Неизменная Палата общин: от Витенагемота до Реформ XIX века.

Введение

Британский законодательный орган

"Нереформированная палата общин" – название, данное Палате общин Великобритании (после 1800 года – Палате общин Соединенного Королевства) до её реформирования Законом о реформе 1832 года, Законом об ирландской реформе 1832 года и Законом о шотландской реформе 1832 года. До Акта об Унии 1707 года, объединившего королевства Шотландия и Англия в Великобританию, Шотландия имела свой собственный парламент, и этот термин может использоваться для обозначения Палаты общин Англии (в которую входили представители Уэльса с XVI века). С 1707 по 1801 год термин относится к Палате общин Великобритании. До Акта об Унии 1800 года, присоединившего Королевство Ирландия к Великобритании (для образования Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии), Ирландия также имела свой собственный парламент. Таким образом, с 1801 по 1832 год термин относится к Палате общин Соединенного Королевства.

VI век до 1066 года

Витенагемот был предшественником политического института (англосаксонской Англии), который действовал еще до VII века, по крайней мере, в Королевстве Уэссекс, и продолжал функционировать до XI века, когда Королевство Англия уже давно было установлено. Это было собрание правящего класса, основной функцией которого было консультирование короля и состоявшее из наиболее влиятельных представителей знати Англии, как духовных, так и светских. Считается, что институт представляет собой аристократическое развитие древних германских народных собраний. В Англии к VII веку эти древние народные собрания превратились в совещания самых могущественных и важных людей страны: эалдорменов, тегнов и высшего духовенства, для обсуждения вопросов государственной и местной важности. Благодаря миссионерам (позднее канонизированным), посланным Григорием Великим, таким как Августин Кентерберийский и Паулин Йоркский, семь англосаксонских королевств, в основном располагавших прототипами Витенагемотов, официально приняли христианство к середине VII века. Англосаксонские монархи получили возможность заключать браки с европейскими королевскими домами, что, в свою очередь, способствовало усилению их автократических тенденций на фоне развития феодализма. Роль консультативного органа в целом снизилась. В Англии, викинги из-заморских королевств совершали набеги, а затем и вторжения – в такие периоды и в таких местах конфликтов требовалось сильное руководство и эффективная единоличная власть. Особенно это проявилось в Данелаге, где правили Кнут Великий, Свен Вилобородый и Кнут Нортумбрийский.

1066 - 1265 гг.

Полуродственники последних, то есть люди (преимущественно мужчины), пришедшие с нормандским завоеванием, отбросили остатки витенагемотов и заменили большую часть знати, продолжая захватывать и удерживать заселенные земли и вассальные государства за рубежом. Таким образом, эти ранние нормандские монархи придерживались воинственного государственного устройства, и, будучи завоевателями, не желали советоваться с покоренными. Норманны постоянно опирались на господствующую ортодоксию средневековья, которая завершилась триумфом идей сторонников Круглоголовых в начале эпохи Просвещения. Как учили и проповедовали влиятельные люди, суверенитет (включая власть правителей древних племен и современных королевств) являлся правом по рождению, дарованным божьей милостью. Провозглашение более приземленного происхождения королевской власти – восхождение от народа, признание величия короля, его коронация и постоянное одобрение его правления успешными военачальниками, наиболее очевидное в англосаксонской гептархии – считалось тягчайшей государственной изменой. Божественное представление использовалось в проповедях, практике рыцарских орденов, а также в словах и символике, сопровождавших церемонии коронации. Предводители церкви утверждали, что каждый истинный и христианский король, повинующийся воле Божьей и не дерзающий открыто противиться ей, пользуется особой божьей благодатью. Король (или королева) был "помазанником Господним", которому народ должен был беспрекословно подчиняться. Однако король был обязан заботиться о своем народе как добрый пастырь, чтобы избежать бедствий и разорения. Подобные события часто приводились в качестве доказательства неправоты и незаконности правления, выдвигаемого претендентом на трон, поддержанным иностранными державами или знатью. Такие борьбы за власть на практике, хотя и не юридически, ограничивали власть монарха. В такие времена существовало мало устоявшихся конституционных норм, а созыв совета или парламента перестал быть обычной практикой. Очень влиятельная знать, объединившаяся с иностранными державами, например, полностью помешала установлению прочного контроля над королевством на протяжении 18 с ¾ лет правления Стефана, короля Англии. Этот период, позднее названный Анархией XII века, был наиболее ярким примером полупереворотов и крупных компромиссов. Они подтвердили практические ограничения на нецерковные богатства и власть, которые монарх мог присвоить. С момента принятия Великой хартии вольностей 1215 года стало общепринятым, зафиксированным в письменном виде и подлежащим толкованию как обязательное право, что обязанности короля включают уважение и учет мнения феодальных магнатов.

