Хасидизм: История и Современность

Введение

Хасидизм, иногда пишется Хасидизм, также известный как хасидистский иудаизм (ашкеназский иврит: חסידות Ḥăsīdus; первоначально – «благочестие»), – это религиозное течение в иудаизме, возникшее в XVIII веке как движение духовного возрождения в Польше и современной Западной Украине (в то время – Польша), и быстро распространившееся по Восточной Европе. В настоящее время большинство последователей этого течения, известных как хасидим, проживают в Израиле и Соединенных Штатах. Израиль бен Элиезер, «Баал Шем Тов», считается его основателем, а его ученики развивали и распространяли его учение. Современный хасидизм является подгруппой в рамках иудаизма харедим и известен своим религиозным консерватизмом и социальной обособленностью. Его члены строго придерживаются как законов ортодоксального иудаизма – с уникальными акцентами данного течения, – так и традиций восточноевропейских евреев. Многие из последних, включая различные стили одежды и использование идиша, в настоящее время почти исключительно ассоциируются с хасидизмом. Хасидская мысль в значительной степени опирается на лурианскую Каббалу и, в определенной степени, является её популяризацией. Учение подчеркивает имманентность Бога во вселенной, необходимость постоянного единения с Ним, набожный аспект религиозной практики и духовное измерение телесности и мирских дел. Хасиды, последователи хасидизма, организованы в независимые секты, известные как «дворы» или династии, каждая из которых возглавляется своим наследственным мужским лидером – ребе. Почитание и подчинение ребе являются ключевыми принципами, поскольку он считается духовным авторитетом, с которым последователь должен установить связь для достижения близости к Богу. Различные «дворы» разделяют основные убеждения, но действуют независимо и обладают уникальными особенностями и обычаями. Принадлежность к течению часто сохраняется в семьях на протяжении поколений, и быть хасидом – это не только религиозный, но и социологический фактор, подразумевающий рождение в определенной общине и верность династии ребе. Существует несколько «дворов» с многотысячными семьями членов в каждом и сотни более мелких. По состоянию на 2016 год в мире насчитывалось более 130 000 хасидистских семей, что составляет около 5% мирового еврейского населения.

Religious subgroup of modern Judaism
the modern movement

Hasidism, sometimes spelled Chassidism, and also known as Hasidic Judaism (Ashkenazi Hebrew: חסידות Ḥăsīdus, ; originally, "piety"), is a religious movement within Judaism that arose as a spiritual revival movement in Poland and contemporary Western Ukraine (then Poland), during the 18th century, and spread rapidly throughout Eastern Europe Today, most of those affiliated with the movement, known as hassidim, reside in Israel and in the United States. Israel Ben Eliezer, the "Baal Shem Tov", is regarded as its founding father, and his disciples developed and disseminated it. Present day Hasidism is a sub group within Haredi Judaism and is noted for its religious conservatism and social seclusion. Its members adhere closely both to Orthodox Jewish practice – with the movement's own unique emphases – and the traditions of Eastern European Jews. Many of the latter, including various special styles of dress and the use of the Yiddish language, are nowadays associated almost exclusively with Hasidism. Hasidic thought draws heavily on Lurianic Kabbalah, and, to an extent, is a popularization of it. Teachings emphasize God's immanence in the universe, the need to cleave and be one with Him at all times, the devotional aspect of religious practice, and the spiritual dimension of corporeality and mundane acts. Hasidim, the adherents of Hasidism, are organized in independent sects known as "courts" or dynasties, each headed by its own hereditary male leader, a Rebbe. Reverence and submission to the Rebbe are key tenets, as he is considered a spiritual authority with whom the follower must bond to gain closeness to God. The various "courts" share basic convictions, but operate apart and possess unique traits and customs. Affiliation is often retained in families for generations, and being Hasidic is as much a sociological factor – entailing birth into a specific community and allegiance to a dynasty of Rebbes – as it is a religious one. There are several "courts" with many thousands of member households each, and hundreds of smaller ones. as of 2016, there were over 130,000 Hasidic households worldwide, about 5% of the global Jewish population.

