holding that mental states could be scientifically understood only as they were analysed, Hartley sought for a principle of synthesis to explain the complexity exhibited not only in trains of representative images, but alike in the most involved combinations of reasonings and (as Berkeley had seen) in the apparently simple phenomena of objective perception, as well as in the varied play of the emotions, or, again, in the manifold conscious adjustments of the motor system. One principle appeared to him sufficient for all, running, as enunciated for the simplest case, thus:
"Any sensations A, B, C, etc., by being associated with one another a sufficient number of times, get such a power over the corresponding ideas a, b, c, etc., that any one of the sensations A, when impressed alone, shall be able to excite in the mind b, c, etc., the ideas of the rest." To render the principle applicable in the cases where the associated elements are neither sensations nor simple ideas of sensations, Hartley's first care was to determine the conditions under which states other than these simplest ones have their rise in the mind, becoming the matter of ever higher and higher combinations. The principle itself supplied the key to the difficulty, when coupled with the notion, already implied in Berkeley's investigations, of a coalescence of simple ideas of sensation into one complex idea, which may cease to bear any obvious relation to its constituents. So far from being content, like Hobbes, to make a rough generalization to all mind from the phenomena of developed memory, as if these might be straightway assumed, Hartley made a point of referring them, in a subordinate place of their own, to his universal principle of mental synthesis. He expressly put forward the law of association, endued with such scope, as supplying what was wanting to Locke's doctrine in its more strictly psychological aspect, and thus marks by his work a distinct advance on the line of development of the experiential philosophy.

Продолжение приема

Новая доктрина нашла теплый отклик у некоторых, таких как Уильям Лоу и Пристли, которые, подобно Юму и самому Хартли, считали принцип ассоциаций столь же значимым для науки о разуме, как гравитация для науки о материи. Принцип также начал применяться систематически в различных областях, если не всегда с прямой ссылкой на Хартли, но, несомненно, благодаря его убедительной защите, как это сделал Авраам Таккер (1768) в отношении морали, и Арчибальд Элисон (1790) в отношении эстетики. Томас Браун (ум. 1820) вновь подверг обсуждению вопрос теории. Браун, едва ли менее несправедливый к Хартли, чем Рид или Стюарт, и стремясь подчеркнуть отличия своей позиции, тем не менее должен быть причислен к ассоциационистам, как до него, так и после него, за то значение, которое он придавал ассоциативному принципу в чувственном восприятии (которое он называл "внешними аффектами ума"), и за его отнесение всех остальных психических состояний ("внутренних аффектов") к двум общим способностям или восприимчивостям – простого и относительного внушения. Он предпочитал термин "внушение" термину "ассоциация", который, по его мнению, подразумевал некий предшествующий процесс соединения, для которого не было доказательств во многих важных случаях внушения, и даже, строго говоря, в случае временной близости, где этот термин казался наименее неуместным. По его мнению, можно было лишь предположить общую конституционную тенденцию ума последовательно находиться в состояниях, связанных друг с другом, само по себе, без какой-либо внешней причины или влияния, предшествующего тому, которое действует в момент внушения. Главным вкладом Брауна в общую доктрину умственных ассоциаций, помимо его работ по теории восприятия, был, возможно, его анализ добровольного воспоминания и конструктивного воображения – способностей, которые на первый взгляд кажутся лежащими вне объяснительного поля этого принципа. В "Анализе явлений человеческого разума" (1829) Джеймса Милля принцип, в значительной степени разработанный Хартли, был последовательно реализован в области психологии. Александр Бэйн повторно выполнил общую психологическую задачу, обладая гораздо более широким и разнообразным пониманием ассоциаций, а Герберт Спенсер пересмотрел доктрину с новой точки зрения эволюционной гипотезы. Джон Стюарт Милль лишь изредка обращался к области психологии как таковой, но в своей "Системе логики" (1843) стремился определить условия объективной истины с точки зрения ассоциационистской теории и, тем или иным образом вовлекаясь в общую философскую дискуссию, распространил ее известность шире, чем кто-либо до него.