The latter's semi relatives, being the people (predominantly men) of the Norman Conquest, swept aside the remnants of the witenagemots and replaced most of the nobility, while continuing to seize and defend settled lands, vassal states, abroad. These early Norman monarchs thus had an invasive military state ethos, and as conquerors, did not wish to consult with those conquered. The Normans regularly seized on an orthodoxy of medieval times which ended with ascendant Roundhead philosophies at the start of the Age of Enlightenment. This was, as taught and professed by established people, that sovereignty (including the rulers of ancient tribes and modern kingdoms) was a birthright, by divine grace. Reciting the more worldly origin of kingship: upward from the people, seeing a King's glorification, crowning and ongoing assent to his rulership by successful men of arms, most transparent in the Anglo Saxon Heptarchy, became High Treason. The divine narrative is seized upon in sermons, the practice of orders of chivalry and the words and symbolism throughout coronation ceremonies. Leaders of the church preached that every true and Christian King, who would thus obey God's will and never irreparably defy God, had God's strong blessing. The King (or Queen) was "the Lord's anointed", due obedience from the people. The King however had a duty to act as good shepherd of his people to avoid misery and ruin. Such events were often cited as proof of an evil, illegitimate King by a challenging foreign or nobility sponsored kinsman pretender to the throne. Such power struggles placed de facto, but not de jure limits on monarchy. At such times there were few trite constitutional conventions and the calling of a counsel or parliament was no longer routine. Very wealthy nobility aligned with foreign powers, for example, completely thwarted a cross kingdom powerhold for the 18 3/4 year reign of Stephen, King of England. This period, the much later dubbed Anarchy of the 12th century, was foremost among semi coups and great compromises. These confirmed practical limits on the non church wealth and power a monarch could seize. From the Magna Carta of 1215 it was becoming accepted, in writing that could be construed as binding law, that a King's duties included the duty to respect and take counsel from feudal magnates.

1265 - 1649 гг.

Парламент возник в результате таких консультаций (или переговоров), к представителям лордов (пэрам, старшим епископам и всем тем, кто был возведен в дворянство за верность или доблесть и, как правило, уже обладал богатством и влиянием) были добавлены представители местных общин (палата общин) – процессу способствовало практическое соображение, что королю было легче собирать необходимые налоги, если народ соглашался их платить. Появление петиций в правление Эдуарда I Английского (1272–1307) способствовало становлению законодательной власти английского Парламента. Представители, созываемые по установившемуся обычаю, а значит, по соглашению, определялись как два человека, избираемых каждым (парламентским) боро, и два рыцаря от каждого графства. Последние со временем превратились в любых двух человек, выбранных состоятельными жителями графства. Избирательное право окончательно закрепилось за владельцами земли стоимостью не менее сорока шиллингов. Сразу после этого сформировалась относительная элита, которая могла голосовать и лоббировать интересы обоих типов представителей, обладая, таким образом, множественным голосом, а также относительная элита с одним голосом и подавляющее большинство мужчин, лишенных права голоса. Придворная знать и западная церковь создали и увековечили множество исторических трудов, включая святилища и жития "добрых королей", таких как Эдуард Исповедник и Эдмунд Мученик. Роскошные королевские гробницы и регулярные молитвы об упокоении душ были характерной чертой Виндзорского замка, Вестминстерского аббатства и Бьюри-Сент-Эдмундса. До 1350 года король Эдмунд Мученик, папа Григорий Великий и король Эдуард Исповедник почитались как английские национальные святые. Подобная трактовка была общепринятой в полуавтократическое правление Генриха VIII, который казнил ряд своих ведущих советников и чье имя сегодня используется как презрительное обозначение для любой чрезмерной власти – "власть Генриха VIII" в законодательстве. Обогащенный за счет конфискованной церковной собственности, он избегал парламентской оппозиции. Пределы этой политики были достигнуты при Карле I Английском. Признанный "тираном, предателем, убийцей и врагом добрых людей нации", он был приговорен к казни после Гражданской войны, после длительного игнорирования Парламента, в частности, взимания налогов вопреки воле парламента. Когда ему предоставили возможность высказаться, Карл отказался признать себя виновным, заявив, что ни один суд не имеет юрисдикции над монархом.

Parliament emerged from such consultations (or parleys), representatives of local communities (the Commons) being added to those of the Lords (peers; senior bishops and all those ennobled, whether for loyalty or gallantry, who generally already had wealth and influence) – a process aided by the practical consideration that it was easier for the King to collect the taxes he needed if the people consented to pay them. The emergence of petitioning in the reign of Edward I of England (1272 1307) contributed to beginnings of legislative power for the Parliament of England. Representative men summoned by emerging custom, thus convention, fixed upon two to be selected by each (Parliamentary) borough and two knights of each shire (county). The latter evolved into any two men whom the fairly wealthy of the county selected. The latter electorate became standardised to forty shilling freeholders. Immediately from this, there followed a relative elite who could vote for and lobby both types of representative, so enjoyed plural voting, a relative elite who had single voting, and most other men with no right to vote. Court attending or royally invested nobles and the Western church created and perpetuated much historiography – including shrines and hagiography of "good kings" – such as to Edward the Confessor and Edmund the Martyr. Elaborate royal tombs and regular prayers for the dead were features of Windsor Castle, Westminster Abbey and Bury St Edmunds. Until about 1350, King Edmund the Martyr, (pope) Gregory the Great, and King Edward the Confessor were regarded as English national saints, Such a narrative was orthodoxy in the semi autocratic reign of Henry VIII – who executed a series of his leading advisors and is used today as a slur for any excessive power, "Henry VIII power", in statute. Laden with wealth from the disappropriated church, he avoided Parliamentary dissent. The limits of this stance were reached by Charles I of England. Found to be a "tyrant, traitor, murderer, and public enemy to the good people of the nation", his 67 Commissioner strong trial ordered his beheading after the Civil War, following much Parliamentary sidelining, particularly taxing the people against Parliamentary will. When given the opportunity to speak, Charles refused to enter a plea, claiming that no court had jurisdiction over a monarch.