Этимология

Термины хасид и хасидут, означающие «благочестивый» и «благочестие», имеют долгую историю в иудаизме. В Талмуде и других древних источниках упоминаются «благочестивые старины» (хасидим ха-Ришоним), которые посвящали целый час размышлениям в подготовке к молитве. Эта фраза обозначала исключительно преданных людей, которые не только соблюдали Закон в точности, но и совершали добрые дела, выходящие за его рамки. Сам Адам удостоен этого титула в трактате Эрувин 18b раввина Меира: «Адам был великим хасидом, постившимся в течение 130 лет». Первыми, кто коллективно принял этот эпитет, по-видимому, были хасиды периода Второго Храма в Иудее, известные как Хасидеи по греческому переводу их имени, которые, возможно, послужили образцом для тех, кто упоминается в Талмуде. Название продолжало использоваться как почетный титул для исключительно набожных. В XII веке в Рейнской области, или Ашкеназе в еврейской терминологии, другая известная школа аскетов назвала себя хасидами; чтобы отличить их от остальных, последующие исследования использовали термин ашкеназские хасиды. В XVI веке, когда распространилась Каббала, этот титул также стал с ней ассоциироваться. Яаков бен Хайим Зема написал в своей глоссе к версии Исаака Лурии «Шулхан Арух», что «Тот, кто желает постичь скрытую мудрость, должен вести себя как благочестивые». Движение, основанное Исраэлем Бен-Элиезером в XVIII веке, приняло термин хасиды в его первоначальном значении. Но когда секта росла и развивала специфические черты, начиная с 1770-х годов, эти имена постепенно приобрели новое значение. Ее последователи, принадлежащие к группам, возглавляемым духовным лидером, стали известны как хасиды. Трансформация происходила медленно: посторонние сначала называли движение «новым хасидизмом» (как вспоминается в автобиографии Соломона Маймона), чтобы отделить его от старого, а его противники насмешливо называли его членов митассидим, «притворяющимися хасидами». Однако со временем молодая секта приобрела такую массовую поддержку, что старое значение отошло на второй план. По крайней мере, в разговорной речи «хасид» стало обозначать последователя религиозного учителя из этого движения. Оно также вошло в современный иврит в этом значении, означая «приверженец» или «ученик». Как заметил историк Давид Асаф, человек больше не просто хасид, а хасид кого-то или конкретной династии. Это языковое преобразование было параллельно трансформации слова «цаддик» — «праведник», которое хасидские лидеры приняли для себя, хотя в разговорной речи их знают как Реббе или почетным титулом Адмор. Первоначально обозначая благочестивого, нравственного человека, в хасидской литературе цаддик стал синонимом часто наследственного наставника, возглавляющего секту последователей. Трудность отделения философии движения от его главного вдохновителя, лурианской Каббалы, и определения того, что было новым, а что просто повторением, также ставила в тупик историков. Некоторые, такие как Луи Джейкобс, считали ранних мастеров новаторами, которые внесли «много нового, хотя бы в акцентах», другие, в первую очередь Мендель Пикарц, утверждали обратное, что мало что не было найдено в более ранних трактатах, и оригинальность движения заключалась в том, как оно популяризировало эти учения, чтобы стать идеологией хорошо организованной секты. Среди черт, особенно связанных с хасидизмом в общепринятом понимании, которые на самом деле широко распространены, — важность радости и счастья в богослужении и религиозной жизни, хотя секта, несомненно, подчеркивала этот аспект и по-прежнему обладает выраженным популистским уклоном. Другой пример — ценность, придаваемая простому, обычному еврею, в предполагаемом противоречии с предпочтением элитарных ученых ранее; такие идеи распространены в этических трудах, значительно предшествующих хасидизму. Движение в течение нескольких десятилетий бросало вызов раввинскому истеблишменту, который опирался на авторитет знания Торы, но очень скоро подтвердило центральность изучения. Одновременно с этим образ его противников как мрачных интеллектуалов, лишенных духовного рвения и выступавших против мистицизма, также необоснован. Хасидизм, часто изображаемый как пропагандирующий здоровую чувственность, также не единодушно отвергал аскетизм и самоограничение, связанные в первую очередь с его соперниками. Йосеф Дан приписывал все эти представления так называемым «нео-хасидским» писателям и мыслителям, таким как Мартин Бубер. В попытке создать новые модели духовности для современных евреев они распространяли романтический, сентиментальный образ движения. «Нео-хасидская» интерпретация в значительной степени повлияла даже на научный дискурс, но имела непрочную связь с реальностью. Однако многие аспекты раннего хасидизма действительно были недооценены в пользу более традиционных религиозных выражений, а его радикальные концепции в значительной степени нейтрализованы. Некоторые Реббе приняли относительно рационалистический подход, отодвинув на второй план свои явные мистические, теургические роли, и многие другие функционировали почти исключительно как политические лидеры крупных общин. Что касается их хасидов, то принадлежность к движению была менее вопросом восхищения харизматичным лидером, чем в ранние дни, а скорее рождением в семье, принадлежащей к конкретному «двору».

The terms hasid and hasidut, meaning "pietist" and "piety", have a long history in Judaism. The Talmud and other old sources refer to the "Pietists of Old" (Hasidim haRishonim) who would contemplate an entire hour in preparation for prayer. The phrase denoted extremely devoted individuals who not only observed the Law to its letter, but performed good deeds even beyond it. Adam himself is honored with the title, in tractate Eruvin 18b by Rabbi Meir: "Adam was a great hasid, having fasted for 130 years." The first to adopt the epithet collectively were apparently the hasidim in Second Temple period Judea, known as Hasideans after the Greek rendering of their name, who perhaps served as the model for those mentioned in the Talmud. The title continued to be applied as an honorific for the exceptionally devout. In 12th century Rhineland, or Ashkenaz in Jewish parlance, another prominent school of ascetics named themselves hasidim; to distinguish them from the rest, later research employed the term Ashkenazi Hasidim. In the 16th century, when Kabbalah spread, the title also became associated with it. Jacob ben Hayyim Zemah wrote in his glossa on Isaac Luria's version of the Shulchan Aruch that, "One who wishes to tap the hidden wisdom, must conduct himself in the manner of the Pious." The movement founded by Israel Ben Eliezer in the 18th century adopted the term hasidim in the original connotation. But when the sect grew and developed specific attributes, from the 1770s, the names gradually acquired a new meaning. Its common adherents, belonging to groups each headed by a spiritual leader, were henceforth known as Hasidim. The transformation was slow: The movement was at first referred to as "New Hasidism" by outsiders (as recalled in the autobiography of Salomon Maimon), to separate it from the old one, and its enemies derisively mocked its members as Mithasdim, "[those who] pretend [to be] hasidim". Yet, eventually, the young sect gained such a mass following that the old connotation was sidelined. In popular discourse, at least, "Hasid" came to denote someone who follows a religious teacher from the movement. It also entered Modern Hebrew as such, meaning "adherent" or "disciple". One was not merely a Hasid anymore, observed historian David Assaf, but a Hasid of someone or some dynasty in particular. This linguistic transformation paralleled that of the word tzaddik, "righteous", which the Hasidic leaders adopted for themselves – though they are known colloquially as Rebbes or by the honorific Admor. Originally denoting an observant, moral person, in Hasidic literature, tzaddik became synonymous with the often hereditary master heading a sect of followers. The difficulty of separating the movement's philosophy from that of its main inspiration, Lurianic Kabbalah, and determining what was novel and what merely a recapitulation, also baffled historians. Some, like Louis Jacobs, regarded the early masters as innovators who introduced "much that was new if only by emphasis"; others, primarily Mendel Piekarz, argued to the contrary that but a little was not found in much earlier tracts, and the movement's originality lay in the manner it popularized these teachings to become the ideology of a well organized sect. Among the traits particularly associated with Hasidism in common understanding which are in fact widespread, is the importance of joy and happiness at worship and religious life – though the sect undoubtedly stressed this aspect and still possesses a clear populist bent. Another example is the value placed on the simple, ordinary Jew in supposed contradiction with the favouring of elitist scholars beforehand; such ideas are common in ethical works far preceding Hasidism. The movement did for a few decades challenge the rabbinic establishment, which relied on the authority of Torah acumen, but affirmed the centrality of study very soon. Concurrently, the image of its Opponents as dreary intellectuals who lacked spiritual fervour and opposed mysticism is likewise unfounded. Neither did Hasidism, often portrayed as promoting healthy sensuality, unanimously reject the asceticism and self mortification associated primarily with its rivals. Joseph Dan ascribed all these perceptions to so called "Neo Hasidic" writers and thinkers, like Martin Buber. In their attempt to build new models of spirituality for modern Jews, they propagated a romantic, sentimental image of the movement. The "Neo Hasidic" interpretation influenced even scholarly discourse to a great degree, but had a tenuous connection with reality. Yet many aspects of early Hasidism were indeed de emphasized in favour of more conventional religious expressions, and its radical concepts were largely neutralized. Some Rebbes adopted a relatively rationalist bent, sidelining their explicit mystical, theurgical roles, and many others functioned almost solely as political leaders of large communities. As to their Hasidim, affiliation was less a matter of admiring a charismatic leader as in the early days, but rather birth into a family belonging to a specific "court".