The new doctrine received warm support from some, as William Law and Priestley, who both, like Hume and Hartley himself, took the principle of association as having the like import for the science of mind that gravitation had acquired for the science of matter. The principle began also, if not always with direct reference to Hartley, yet, doubtless, owing to his impressive advocacy of it, to be applied systematically in special directions, as by Abraham Tucker (1768) to morals, and by Archibald Alison (1790) to aesthetics. Thomas Brown (d. 1820) subjected anew to discussion the question of theory. Hardly less unjust to Hartley than Reid or Stewart had been, and forward to proclaim all that was different in his own position, Brown must yet be ranked with the associationists before and after him for the prominence he assigned to the associative principle in sensory perception (what he called "external affections of mind"), and for his reference of all other mental states ("internal affections") to the two generic capacities or susceptibilities of Simple and Relative Suggestion. He preferred the word "suggestion" to "association", which seemed to him to imply some prior connecting process, for which there was no evidence in many of the most important cases of suggestion, nor even, strictly speaking, in the case of contiguity in time where the term seemed least inapplicable. According to him, all that could be assumed was a general constitutional tendency of the mind to exist successively in states that have certain relations to each other, of itself only, and without any external cause or any influence previous to that operating at the moment of the suggestion. Brown's chief contribution to the general doctrine of mental association, besides what he did for the theory of perception, was, perhaps, his analysis of voluntary reminiscence and constructive imagination, faculties that appear at first sight to lie altogether beyond the explanatory range of the principle. In James Mill's Analysis of the Phenomena of the Human Mind (1829), the principle, much as Hartley had conceived it, was carried out, with characteristic consequence, over the psychological field. With a much enlarged and more varied conception of association, Alexander Bain reexecuted the general psychological task, while Herbert Spencer revised the doctrine from the new point of view of the evolution hypothesis. John Stuart Mill made only occasional excursions into the region of psychology proper, but sought, in his System of Logic (1843), to determine the conditions of objective truth from the point of view of the associationist theory, and, thus or otherwise being drawn into general philosophical discussion, spread wider than any one before him its repute.

Французские и немецкие ассоциационисты и Кант

Ассоциационистская школа состояла главным образом из британских мыслителей, но и во Франции имела выдающихся представителей. Среди них достаточно упомянуть Кондильяка, который утверждал, что все знание можно объяснить единым принципом ассоциации (связи) идей, действующим через предварительную ассоциацию со знаками, словесными или иными. В Германии, до времени Иммануила Канта, мысленная ассоциация обычно рассматривалась традиционным образом, как, например, у Кристиана Вольфа. Кантовское исследование основ знания, согласующееся в общем смысле с идеями Локка, но отличающееся критическим подходом, поставило его перед новой доктриной, возникшей на основе философии Локка. Его главной целью было объяснить факт синтеза в познании, в прямой противоположность ассоциационизму, представленному Юмом, поскольку он исходил из предположения, что в знании есть нечто, что не может быть объяснено простой ассоциацией опыта. В той мере, в какой его влияние преобладало, все исследования английских ассоциационистов игнорировались в Германии. Однако, под влиянием его авторитета, Иоганн Фридрих Гербарт инициировал соответствующее, если не связанное, движение. Несмотря на то, что метафизические взгляды Гербарта были столь своеобразны и сильно отличались от представлений ассоциационистов, он разделял их позицию и расходился с Кантом в признании фундаментальной важности психологического исследования развития сознания. Более того, его концепция законов, определяющих взаимодействие и течение психических представлений, в ее чистом психологическом смысле, была по существу схожа с их концепциями. В психологии Фридриха Эдуарда Бенеке, а также в более поздних исследованиях, проводимых преимущественно физиологами, мысленная ассоциация понималась в более широком смысле, как общий принцип объяснения.