Состав Палаты

Палата общин состояла исключительно из мужчин, и все больше – исключительно из людей со значительным состоянием, а с 1688 года до реформы – исключительно из англиканцев, за исключением Шотландии. Женщины не имели права ни голосовать, ни баллотироваться. Члены Парламента не получали жалованья, что означало, что представлять свои округа или боро могли лишь состоятельные люди. Кандидаты должны были быть избирателями, то есть в большинстве мест владеть землей, мельницами или предприятиями. Подавляющее большинство членов, представлявших округа, были землевладельцами. Многие были родственниками или зависимыми лицами пэров. Другие – сквайрами, не имевшими или почти не имевшими родственных связей с другими членами Парламента. Эти независимые джентльмены из провинции часто были основным источником оппозиции правительству и королевским указам, поскольку у них было мало стимулов для получения правительственной поддержки посредством своих голосов. В боро также иногда избирались местные сквайры, но чаще – купцы или представители городских профессий, такие как юристы. Значительное число членов боро были назначены на свои должности правительством и, следовательно, поддерживали его: этих приближенных называли «пенсионерами», и устранение их из Палаты общин было давней целью парламентских реформаторов. Некоторые из них были малоимущими, задолжавшими или несостоятельными людьми, которые соглашались стать пенсионерами в обмен на государственные средства. Все правительства XVIII века зависели от этого коррумпированного элемента для поддержания своего большинства. Некоторые боро находились под контролем отдельных министров или правительственных ведомств. Так, представители Синк-Портс по традиции зависели от Адмиралтейства и отстаивали интересы Королевского флота. Прямых религиозных ограничений на право голоса не было. На практике большинству католиков было отказано в этом праве с правления Елизаветы I до принятия Акта о папистах в 1778 году, поскольку они не могли владеть или наследовать землю, что делало их неспособными выполнить имущественный ценз. Знаменитые католические семьи, такие как семья герцога Норфолкского, обходили это правило, пока оно не устарело. Даже после 1778 года право баллотироваться в Палату общин было ограничено необходимостью принесения англиканской присяги при занятии места. Это исключало католиков, протестантов, не принадлежащих к англиканской церкви (английских диссидентов), евреев и атеистов (это ограничение не распространялось на пресвитериан в Шотландии, где Церковь Шотландии была государственной). Широко распространено мнение, что качество членов Палаты общин снизилось за 250 лет до ее реформы в 1832 году. Это мнение было одним из стимулов для реформ. Сэр Джон Нил говорил о членах, представлявших округа, во время правления Елизаветы I: «Кандидатам было недостаточно принадлежать к более состоятельным семьям. Обычно им приходилось проявлять инициативу и волю». В боро, по его словам, «конкуренция, как правило, отсеивала менее энергичных, менее умных и неамбициозных». Этого нельзя было бы сказать о ситуации во время правления Георга III, когда часто утверждалось, что Палата общин наполнена ленивыми приспособленцами, неталантливыми зависимыми от пэров и коррумпированными пенсионерами и правительственными агентами. Численное преобладание джентльменов из провинции было повсеместным. В 1584 году они составляли 240 членов из 460 в Палате. Двести лет спустя эта пропорция почти не изменилась, хотя социальный состав Британии сильно изменился. Доля членов, не связанных родственными узами, уменьшилась; сыновья или близкие родственники пэров увеличились как минимум в четыре раза. В 1584 году только 24 члена были сыновьями пэров; к концу XVIII века это число возросло до примерно 130 (из 659, то есть 19,7%), что в четыре раза превышает процентное соотношение. В XVIII веке около 50 членов занимали министерские или аналогичные государственные должности. Среди них были некоторые, кого сегодня можно было бы отнести к профессиональным государственным служащим, например, секретарь Адмиралтейства. Другим членам давались церемониальные придворные назначения, обычно синекуры, для обеспечения их лояльности. Среди них были такие архаичные должности, как восемь клерков зеленого сукна и дюжина камергеров, помимо должностей в правительственных ведомствах, которые обычно не предполагали реальной работы. Это не обязательно считалось коррупцией – в эпоху, когда члены Парламента не получали ни жалованья, ни пенсий, синекура рассматривалась как законная награда за службу, но она также служила для поддержания лояльности получателя. Более явной коррупцией была выплата тайных пенсий членам Парламента из государственной казны. В 1762 году шестнадцать членов Парламента таким образом тайно получали деньги от правительства. Однако оппозиционная риторика того времени, как правило, преувеличивала коррупцию в Палате общин XVIII века и степень, в которой правительства контролировали Палату коррупционными методами. Исследования списков голосований, проведенные Джоном Бруком, привели его к выводу: «Большинство членов Парламента, голосующих вместе с правительством, не занимали должности и делали это по убеждению». Списки, по его словам, показывают, что «членам Парламента давали должности, потому что они голосовали вместе с правительством, а не потому, что они голосовали вместе с правительством, чтобы получить должность». Как он отмечает, во времена отсутствия формальных политических партий и, следовательно, партийной дисциплины в Палате, правительствам приходилось прибегать к другим средствам для обеспечения большинства и обеспечения преемственности власти.