Имманентность

Наиболее фундаментальной темой, лежащей в основе всей хасидской мысли, является имманентность Бога во вселенной, часто выражаемая фразой из «Тикуней ха-Зохар»: «Лейт атар пануй мине» (арамейский: «нет места, лишенного Его»). Эта панентеистическая концепция берет начало в лурианских учениях, но получила значительное развитие в хасидизме. Вначале, чтобы сотворить мир, Бог ограничил (Цимцзум) Свое всепроникновение, Эйн Соф, оставив Пустое Пространство (Халаль Пануй), лишенное явного присутствия и, следовательно, способное вместить свободную волю, противоречия и другие явления, кажущиеся отделенными от Самого Бога. Это было бы невозможно в Его изначальном, совершенном бытии. Однако сама реальность созданного в Пустоте мира полностью зависит от своего божественного источника. Материя была бы ничтожна без истинной духовной сущности, которой она обладает. Бесконечный Эйн Соф не может проявиться в Пустом Пространстве и должен ограничить Себя в форме измеримой телесности, доступной для восприятия. Таким образом, существует дуализм между истинной природой всего сущего и его физической стороной – ложной, но неизбежной, – причем каждая эволюционирует в другую: как Бог должен сжимать и скрывать Себя, так и человек и материя в целом должны возноситься и воссоединяться с Всепроникающим. Рахель Элиор цитирует Шнеура Залмана из Ляди в его комментарии «Тора Ор» к Бытию 28:22, где он пишет, что «такова цель Творения – от Бесконечности к Конечности, чтобы затем вернуться из состояния Конечности к состоянию Бесконечности». Каббала подчеркивала важность этой диалектики, но в основном (хотя и не исключительно) рассматривала ее в космических терминах, например, в отношении того, как Бог постепенно уменьшал Себя в мире через различные сферы, или Сефирот. Хасидизм применил ее и к самым обыденным деталям человеческого существования. Все хасидские школы уделяли значительное место в своем учении, с различными акцентами, взаимопревращению Эйн, как бесконечного и невосприимчивого, в Йеш, «Существующее», и наоборот. Они использовали эту концепцию как призму для понимания мира и, в частности, потребностей духа. Элиор отметила: «Реальность утратила свою статичность и постоянную ценность, теперь измеряемую новым стандартом, стремящимся раскрыть Божественную, безграничную сущность, проявляющуюся в ее осязаемой, ограниченной противоположности». Одним из основных следствий этой философии является понятие девекут, «единение». Поскольку Бог был вездесущ, соединение с Ним также должно было неустанно преследоваться во всякое время, в любом месте и при любых обстоятельствах. Такой опыт был доступен каждому человеку, которому нужно было лишь отринуть свои низменные побуждения и постичь истину божественной имманентности, что позволило бы ему соединиться с ней и достичь состояния совершенного, бескорыстного блаженства. Хасидские наставники, хорошо знакомые с учениями о единении, должны не только сами достигать его, но и направлять к нему свою паству. Девекут не был строго определенным опытом; описывались различные его формы – от высшего экстаза ученых лидеров до более скромных, но не менее значимых переживаний обычного человека во время молитвы. С этим тесно связано Битул ха-Йеш, «Отрицание Существующего», или «Телесного». Хасидизм учит, что, хотя поверхностное восприятие вселенной «глазами плоти» (Einei ha-Basar) якобы отражает реальность всех мирских вещей, истинный последователь должен преодолеть этот иллюзорный фасад и осознать, что существует только Бог. Это не только вопрос восприятия, но и практический шаг, включающий отказ от материальных забот и приверженность только истинным духовным ценностям, не обращая внимания на окружающие ложные отвлечения. Успех практикующего в освобождении от чувства собственной личности и осознании себя как Эйн (в двойном значении «ничто» и «бесконечность») считается высшей степенью экстаза в хасидизме. Истинная божественная сущность человека – душа – может тогда вознестись и вернуться в высший мир, где она не обладает независимым от Бога существованием. Этот идеал называется Хитпаштут ха-Гашмиют, «расширение (или преодоление) телесности». Это диалектическая противоположность сокращению Бога в мире. Чтобы достичь просветления и способности к Битул ха-Йеш, стремясь к чистым духовным целям и противостоя примитивным импульсам тела, необходимо преодолеть свою низшую «Животную Душу», связанную с Глазами Плоти. Можно получить доступ к своей «Божественной Душе» (Нефеш Элоит), которая жаждет единения, посредством постоянного созерцания (Хитбоненут) скрытого Божественного измерения всего сущего. Тогда можно будет понимать окружающий мир «Глазами Разума». Идеальный последователь должен развивать невозмутимость, или Хиштавут, по отношению ко всем мирским делам, не игнорируя их, но понимая их поверхностность. Хасидские наставники призывали своих последователей «отречься от себя», уделяя как можно меньше внимания мирским заботам, тем самым расчищая путь для этой трансформации. Борьба и сомнения, вызванные разрывом между верой в имманентность Бога и вполне реальным чувственным опытом безразличного мира, являются ключевой темой в литературе движения. Многие трактаты посвящены этой теме, признавая, что «грубая и плотская» природа человека мешает ему твердо придерживаться идеала, и эти недостатки чрезвычайно трудно преодолеть даже на интеллектуальном уровне, тем более в реальной жизни. Другим следствием этого дуализма является понятие «Поклонение через Телесность» (Авода бе-Гашмиют). Поскольку Эйн Соф превратился в субстанцию, так же и она может быть вознесена обратно в свое высшее состояние; равно как, поскольку процессы в высших Сефирот оказывают свое влияние на этот мир, даже самое простое действие, если оно совершено правильно и с пониманием, может достичь обратного эффекта. Согласно лурианской доктрине, загробный мир был пронизан божественными искрами, скрытыми в «скорлупах» (клиппот). Эти искры необходимо было извлечь и вознести на свое место в космосе. «Сама материальность может быть принята и освящена», – отметил Гленн Диннер, и хасидизм учил, что посредством обычных действий, таких как танцы или еда, совершаемых с намерением, искры можно извлечь и освободить. Авода бе-Гашмиют имела отчетливый, хотя и неявный, антиномический оттенок, возможно, приравнивая священные ритуалы, предписанные иудаизмом, к повседневной деятельности, придавая им тот же статус в глазах верующего и позволяя ему заниматься последним в ущерб первому. Хотя в некоторых случаях движение действительно, казалось, двигалось в этом направлении – например, на ранних этапах молитва и подготовка к ней занимали так много времени, что последователей обвиняли в недостаточном изучении Торы – хасидские наставники проявили себя как весьма консервативные. В отличие от других, более радикальных сект, находившихся под влиянием каббалистических идей, таких как саббатианцы, Поклонение через Телесность в основном ограничивалось элитой и строго контролировалось. Обычным последователям было предписано заниматься этим лишь умеренно, посредством небольших дел, таких как заработок денег для поддержки своих лидеров. Дополнительной противоположностью поклонению через телесность, или возвышению конечного в бесконечное, является концепция Хамшаха, «привлечение» или «поглощение», и в частности, Хамшахат ха-Шефа, «поглощение излияния». Во время духовного восхождения можно перекачивать силу, оживляющую высшие сферы, в материальный мир, где она проявится как благотворное влияние всякого рода. К ним относятся духовное просветление, рвение в поклонении и другие благородные цели, но также и более прозаичные здоровье и исцеление, избавление от различных бед и простое экономическое благополучие. Таким образом, возникла очень ощутимая и привлекательная мотивация стать последователями. И поклонение через телесность, и поглощение позволили массам получить доступ к религиозному опыту, который когда-то считался эзотерическим, посредством обычных действий.