Психофизические исследования

В обсуждении Ф. Х. Брэдли рассматривается этот вопрос исключительно с метафизической стороны, и конечный результат практически сводится к тому, что ассоциация возникает лишь между универсалиями. С точки зрения эмпирических психологов, результаты Брэдли подвергаются критике, которую он сам ранее предъявил к тем, кто оспаривал его понимание закона подобия, а именно, что их утверждения – это не объяснение в полном смысле этого слова, а лишь констатация факта. Вопрос о связи между психическими и физическими явлениями ассоциации занимал внимание всех ведущих психологов (см. Психология). Уильям Джеймс полагает, что ассоциация относится к "объектам", а не к "идеям", и возникает между "предметами мысли", в той мере, в какой это слово обозначает эффект. "В той мере, в какой оно обозначает причину, она существует между процессами в мозге". Рассуждая о законе смежности, он утверждает, что "самый естественный способ его объяснить – рассматривать его как результат законов привычки в нервной системе; иными словами, приписывать его физиологической причине". Таким образом, ассоциация возникает, поскольку нервный импульс, однажды прошедший по определенному пути, в будущем будет проходить по нему легче, и этот факт носит физический характер. Он также стремится доказать важный вывод о том, что единственным первичным или окончательным законом ассоциации является закон нейронной привычки. Джордж Ф. Стоут (Analytic Psychol., vol. ii. pp. 47 seq.) суммирует возражения против ассоциационистской теории в трех пунктах. Первый из них заключается в том, что теория, как она представлена, например, Александром Бейном, чрезмерно акцентирует внимание на простом соединении элементов, до этого момента полностью разделенных, в то время как на самом деле каждое новое психическое состояние или синтез состоит в развитии или модификации уже существующего состояния или психического целого. Во-вторых, совершенно ошибочно рассматривать ассоциацию как простую совокупность разрозненных единиц; форма новой идеи столь же важна, как и элементы, которые она включает в себя. В-третьих, используемая ассоциационистами терминология предполагает, что части, составляющие целое, сохраняют свою идентичность без изменений; на самом деле, каждая часть или элемент ipso facto модифицируется самим фактом своего включения в данную комбинацию. Экспериментальные методы, получившие распространение в начале XX века, в значительной степени переместили обсуждение всей темы ассоциации идей, основанное у более ранних авторов на интроспекции, в новую область. В таких работах, как "Экспериментальная психология" Эдварда Б. Титченера (1905), ассоциация рассматривалась как раздел изучения психических реакций, одним из подразделов которого являются ассоциативные реакции. Сегодня эта область изучается нейробиологами и исследователями в области искусственного интеллекта, а также философами и психологами.

F. H. Bradley's discussion deals with the subject purely from the metaphysical side, and the total result practically is that association occurs only between universals. From the point of view of empirical psychologists Bradley's results are open to the charge which he made against those who impugned his view of the law of similarity, namely that they are merely a statement not in any real sense an explanation. The relation between the mental and the physical phenomena of association has occupied the attention of all the leading psychologists (see Psychology). William James holds that association is of "objects" not of "ideas," is between "things thought of" so far as the word stands for an effect. "So far as it stands for a cause it is between processes in the brain." Dealing with the law of Contiguity he says that the "most natural way of accounting for it is to conceive it as a result of the laws of habit in the nervous system; in other words to ascribe it to a physiological cause." Association thus results because when a nerve current has once passed by a given way, it will pass more easily by that way in future; and this fact is a physical fact. He further seeks to maintain the important deduction that the only primary or ultimate law of association is that of neural habit. The objections to the associationist theory are summed up by George F. Stout (Analytic Psychol., vol. ii. pp. 47 seq.) under three heads. Of these the first is that the theory as stated, e. g., by Alexander Bain, lays far too much stress on the mere connexion of elements hitherto entirely separate; whereas, in fact, every new mental state or synthesis consists in the development or modification of a pre existing state or psychic whole. Secondly, it is quite false to regard an association as merely an aggregate of disparate units; in fact, the form of the new idea is quite as important as the elements which it comprises. Thirdly, the phraseology used by the associationists seems to assume that the parts that go to form the whole retain their identity unimpaired; in fact, each part or element is ipso facto modified by the very fact of its entering into such combination. The experimental methods in vogue in the early part of the 20th century to a large extent removed the discussion of the whole subject of association of ideas, depending in the case of the older writers on introspection, into a new sphere. In such a work as Edward B. Titchener's Experimental Psychology (1905), association was treated as a branch of the study of mental reactions, of which association reactions are one division. Today the field is studied by neuroscientists and artificial intelligence researchers as well as philosophers and psychologists.