The House of Commons consisted entirely of men, increasingly of great wealth only, and from 1688 until reform entirely of Anglicans, except in Scotland. Women could neither vote nor stand for election. Members were not paid, which meant that only men of wealth could represent their counties or boroughs. Candidates had to be electors, which meant that in most places they had to have land, mills or businesses. Virtually all members representing county seats were landed gentry. Many were relatives or dependants of peers. Others were squires with little or no blood relation to other members. These independent country gentlemen were often the chief source of opposition to government and royal edict, since they had little motivation to gain government favour through their votes. Boroughs also sometimes selected local squires, but more were merchants or urban professionals such as lawyers. A large number of borough members were sponsored into office by the government and thus gave it support: these cronies were known as "placemen", and it was a long standing objective of parliamentary reformers to eliminate them in the House of Commons. Some were men of little means, in debt or insolvent, who agreed to become placemen for government funds. All 18th century governments depended on this corrupt element to maintain their majorities. Some boroughs were under the control of particular ministers or government departments. Thus those representing the Cinque Ports were, by custom, dependants of the Admiralty and spoke for the interests of the Royal Navy. There was no direct religious restriction on the right to vote. In practice most Catholics were prevented between the reign of Elizabeth I and the Papists Act 1778, as they could not own or inherit land, making them unable to meet the property requirement. Prominent "recusant" Catholic families such as that of the Duke of Norfolk, until this rule became redundant, circumvented this. Even after 1778, eligibility for election to the House was restricted by the fact that members had to take an Anglican oath to take their seats. This excluded Catholics, non Anglican Protestants (English Dissenters), Jews and atheists (This restriction did not apply to Presbyterians in Scotland, where the Church of Scotland was the established church.). It is a widely held view that the quality of members of the Commons declined over the 250 years before its reform in 1832. This view was one of the stimulants for reform. Sir John Neale could say of the county members in the reign of Elizabeth I: "It was not sufficient for candidates to belong to the more substantial families They usually had to show some initiative and will." In the boroughs, he wrote, "competition tended to eliminate the less vigorous, less intelligent and unambitious." This would not be accepted as a description of the situation in the reign of George III, when it was frequently said that the Commons was full of lazy time servers, talentless dependants of peers, and corrupt placemen and government agents. The numerical dominance of country gentlemen pervaded. In 1584 they comprised 240 members in a House of 460. Two hundred years later this proportion had hardly changed, even though the social composition of Britain had changed greatly. The proportion of non affiliated by blood members declined; sons or close relatives of peers rose at least fourfold. In 1584 only 24 members were sons of peers; by the end of the 18th century this number had risen to about 130 (out of 659, i. e. 19.7%), a fourfold rise in percentage. In the 18th century about 50 members held ministerial or similar government offices. These included some whom today would be career civil servants: the Secretary of the Admiralty, for example. Other members were given ceremonial court appointments, usually sinecures, as a means of ensuring their loyalty. These included such archaic posts as eight Clerks of the Green Cloth and a dozen Grooms of the Bedchamber, aside from clerkships in government departments, posts which usually involved no actual work. This was not necessarily regarded as corrupt – in an age when Members received neither payments nor pensions, a sinecure was regarded as a legitimate reward for service, but it also served to keep the recipient loyal. More clearly corrupt was the payment of secret pensions to Members by the Treasury. In 1762 sixteen Members were thus secretly in the pay of the government. Opposition rhetoric at the time, however, tended to exaggerate the corruption of the 18th century House of Commons and the extent to which governments controlled the House by corrupt means. John Brooke's studies of division lists led him to comment: "The majority of Members voting with Government held no office and did so through honest conviction." The lists show, he said, "that Members were given office because they voted with Government, not that they voted with Government in order to obtain office." As he points out, at a time when there were no formal political parties and hence no party discipline in the House, governments had to resort to other expedients to secure a majority and allow the continuity of government.

Английские члены графства

Англия была разделена на графства (или ширы) со времен англосаксов. Они стали основой представительства с 1265 года. От каждого графства избирались два рыцаря. До 1536 года в Англии было 39 графств (см. список ниже), таким образом, избиралось 78 "рыцарей". Эти "рыцари" были местными землевладельцами, которые могли пользоваться почетными титулами пэров от своих отцов или дедов, но не имели полноценного дворянского титула (в этом случае они были бы членами Палаты лордов). После того, как Уэльс был официально аннексирован к Англии в 1536 году, каждое из 12 уэльских графств избирало одного "рыцаря". Монмутшир, часть Уэльских пограничных земель, стал английским графством, избирая двух представителей, что в итоге составило 92 представителя графств.