The most fundamental theme underlying all Hasidic theory is the immanence of God in the universe, often expressed in a phrase from Tikunei haZohar, Leit atar panuy miné (Aramaic: "no site is devoid of Him"). This panentheistic concept was derived from Lurianic discourse, but greatly expanded in the Hasidic one. In the beginning, in order to create the world, God contracted (Tzimtzum) His omnipresence, the Ein Sof, leaving a Vacant Void (Chalal panuy), bereft of obvious presence and therefore able to entertain free will, contradictions and other phenomena seemingly separate from God Himself. These would have been impossible within His original, perfect existence. Yet, the very reality of the world which was created in the Void is entirely dependent on its divine origin. Matter would have been null and void without the true, spiritual essence it possesses. Just the same, the infinite Ein Sof cannot manifest in the Vacant Void, and must limit itself in the guise of measurable corporeality that may be perceived. Thus, there is a dualism between the true aspect of everything and the physical side, false but ineluctable, with each evolving into the other: as God must compress and disguise Himself, so must humans and matter in general ascend and reunite with the Omnipresence. Rachel Elior quoted Shneur Zalman of Liadi, in his commentary Torah Or on Genesis 28:22, who wrote that "this is the purpose of Creation, from Infinity to Finitude, so it may be reversed from the state of Finite to that of Infinity". Kabbalah stressed the importance of this dialectic, but mainly (though not exclusively) evoked it in cosmic terms, referring for example to the manner in which God progressively diminished Himself into the world through the various dimensions, or Sephirot. Hasidism applied it also to the most mundane details of human existence. All Hasidic schools devoted a prominent place in their teaching, with differing accentuation, to the interchanging nature of Ein, both infinite and imperceptible, becoming Yesh, "Existent" – and vice versa. They used the concept as a prism to gauge the world, and the needs of the spirit in particular. Elior noted: "Reality lost its static nature and permanent value, now measured by a new standard, seeking to expose the Godly, boundless essence, manifest in its tangible, circumscribed opposite." One major derivative of this philosophy is the notion of devekut, "communion". As God was everywhere, connection with Him had to be pursued ceaselessly as well, in all times, places and occasions. Such an experience was in the reach of every person, who only had to negate his inferior impulses and grasp the truth of divine immanence, enabling him to unite with it and attain the state of perfect, selfless bliss. Hasidic masters, well versed in the teachings concerning communion, are supposed not only to gain it themselves, but to guide their flock to it. Devekut was not a strictly defined experience; many varieties were described, from the utmost ecstasy of the learned leaders to the common man's more humble yet no less significant emotion during prayer. Closely linked with the former is Bitul ha Yesh, "Negation of the Existent", or of the "Corporeal". Hasidism teaches that while a superficial observance of the universe by the "eyes of the flesh" (Einei ha Basar) purportedly reflects the reality of all things profane and worldly, a true devotee must transcend this illusory façade and realize that there is nothing but God. It is not only a matter of perception, but very practical, for it entails also abandoning material concerns and cleaving only to the true, spiritual ones, oblivious to the surrounding false distractions of life. The practitioner's success in detaching from his sense of person, and conceive himself as Ein (in the double meaning of 'naught' and 'infinite'), is regarded as the highest state of elation in Hasidism. The true divine essence of man – the soul – may then ascend and return to the upper realm, where it does not possess an existence independent from God. This ideal is termed Hitpashtut ha Gashmi'yut, "the expansion (or removal) of corporeality". It is the dialectic opposite of God's contraction into the world. To be enlightened and capable of Bitul ha Yesh, pursuing the pure spiritual aims and defying the primitive impulses of the body, one must overcome his inferior "Bestial Soul", connected with the Eyes of the Flesh. He may be able to tap into his "Divine Soul" (Nefesh Elohit), which craves communion, by employing constant contemplation, Hitbonenut, on the hidden Godly dimension of all that exists. Then he could understand his surroundings with the "Eyes of the Intellect". The ideal adherent was intended to develop equanimity, or Hishtavut in Hasidic parlance, toward all matters worldly, not ignoring them, but understanding their superficiality. Hasidic masters exhorted their followers to "negate themselves", paying as little heed as they could for worldly concerns, and thus, to clear the way for this transformation. The struggle and doubt of being torn between the belief in God's immanence and the very real sensual experience of the indifferent world is a key theme in the movement's literature. Many tracts have been devoted to the subject, acknowledging that the "callous and rude" flesh hinders one from holding fast to the ideal, and these shortcomings are extremely hard to overcome even in the purely intellectual level, a fortiori in actual life. Another implication of this dualism is the notion of "Worship through Corporeality", Avodah be Gashmiyut. As the Ein Sof metamorphosed into substance, so may it in turn be raised back to its higher state; likewise, since the machinations in the higher Sephirot exert their influence on this world, even the most simple action may, if performed correctly and with understanding, achieve the reverse effect. According to Lurianic doctrine, the netherworld was suffused with divine sparks, concealed within "husks", qlippoth. The glints had to be recovered and elevated to their proper place in the cosmos. "Materiality itself could be embraced and consecrated", noted Glenn Dynner, and Hasidism taught that by common acts like dancing or eating, performed with intention, the sparks could be extricated and set free. Avodah be Gashmiyut had a clear, if not implicit, antinomian edge, possibly equating sacred rituals mandated by Judaism with everyday activities, granting them the same status in the believer's eyes and having him content to commit the latter at the expense of the former. While at some occasions the movement did appear to step at that direction – for example, in its early days, prayer and preparation for it consumed so much time that adherents were blamed of neglecting sufficient Torah study – Hasidic masters proved highly conservative. Unlike in other, more radical sects influenced by kabbalistic ideas, like the Sabbateans, Worship through Corporeality was largely limited to the elite and carefully restrained. The common adherents were taught they may engage it only mildly, through small deeds like earning money to support their leaders. The complementary opposite of corporeal worship, or the elation of the finite into infinite, is the concept of Hamshacha, "drawing down" or "absorbing", and specifically, Hamshachat ha Shefa, "absorption of effluence". During spiritual ascension, one could siphon the power animating the higher dimensions down into the material world, where it would manifest as benevolent influence of all kinds. These included spiritual enlightenment, zest in worship and other high minded aims, but also the more prosaic health and healing, deliverance from various troubles and simple economic prosperity. Thus, a very tangible and alluring motivation to become followers emerged. Both corporeal worship and absorption allowed the masses to access, with common actions, a religious experience once deemed esoteric. Yet another reflection of the Ein Yesh dialectic is pronounced in the transformation of evil to goodness and the relations between these two poles and other contradicting elements – including various traits and emotions of the human psyche, like pride and humility, purity and profanity, et cetera. Hasidic thinkers argued that in order to redeem the sparks hidden, one had to associate not merely with the corporeal, but with sin and evil. One example is the elevation of impure thoughts during prayer, transforming them to noble ones rather than repressing them, advocated mainly in the early days of the sect; or "breaking" one's own character by directly confronting profane inclinations. This aspect, once more, had sharp antinomian implications and was used by the Sabbateans to justify excessive sinning. It was mostly toned down in late Hasidism, and even before that, leaders were careful to stress that it was not exercised in the physical sense, but in the contemplative, spiritual one. This kabbalistic notion, too, was not unique to the movement and appeared frequently among other Jewish groups.