Члены университета

Два древних университета – Кембридж и Оксфорд – избирали по два члена каждый, начиная с 1603 года. Право голоса было ограничено обладателями докторских и магистерских степеней, что исключало подавляющее большинство выпускников (в основном англиканских священнослужителей), имевших степень бакалавра. В обоих университетах в XVIII веке насчитывалось около 500 избирателей, число которых к 1832 году возросло до 800, однако на большинстве выборов фактически голосовало гораздо меньше людей. После Акта об Унии 1801 года Дублинский университет также получил право избирать одного члена.

Уэльские члены

Двенадцать уэльских графств избирали по одному члену парламента, на тех же избирательных правах, что и английские графства. Однако, поскольку Уэльс был значительно беднее Англии, количество избирателей в графствах было гораздо меньше. В 1800 году в уэльских графствах насчитывалось около 19 000 избирателей. Двенадцать уэльских боро также избирали по одному члену парламента. До конца XVIII века все они представляли собой небольшие города. Избирательное право в уэльских боро принадлежало свободным гражданам, лицам, платившим налог "скот и лот", и членам корпораций, но на практике они находились под контролем местных влиятельных лиц, и конкурентные выборы были редкостью.

Шотландские члены

Акт о Союзе 1707 года привёл в Палату общин 45 шотландских членов, из которых 30 были избраны 33 шотландскими графствами, а 15 – из шотландских городов (называемых бургами в Шотландии). Избирательная система, действовавшая в шотландском парламенте с момента его создания, была сохранена для выборов представителей Шотландии в Вестминстере. Двадцать семь графств избирали по одному члену (включая Оркнейские и Шетландские острова, которые, строго говоря, не были графствами, а феодами Короны, но к ним относились как к графствам). Шесть самых маленьких графств были сгруппированы в три группы по два (Бутешир и Кейтнесс, Клэкманнаншир и Кинросшир, Найрншир и Кромартишир), причем одна из каждой пары избирала члена на альтернативных выборах. Шотландская графская франшиза была ещё более ограничительной, чем для английских графств. Избиратель должен был либо владеть землей стоимостью, эквивалентной двум фунтам стерлингов «старого размера» – то есть земля должна была иметь такую стоимость с момента создания шотландского парламента в XIII веке, – либо владеть землей как арендатор Короны стоимостью 35 фунтов стерлингов. Это ограничило право голоса горсткой богатых землевладельцев, небольшими привилегированными группами, которые даже не могли представлять истинное земельное богатство округа. В большинстве графств было менее 100 избирателей, а в некоторых – ещё меньше: в Сазерлендшире герцог Сазерлендский владел почти всем графством, и все избиратели были его арендаторами, в то время как в Оркнейских и Шетландских островах в 1759 году было всего семь избирателей. Общий электорат шотландских графств в 1800 году составлял менее 3000 человек. 15 шотландских бургских округов состояли из города Эдинбурга, где 33 члена городской корпорации избирали одного члена, и 14 групп из четырех или пяти небольших городов, каждая из которых избирала одного члена. К середине века правительство обычно могло рассчитывать на надёжную поддержку шотландских депутатов. Впоследствии, при Питте, Генри Дандас, шотландский агент партии тори, без труда манипулировал шотландским представительством аналогичным образом, расходовал государственные средства и использовал индийское покровительство, чтобы обеспечить избрание тори. Это было одной из причин непопулярности шотландских членов в Вестминстере, где их считали коррумпированными даже по меркам того времени, а также грубыми. Накануне Реформы лорд Джон Рассел оценил, что шотландский электорат в 3600 человек увеличится примерно на 60 000 избирателей. Позднее данные показали, что число избирателей действительно увеличилось с 4579 до 64447. В любом случае, заключение Г. М. Тревельяна представляется обоснованным: «Закон о реформе, в Англии – эволюция, в Шотландии – революция, завуалированная под видом закона».

The Act of Union of 1707 brought 45 Scottish members to the House of Commons, of which 30 were elected by the 33 Scottish counties, while 15 were elected from the Scottish boroughs (called burghs in Scotland). The electoral system which had operated in the Scottish Parliament since its creation was preserved for the election of Scotland's representatives at Westminster. Twenty seven counties elected one member each (this included Orkney and Shetland, which were strictly speaking not counties but fiefs of the Crown, but were treated as if they were a county). The six smallest counties were grouped together into three groups of two (Buteshire and Caithness, Clackmannanshire and Kinross shire, and Nairnshire and Cromartyshire), with one of each pair electing a member at alternate elections. The Scottish county franchise was even more restrictive than for the English counties. A voter either had to own land worth the equivalent of two pounds sterling "of old extent" – meaning that the land had to have had that value since the creation of the Scottish Parliament in the 13th century – or to hold as a Crown tenant land to the value of 35 pounds sterling. This restricted the franchise to a handful of wealthy landowners, small privileged sets who might not even represent the county's true landed wealth. In most counties there were fewer than 100 voters, and in some even less: in Sutherlandshire the Duke of Sutherland owned almost the entire county, and all the voters were his tenants, while in Orkney and Shetland there were seven voters in 1759. The total Scottish county electorate was fewer than 3,000 in 1800. The 15 Scottish burghs consisted of the city of Edinburgh, where the 33 members of the city corporation elected a member, and 14 groups of four or five smaller burghs, each group electing one member between them. and by mid century the government of the day could usually count on a solid phalanx of Scottish supporters. Subsequently under Pitt, Henry Dundas, the Scottish agent of the Tory party, had little difficulty in manipulating the Scottish representation in similar fashion, spending government funds and using Indian patronage to ensure that Tories were elected. This was one reason why the Scottish members were unpopular at Westminster, being regarded as corrupt even by the standards of the day, as well as uncouth. On the eve of Reform, Lord John Russell estimated that a Scottish electorate of some 3,600 would undergo an increase of around 60,000 voters. Later figures suggest an increase from 4,579 to 64,447 voters actually took place. Either way, G. M. Trevelyan's conclusion seems justified that "The Reform Bill, in England an evolution, in Scotland was a revolution, veiled in the form of law".