Праведный

Хотя его мистические и этические учения нелегко отделить от других еврейских течений, определяющим учением хасидизма является образ святого лидера, служащего одновременно идеальным вдохновением и институциональной фигурой, вокруг которой организуются последователи. В сакральной литературе движения этот человек именуется Цадиком, Праведником, часто также известным под общим почетным титулом Адмор (аббревиатура на иврите от "наш господин, учитель и раввин"), присваиваемым раввинам в целом, или в разговорной речи как Ребе. Идея о том, что в каждом поколении существуют праведники, через которых божественное излияние притягивается к материальному миру, укоренена в каббалистической мысли, которая также утверждает, что один из них является высшим – реинкарнацией Моисея. Хасидизм развил понятие Цадика в основу всей своей системы, настолько, что сам термин приобрел в ней самостоятельное значение, отличное от первоначального, обозначавшего богобоязненных и строго соблюдающих заповеди людей. Когда секта начала привлекать последователей и расширяться от небольшого круга ученых учеников до массового движения, стало очевидно, что ее сложную философию можно передать лишь частично новому ряду приверженцев. Поскольку даже интеллектуалы испытывали трудности с возвышенной диалектикой бесконечности и телесности, не было надежды, что простой народ сможет по-настоящему усвоить эти концепции, а не просто формально признавать их. Идеологи призывали их к вере, но истинным ответом, который ознаменовал их становление как отдельной секты, стало учение о Цадике. Хасидский наставник должен был служить живым воплощением сокровенных учений. Он был способен превзойти материю, достичь духовного единения, поклоняться через телесность и реализовать все теоретические идеалы. Поскольку подавляющее большинство его паствы не могло сделать это самостоятельно, они должны были прилепляться к нему, обретая хотя бы некоторое подобие этих состояний опосредованно. Его властное и часто – особенно в ранних поколениях – харизматичное присутствие должно было успокаивать верующих и демонстрировать истинность хасидской философии, опровергая сомнения и отчаяние. Но дело касалось не только духовного благополучия: поскольку считалось, что он может возноситься в высшие сферы, лидер мог собирать излияние и ниспосылать его на своих последователей, предоставляя им вполне материальные блага. «Кристаллизация этой теургической фазы, – отметил Гленн Дайнер, – ознаменовала эволюцию хасидизма в полноценное социальное движение». В хасидском дискурсе готовность лидера пожертвовать экстазом и полнотой единения с Богом рассматривалась как тяжкая жертва, приносимая ради блага общины. Его последователи должны были поддерживать и, особенно, повиноваться ему, поскольку он обладал превосходящими знаниями и проницательностью, полученными через единение. «Схождение Праведника» (Йеридат ха-Цадик) в мирские дела изображалось как тождественное необходимости спасти грешников и искупить искры, сокрытые в самых низменных местах. Такая связь между его функциями как общинного лидера и духовного наставника легитимировала политическую власть, которой он обладал. Это также предотвратило уход хасидских наставников в отшельничество и пассивность, как это делали многие мистики до них. Их мирская власть воспринималась как часть их долгосрочной миссии – возвысить материальный мир обратно в божественную бесконечность. В определенной степени Святой даже исполнял для своей общины, и только для нее, ограниченную мессианскую функцию в течение своей жизни. После провала саббатианства этот умеренный подход предоставил безопасный выход для эсхатологических порывов. По крайней мере, два лидера радикализировались в этой сфере и вызвали серьезные споры: Нахман из Брацлава, провозгласивший себя единственным истинным Цадиком, и Менахем Мендель Шнеерсон, которого многие его последователи считали Мессией. Реббе подвергались интенсивной агиографии, даже тонко сравниваясь с библейскими персонажами посредством предвосхищения.