Ирландские члены

Акт о Союзе 1801 года привёл в Палату общин 100 ирландских членов. 32 ирландских графства избирали по два члена, а 33 округа – 35 членов (все избирали одного члена, за исключением Дублина и Корка, которые избирали двух). Оставшееся место было предоставлено Дублинскому университету. Избирательное право в графствах соответствовало английскому, и общий ирландский электорат графств, насчитывавший около 220 000 человек в 1801 году, фактически был больше, чем английский (в Ирландии население было больше по отношению к Англии, чем сейчас, и было больше сельского дворянства). Однако избирательный ценз был значительно повышен в 1829 году, когда католикам разрешили занимать места в Палате общин, чтобы лишить большинство ирландских католиков права голоса и минимизировать последствия этой уступки. В 1801 году на Ирландию приходилось около трети населения Соединенного Королевства (5,5 миллиона человек проживало в Ирландии и 10,5 миллиона – в Великобритании), но лишь 15% депутатов (100 из 658) были ирландцами. Среди ирландских округов лишь Дублин, Корк, Килкенни, Лондондери и Уотерфорд имели широкий электорат. Депутат от Белфаста избирался городской корпорацией, и за это место никогда не велась борьба. Исключение католиков из Палаты общин имело наибольшие последствия в Ирландии, где 80% населения составляли католики. В момент принятия Акта о Союзе ирландцам было обещано снятие ограничений для католиков, но это обещание было нарушено из-за противодействия Георга III. Это означало, что за исключением протестантских северных графств, большинство ирландцев, независимо от богатства, были исключены из политики до тех пор, пока католическая эмансипация не была достигнута в 1829 году.

Непредставленные города

Поскольку распределение мест в Палате общин между округами основывалось на средневековой демографии и экономике, значительная его часть уже была аномальной к XVIII веку. Так, например, четверть Палаты избиралась всего пятью графствами на юго-западе Англии (один только Корнуолл имел 44 депутата из-за подконтрольных и карманных округов), в то время как почти треть округов состояла из (часто приходящих в упадок) портовых городов. С началом промышленной революции в начале XIX века число и влияние тех, кто оставался вне системы, еще возросло. Если необитаемый холм, такой как Олд-Сарум в Уилтшире, избирал двух членов парламента, то города, включая Манчестер, Бирмингем, Лидс, Шеффилд, Болтон, Брэдфорд и Хаддерсфилд, не имели прямого представительства. Жители этих городов, отвечавшие требованию о владении землей стоимостью 40 шиллингов, могли голосовать в соответствующих графствах, что объясняет быстрый рост электората в промышленных графствах, таких как Йоркшир и Ланкашир, но основная часть быстрорастущего городского среднего класса оставалась лишенной избирательных прав. Более того, Глазго в Шотландии, который в XVIII веке превратился в крупный промышленный и коммерческий центр, увеличившись с двенадцати тысяч до восьмидесяти тысяч жителей, хотя и был технически представлен в Палате общин, входил в состав округа бургов, что фактически лишало его представительства, и поскольку ни один из его жителей не соответствовал требованиям для голосования в графстве, никто из них не имел прямого голоса. В аналогичном положении находились и другие промышленные города, избиравшие депутатов, но с очень ограниченным избирательным правом: например, в Уигане в 1800 году проживало 10 000 человек, но только 100 избирателей, а жители быстрорастущих пригородов Лондона, позднее известных как «коммьютерский пояс», также не были представлены, если не отвечали требованиям для голосования в Миддлсексе, Эссексе, Гертфордшире, Суррее или Кенте.