While its mystical and ethical teachings are not easily sharply distinguished from those of other Jewish currents, the defining doctrine of Hasidism is that of the saintly leader, serving both as an ideal inspiration and an institutional figure around whom followers are organized. In the movement's sacral literature, this person is referred to as the Tzaddiq, the Righteous One – often also known by the general honorific Admor (acronym of Hebrew for "our master, teacher and Rabbi"), granted to rabbis in general, or colloquially as Rebbe. The idea that, in every generation, there are righteous persons through whom the divine effluence is drawn to the material world is rooted in the kabbalistic thought, which also claims that one of them is supreme, the reincarnation of Moses. Hasidism elaborated the notion of the Tzaddiq into the basis of its entire system – so much that the very term gained an independent meaning within it, apart from the original which denoted God fearing, highly observant people. When the sect began to attract following and expanded from a small circle of learned disciples to a mass movement, it became evident that its complex philosophy could be imparted only partially to the new rank and file. As even intellectuals struggled with the sublime dialectics of infinity and corporeality, there was little hope to have the common folk truly internalize these, not as mere abstractions to pay lip service to. Ideologues exhorted them to have faith, but the true answer, which marked their rise as a distinct sect, was the concept of the Tzaddiq. A Hasidic master was to serve as a living embodiment of the recondite teachings. He was able to transcend matter, gain spiritual communion, Worship through Corporeality and fulfill all the theoretical ideals. As the vast majority of his flock could not do so themselves, they were to cleave to him instead, acquiring at least some semblance of those vicariously. His commanding and often – especially in the early generations – charismatic presence was to reassure the faithful and demonstrate the truth in Hasidic philosophy by countering doubts and despair. But more than spiritual welfare was concerned: Since it was believed he could ascend to the higher realms, the leader was able to harvest effluence and bring it down upon his adherents, providing them with very material benefits. "The crystallization of that theurgical phase", noted Glenn Dynner, "marked Hasidism's evolution into a full fledged social movement." In Hasidic discourse, the willingness of the leader to sacrifice the ecstasy and fulfillment of unity in God was deemed a heavy sacrifice undertaken for the benefit of the congregation. His followers were to sustain and especially to obey him, as he possessed superior knowledge and insight gained through communion. The "descent of the Righteous" (Yeridat ha Tzaddiq) into the matters of the world was depicted as identical with the need to save the sinners and redeem the sparks concealed in the most lowly places. Such a link between his functions as communal leader and spiritual guide legitimized the political power he wielded. It also prevented a retreat of Hasidic masters into hermitism and passivity, as many mystics before them did. Their worldly authority was perceived as part of their long term mission to elevate the corporeal world back into divine infinity. To a certain extent, the Saint even fulfilled for his congregation, and for it alone, a limited Messianic capacity in his lifetime. After the Sabbatean debacle, this moderate approach provided a safe outlet for the eschatological urges. At least two leaders radicalized in this sphere and caused severe controversy: Nachman of Breslov, who declared himself the only true Tzaddiq, and Menachem Mendel Schneerson, whom many of his followers believed to be the Messiah. The Rebbes were subject to intense hagiography, even subtly compared with Biblical figures by employing prefiguration.

Школы мысли

Некоторые хасидские "дворы", и немало отдельных выдающихся мастеров, разработали собственные философии с особым акцентом на различные темы в общем учении движения. Некоторые из этих хасидских школ оказали длительное влияние на многие династии, в то время как другие прекратили свое существование вместе со своими последователями. В доктринальном плане династии можно разделить по многим признакам. Одни характеризуются ребе, которые преимущественно являются учеными Торы и решалами, получающими свою власть подобно обычным нехасидским раввинам. Такие "дворы" придают большое значение строгому соблюдению и изучению, и являются одними из самых скрупулезных в ортодоксальном мире в плане практики. Яркими примерами служат Дом Санца и его потомки, такие как Сатмар или Белз. Другие секты, такие как Вижниц, исповедуют харизматичную популистскую линию, сосредоточенную на восхищении масс Праведником, его энергичном стиле молитвы и поведения и его предполагаемых чудодейственных способностях. Еще меньше сохраняют значительную долю мистических, спиритуалистических тем раннего хасидизма и поощряют членов к изучению обширной кабалистической литературы и (осторожному) углублению в эту область. Различные династии Зидичоверов в основном придерживаются этой философии. Одним из наиболее известных философов, вышедших из школы Пшисухи, был Менахем Мендель из Коцка. Занимая элитарную и жесткую позицию, он открыто осуждал народный характер других цадиков и отвергал финансовую поддержку. Собрав небольшую группу преданных ученых, стремящихся к духовному совершенству, которых он часто порицал и высмеивал, он всегда подчеркивал важность как мрачности, так и целостности, утверждая, что лучше быть полностью злым, чем лишь немного хорошим. Школа Хабад, ограниченная своей одноименной династией, но влиятельная, была основана Шнеуром Залманом из Ляди и развита его преемниками до конца XX века. Движение сохранило многие атрибуты раннего хасидизма, до того как окончательно закрепилось разделение между Праведником и обычными последователями. Ребе Хабада настаивали на том, чтобы их приверженцы овладели знаниями секты и не перекладывали основную ответственность на лидеров. Секта подчеркивает важность интеллектуального понимания динамики скрытого божественного аспекта и его влияния на человеческую психику; сама аббревиатура Хабад обозначает три последних Сефирот, связанные с мозговой стороной сознания. Другая известная философия была сформулирована Нахманом из Брацлава и придерживается ее брацлавский хасидизм. В отличие от большинства его современников, которые верили, что Богу нужно поклоняться через наслаждение материальным миром, Нахман изображал мир физический в мрачных тонах, как место, лишенное непосредственного присутствия Бога, из которого душа стремится освободиться. Он высмеивал попытки постичь природу бесконечной конечной диалектики и то, как Бог все еще занимает Пустоту, хотя и не занимает ее, заявляя, что это парадоксально и выходит за рамки человеческого понимания. Только наивная вера в их реальность могла бы помочь. Смертные постоянно боролись, чтобы преодолеть свои низменные инстинкты и освободиться от ограниченного интеллекта, чтобы увидеть мир таким, какой он есть на самом деле. Цви Хирш из Зидихова, видный галицийский цадик, был учеником Люблинского провидца, но сочетал в себе популистские наклонности со строгим соблюдением даже среди самых простых своих последователей и большим плюрализмом в вопросах мистики, поскольку они в конечном итоге исходили из уникальной души каждого человека. Мордехай Йосеф Лейнер из Избицы провозгласил радикальное понимание свободы воли, которую он считал иллюзорной и непосредственно исходящей от Бога. Он утверждал, что когда человек достигает достаточного духовного уровня и может быть уверен, что злые мысли не исходят из его животной души, тогда внезапные порывы нарушить Закон вдохновлены Богом и могут быть реализованы. Эта нестабильная, потенциально антиномианская доктрина "Преступления ради Неба" встречается также в других хасидских писаниях, особенно раннего периода. Его преемники смягчили ее в своих комментариях. Ученик Лейнера, Задок ха-Коэн из Люблина, также разработал сложную философскую систему, представляющую диалектическую природу истории, утверждая, что великому прогрессу должны предшествовать кризис и бедствия.

Some Hasidic "courts", and not a few individual prominent masters, developed distinct philosophies with particular accentuation of various themes in the movement's general teachings. Several of these Hasidic schools had lasting influence over many dynasties, while others died with their proponents. In the doctrinal sphere, the dynasties may be divided along many lines. Some are characterized by Rebbes who are predominantly Torah scholars and decisors, deriving their authority much like ordinary non Hasidic rabbis do. Such "courts" place great emphasis on strict observance and study, and are among the most meticulous in the Orthodox world in practice. Prominent examples are the House of Sanz and its scions, such as Satmar, or Belz. Other sects, like Vizhnitz, espouse a charismatic populist line, centered on the admiration of the masses for the Righteous, his effervescent style of prayer and conduct and his purported miracle working capabilities. Fewer still retain a high proportion of the mystical spiritualist themes of early Hasidism, and encourage members to study much kabbalistic literature and (carefully) engage in the field. The various Ziditchover dynasties mostly adhere to this philosophy. One extreme and renowned philosopher who emerged from the Przysucha School was Menachem Mendel of Kotzk. Adopting an elitist, hard line attitude, he openly denounced the folky nature of other Tzaddiqim, and rejected financial support. Gathering a small group of devout scholars who sought to attain spiritual perfection, whom he often berated and mocked, he always stressed the importance of both somberness and totality, stating it was better to be fully wicked than only somewhat good. The Chabad school, limited to its namesake dynasty, but prominent, was founded by Shneur Zalman of Liadi and was elaborated by his successors, until the late 20th century. The movement retained many of the attributes of early Hasidism, before a clear divide between Righteous and ordinary followers was cemented. Chabad Rebbes insisted their adherents acquire proficiency in the sect's lore, and not relegate most responsibility to the leaders. The sect emphasizes the importance of intellectually grasping the dynamics of the hidden divine aspect and how they affect the human psyche; the very acronym Chabad is for the three penultimate Sephirot, associated with the cerebral side of consciousness. Another famous philosophy is that formulated by Nachman of Breslov and adhered to by Breslov Hasidim. In contrast to most of his peers who believed that God must be worshiped through enjoyment of the physical world, Nachman portrayed the corporeal world in grim colors, as a place devoid of God's immediate presence from which the soul yearns to liberate itself. He mocked the attempts to perceive the nature of infinite finite dialectics and the manner in which God still occupies the Vacant Void albeit not, stating these were paradoxical, beyond human understanding. Only naive faith in their reality would do. Mortals were in constant struggle to overcome their profane instincts and had to free themselves from their limited intellects to see the world as it truly is. Tzvi Hirsh of Zidichov, a major Galician Tzadik, was a disciple of the Seer of Lublin, but combined his populist inclination with a strict observance even among his most common followers, and great pluralism in matters pertaining to mysticism, as those were eventually emanating from each person's unique soul. Mordechai Yosef Leiner of Izbica promulgated a radical understanding of free will, which he considered illusory and also derived directly from God. He argued that when one attained a sufficient spiritual level and could be certain evil thoughts did not derive from his animalistic soul, then sudden urges to transgress revealed Law were God inspired and may be pursued. This volatile, potentially antinomian doctrine of "Transgression for the Sake of Heaven" is found also in other Hasidic writings, especially from the early period. His successors de emphasized it in their commentaries. Leiner's disciple Zadok HaKohen of Lublin also developed a complex philosophic system which presented a dialectic nature in history, arguing that great progress had to be preceded by crisis and calamity.

Ребе и "суд"

Хасидское сообщество организовано в секте, известной как "двор" (חצר; от немецкого Hof/Gerichtshof). В первые дни движения последователи конкретного Ребе обычно проживали в одном городе, а хасиды классифицировались по месту жительства их лидеров: хасид из Белза, Вижница и так далее. Позже, особенно после Второй мировой войны, династии сохранили имена своих первоначальных восточноевропейских поселений при переезде на Запад или в Израиль. Так, например, "двор", основанный Джоэлем Тейтельбаумом в 1905 году в Трансильвании, оставался известен по городу Сатмар, хотя его штаб-квартира находилась в Нью-Йорке, и почти все другие хасидские секты также, хотя некоторые группы, основанные за рубежом, были названы соответственно, как Бостонская хасидская династия. Наряду со своим духовным статусом, Ребе также является административным главой общины. Секты часто имеют свои собственные синагоги, учебные залы и внутренние механизмы благотворительности, а достаточно крупные также поддерживают целые образовательные системы. Ребе – высшая фигура власти, и не только для институтов. Рядовых хасидов также ожидают консультации с ним по важным вопросам, и они часто ищут его благословения и совета. Его лично обслуживают помощники, известные как Габбай или Машбак. Вокруг лидера существует множество особых хасидских обрядов. В субботу, праздники и торжественные случаи Ребе устраивают тиш (стол) – большой пир для своих приверженцев-мужчин. Вместе они поют, танцуют и едят, а глава секты пожимает руки своим последователям, чтобы благословить их, и часто произносит проповедь. Хозер, "повторитель", выбранный за хорошую память, записывает текст после субботы (любая форма письма во время самой субботы запрещена). Во многих "дворах" раздают и даже борются за остатки его трапезы, якобы пропитанные святостью. Часто очень большое блюдо готовится заранее, и Ребе только пробует его, прежде чем передать толпе. Помимо собрания в полдень, особенно важными являются третий ужин в субботу и трапеза "Мелаве Малка" по окончании субботы, которые являются поводом для пения, пиршества, рассказов и проповедей. Центральным обычаем, который служит важным фактором в экономике большинства "дворов", является Пидион, "выкуп", более известный под своим идишским названием Квител, "маленькая записка": приверженцы подают письменную петицию, в которой Ребе может помочь от имени своей святости, добавляя сумму денег для благотворительности или нужд лидера. События в "дворе" служат предлогом для массовых собраний, демонстрируя силу, богатство и размер каждой секты. Например, свадьбы членов семьи лидера часто проводятся с большими многоэтажными трибунами (פארענטשעס, Parentches), заполненными хасидами, окружающими главный этаж, где Ребе и его родственники обедают, празднуют и исполняют танц мицвы. Это праздничный танец с невестой: обе стороны держат один конец длинного пояса, хасидского гартеля, из соображений скромности. Верность династии и Ребе также иногда является причиной напряженности. Известные распри между "дворами" включают в себя конфликт 1926–1934 годов после того, как Хаим Элазар Спира из Мункача проклял покойного Иссахара Дова Рокеаха I из Белза; столкновение в 1980–2012 годах между Сатмаром и Белзом после того, как Иссахар Дов Рокеах II порвал отношения с Православным Собором Иерусалима, что привело к тому, что ему пришлось ездить в пуленепробиваемом автомобиле; и спор о престолонаследии в Сатмаре в 2006 году между братьями Аароном Тейтельбаумом и Зальманом Тейтельбаумом, сопровождавшийся массовыми беспорядками. Как и в других группах харедим, отступники могут столкнуться с угрозами, враждебностью, насилием и различными мерами наказания, включая разделение детей с их отпавшими родителями, особенно в случаях развода. Из-за строго религиозного образования и традиционного воспитания многие, покидающие свои секты, обладают небольшим количеством востребованных навыков или даже не владеют английским языком, и их интеграция в более широкое общество часто затруднена. Сегрегированные общины также являются благоприятной средой для сексуального насилия над детьми, и о многочисленных случаях сообщалось. Хотя хасидское руководство часто обвиняют в замалчивании этой проблемы, осведомленность о ней растет внутри сект. Еще одним связанным явлением является недавний рост влияния Mashpi'im ("влиятельных лиц"). Ранее это было звание инструктора только в Хабаде и Бреслове, но институционализированный характер устоявшихся "дворов" привел к тому, что многие приверженцы стали искать наставления и вдохновение у людей, которые не объявляли себя новыми лидерами, а лишь Mashpi'im. Технически, они выполняют первоначальную роль Ребе в обеспечении духовного благополучия; однако они не присваивают себе это звание и поэтому допускаются.