Движения за реформы

Английская гражданская война 1640-х годов вызвала серию дебатов о реформировании избирательной системы, включая вопрос о избирательном праве, распределении мест в Палате общин и упразднении Палаты лордов. На дебатах в Питни в 1647 году радикалы во главе с Томасом Рейнборо выступали за всеобщее мужское избирательное право; консерваторы, во главе с Оливером Кромвелем и Генри Айретоном, настаивали на том, что право голоса должно принадлежать лишь тем, кого они считали имеющими «интерес» в стране. Система, сложившаяся при Кромвеле, характеризовалась умеренным расширением франшизы и значительным сокращением общего числа мест, с перевесом в пользу представителей графств над представителями городов. Также произошло перераспределение мест из западных и юго-западных округов в восточную Англию. Однако с реставрацией монархии в 1660 году была восстановлена дореволюционная система в полном объеме, впоследствии канонизированная как Древняя конституция; и Славная революция 1688 года не предприняла попыток вернуться к этому вопросу. За этим последовал длительный период, когда любое посягательство на систему представительства приравнивалось к республиканизму и государственной измене; и политические круги в основном оставались довольны союзом землевладельцев, городских купцов и электората небольших городов, который обеспечивал ее существование. Движение за реформы началось в середине XVIII века, когда Йоркширская ассоциация попыталась увеличить представительство графств за счет «гнилых округов»; но после провала законопроекта Питта о реформе 1785 года оно прекратилось. Впоследствии возникли новые реформистские течения: нонконформисты стремились улучшить свое гражданское положение посредством парламентской реформы, радикальная рабочая кампания требовала всеобщего мужского (или даже всеобщего) избирательного права, а также поддержку некоторых вигов, таких как Фокс и граф Грей, через Общество друзей народа (1792). Однако сопротивление тори и английская реакция на крайности Французской революции подавляли все реальные попытки поднять этот вопрос до окончания Наполеоновских войн в 1815 году. С наступлением мира последовал новый призыв к реформам в виде распространяющихся клубов Гэмпдена, но правительственная реакция быстро пресекла их деятельность, и вскоре памфлетист Уильям Хоун заключил, что «парламентская реформа, возможно, и не мертва, но умирает». В 1822–1823 годах сельскохозяйственный кризис привел к кратковременному движению за укрепление графств за счет округов. Лишение округа Грампаунд в Корнуолле избирательных прав лордом Ливерпулем из-за того, что покровитель округа был осужден за взяточничество, привело к тому, что два его места были переданы Йоркширу, который таким образом избрал четырех представителей графства с 1826 по 1832 год. Через несколько лет Ист-Ретфорд также был лишен избирательных прав, но его места были переданы соседней сотне Бассетлоу, а не одному из новых городов. Однако даже в 1829 году парламентская реформа оставалась второстепенной проблемой для большинства людей, как внутри, так и за пределами парламента. Даже те, кто, подобно землевладельцам графств, в графствах, где находились не представленные города, такие как Йоркшир, которые все чаще оказывались переголосованными в своих графствах городскими избирателями, или виги, такие как лорд Джон Рассел, которые поддерживали реформу, делали это не ради демократии, а для того, чтобы система лучше отражала национальные интересы (то есть собственность), а не количество. Именно поэтому, а не из-за стремления к демократии, большинство вигов и даже некоторые тори выступили против старой системы в 1820-х годах.

The English Civil War of the 1640s produced a series of debates over reforming the electoral system – involving the franchise, the distribution of the House of Commons seats, and the abolition of the House of Lords. At the Putney Debates of 1647, radicals led by Thomas Rainborough argued for manhood suffrage; conservatives, led by Oliver Cromwell and Henry Ireton, maintained that the vote should rather go only to those they regarded as having a 'stake' in the country. The Cromwellian system that eventually emerged featured a modest increase in the franchise, and a sharp reduction in the overall number of seats, with a shift in balance to county over borough members. There was also a redistribution of borough seats from the West and South West to Eastern England. With the Restoration of the monarchy of 1660, however, came a restoration of the pre revolutionary system in its entirety, thereafter sanctified as the Ancient Constitution; and the Glorious Revolution of 1688 saw no attempt to re open the question. There followed a long period during which any challenge to the system of representation was equated with republicanism and treason; and the political classes remained largely content with the alliance of landowners, urban merchants, and small town electorates which underpinned it. A reform movement began in the mid 18th century, with the Yorkshire Association attempting to increase county representation at the expense of the rotten boroughs; but with the failure of Pitt's Reform Bill of 1785 it came to an end. Thereafter new reformist strands arose, with Nonconformists looking to improve their civil position through Parliamentary reform, a radical working class campaign which demanded manhood suffrage (or even universal suffrage), and support from some in the Whig party like Fox and Earl Grey through the Society of the Friends of the People (1792). However Tory resistance, and the English reaction against the excesses of the French Revolution, stifled all real attempts to raise the issue until the end of the Napoleonic Wars in 1815. With peace came a renewed call for reform in the shape of the spreading Hampden Clubs, but government reaction called a swift halt to them, and soon the pamphleteer William Hone concluded that "Parliamentary reform is not perhaps dead, but it is dying". 1822 3 saw agricultural distress leading to a short lived movement for strengthening the counties at the expense of the boroughs. The disenfranchisement for corruption by Lord Liverpool's of Grampound in Cornwall, when the borough's patron had been convicted of bribery, saw its two seats given to Yorkshire, which thus elected four county members from 1826 to 1832. A few years later East Retford was also disfranchised but its seats were transferred to the neighbouring hundred of Bassetlaw rather than to one of the new cities. As late as 1829, however, parliamentary reform remained a marginal issue for most people, both inside and outside parliament. Even those like county landowners in those counties which contained the unrepresented cities, such as Yorkshire, who were increasingly finding themselves outvoted in their own counties by urban voters, or Whigs like Lord John Russell who favoured reform, did so not for democracy, but to make the system a better reflection of national interests (that is to say, property), rather than numbers. This, and not a desire for democracy, was why most Whigs and even some Tories turned against the old system during the 1820s.

Конец нереформированного дома

Вопрос, который вновь вывел парламентскую реформу на первый план, была католическая эмансипация в 1829 году, устранившая барьеры для избрания католиков в Палату общин, и которая побудила многих англиканских консерваторов, особенно ультратори, к отмене гнилых округов, чтобы сделать парламент более подлинным представителем (англиканского) графства, землевладельцев и духовенства. Подобным образом, тори Томас Эттвуд в 1830 году основал Бирмингемский политический союз для продвижения реформ. Восшествие на престол нового, менее консервативного монарха спровоцировало всеобщие выборы, которые, подстегнутые известиями о Французской революции 1830 года и ее влиятельными представителями среднего класса, привели к потере 30 мест правительством Веллингтона и переходу к коалиции (включавшей ультратори) 15 ноября. Эрл Грей сформировал министерство, взяв на себя обязательство провести реформы. В марте 1831 года законопроект прошел второе чтение всего одним голосом, силы были почти равны. Когда враждебная поправка была принята большинством в восемь голосов, Грей добился и получил роспуска парламента, запросив новый мандат в апреле 1831 года. На этих выборах виги одержали сокрушительную победу – результат, который, по словам Эли Халеви, "своим осуждением существующей избирательной системы почти оправдывал аргументы ее торийских защитников". В 35 из 40 английских графств они выиграли оба места, а в округах, где избиратели имели право голоса, одержали практически полную победу. Из 230 мест, которые тори сохранили после этих выборов, большинство находились в гнилых или "закрытых" округах или в Шотландии, где практически отсутствовали широкие избирательные базы. По одним подсчетам, торийские места представляли 50 000 избирателей, в то время как четыре виговских члена от Йоркшира – 100 000. После получения решительного мандата от избирателей Палата лордов отклонила второй законопроект о реформе. Последовала волна народных протестов и конституционный кризис, прежде чем король согласился создать необходимое количество новых пэров для принятия Реформы, вынудив лордов уступить, и был принят Закон о Великой Реформе. Закон о реформе расширил избирательные права с примерно 435 000 до примерно 652 000 избирателей в Великобритании. Явно позиционируя себя как окончательное урегулирование процесса реформ, он лишил избирательных прав многие гнилые округа (56 округов были упразднены, а еще 30 сокращены с двух членов до одного), предоставил места новым округам и дополнительные места более густонаселенным округам, реформировал избирательную систему в Шотландии и ввел единую избирательную систему для округов. Хотя очаги влияния землевладельцев, зависимость избирателей, коррупция и карманные округа сохранялись, и все еще было далеко до всеобщего мужского избирательного права (возможно, лишь 1 из 5 мужчин мог голосовать в 1833 году), Закон о Великой Реформе был – по крайней мере, по мнению историков-вигов и радикалов, таких как Г.М. Тревельян, – решающим шагом к завершению старой системы.

The issue which brought parliamentary reform to the forefront once more was Catholic Emancipation in 1829, which removed barriers to Roman Catholics being elected to the House of Commons, and which led many Anglican conservatives, the Ultra Tories in particular, to favour abolition of the rotten boroughs so as to make Parliament more truly representative of (Anglican) county, squire and parson. Similarly, it was a Tory, Thomas Attwood, who in 1830 founded the Birmingham Political Union to press for reform. The accession of a new, and less hide bound monarch precipitated a general election, which – galvanized by news of the French Revolution of 1830 with its middle class power brokers – produced a swing of 30 seats against Wellington's Government, to a coalition (including the Ultras) on 15 November. Earl Grey formed a ministry pledged to reform. In March 1831, the bill passed second reading by a single vote; forces were about balanced. When a hostile amendment was passed by eight votes, Grey sought and was granted a dissolution of parliament, asking for a fresh mandate in April 1831. At this election the Whigs won a landslide – a result that, as Elie Halevy put it, "by its condemnation of the existing franchise went near to justify the plea of its Tory defenders". In 35 of the 40 English counties they won both seats and in the boroughs where electors were able to decide they made an almost clean sweep. Of the 230 seats the Tories held after that election, most were in rotten or "closed" boroughs or else in Scotland, which had almost no broad based electorates. By one reckoning, the Tories seats held 50,000 voters, while the four Whig members for Yorkshire held 100,000 voters. After the decisive electorate's mandate, the House of Lords rejected the Second Reform Bill. A barrage of popular protests and a constitutional crisis followed, before the King's agreement to create the necessary number of new peers to pass the Reform made the Lords give way, and the Great Reform Act was passed. The Reform Act extended the franchise from about 435,000 to about 652,000 voters in Great Britain. Setting itself out explicitly as a final settlement of the reform process, it disfranchised many rotten boroughs (56 boroughs were abolished, while another 30 were reduced from two members to one), gave seats to new boroughs and additional seats to the more populous counties, reformed the electoral system in Scotland, and introduced a uniform borough franchise. While pockets of landlord influence, voter deference, corruption, and pocket boroughs were left and still a far cry from universal suffrage of men (perhaps 1 in 5 of whom could vote in 1833), the Great Reform Act was – at least to Whig and Radical historians like G M Trevelyan – the decisive step in ending the old system.