The Hasidic community is organized in a sect known as "court" (חצר; ; from German Hof/Gerichtshof). In the early days of the movement, a particular Rebbe's following usually resided in the same town, and Hasidim were categorized by their leaders' settlement: a Hasid of Belz, Vizhnitz, and so forth. Later, especially after World War II, the dynasties retained the names of their original Eastern European settlements when moving to the West or Israel. Thus, for example, the "court" established by Joel Teitelbaum in 1905 at Transylvania remained known after its namesake town, Sathmar, even though its headquarters lay in New York, and almost all other Hasidic sects likewise – albeit some groups founded overseas were named accordingly, like the Boston Hasidic Dynasty. Akin to his spiritual status, the Rebbe is also the administrative head of the community. Sects often possess their own synagogues, study halls and internal charity mechanisms, and ones sufficiently large also maintain entire educational systems. The Rebbe is the supreme figure of authority, and not just for the institutions. The rank and file Hasidim are also expected to consult with him on important matters, and often seek his blessing and advice. He is personally attended by aides known as Gabbai or Mashbak. Many particular Hasidic rites surround the leader. On the Sabbath, holidays, and celebratory occasions, Rebbes hold a Tisch (table), a large feast for their male adherents. Together, they sing, dance, and eat, and the head of the sect shakes the hands of his followers to bless them, and often delivers a sermon. A Chozer, "repeater", selected for his good memory, commits the text to writing after the Sabbath (any form of writing during the Sabbath itself being forbidden). In many "courts", the remnants of his meal, supposedly suffused with holiness, are handed out and even fought over. Often, a very large dish is prepared beforehand, and the Rebbe only tastes it before passing it to the crowd. Apart from the gathering at noon, the third repast on Sabbath and the "Melaveh Malkah" meal when it ends are also particularly important and an occasion for song, feasting, tales, and sermons. A central custom, which serves as a major factor in the economics of most "courts", is the Pidyon, "Ransom", better known by its Yiddish name Kvitel, "little note": Adherents submit a written petition, which the master may assist with on behalf of his sanctity, adding a sum of money for either charity or the leader's needs. Occasions in the "court" serve as pretext for mass gatherings, flaunting the power, wealth and size of each. Weddings of the leader's family, for example, are often held with large multistoried stands (פארענטשעס, Parentches) filled with Hasidim surround the main floor, where the Rebbe and his relatives dine, celebrate, and perform the Mitzvah tantz. This is a festive dance with the bride: Both parties hold one end of a long sash, a Hasidic gartel, for reasons of modesty. Allegiance to the dynasty and Rebbe is also sometimes a cause for tension. Notable feuds between "courts" include the 1926–1934 strife after Chaim Elazar Spira of Munkatch cursed the deceased Yissachar Dov Rokeach I of Belz; the 1980–2012 Satmar Belz collision after Yissachar Dov Rokeach II broke with the Orthodox Council of Jerusalem, which culminated when he had to travel in a bulletproof car; and the 2006–present Satmar succession dispute between brothers Aaron Teitelbaum and Zalman Teitelbaum, which saw mass riots. As in other Haredi groups, apostates may face threats, hostility, violence, and various punitive measures, among them separation of children from their disaffiliated parents, especially in divorce cases. Due to their strictly religious education and traditionalist upbringing, many who leave their sects have few viable work skills or even command of the English language, and their integration into the broader society is often difficult. The segregated communities are also a comfortable setting for sexual abuse of children, and numerous incidents have been reported. While Hasidic leadership has often been accused of silencing the matter, awareness of it is rising within the sects. Another related phenomenon is the recent rise of Mashpi'im ("influencers"). Once a title for an instructor in Chabad and Breslov only, the institutionalized nature of the established "courts" led many adherents to seek guidance and inspiration from persons who did not declare themselves new leaders, but only Mashpi'im. Technically, they fill the original role of Rebbes in providing for spiritual welfare; yet, they do not usurp the title, and are therefore countenanced.

Литургия

Большинство хасидов используют некоторые вариации нусах-сефарда, сочетание ашкеназской и сефардской литургий, основанное на нововведениях раввина Исаака Лурии. Многие династии имеют свою собственную специфическую адаптацию нусах-сефарда; некоторые, такие как версии Белзерского, Бобоверского и Душинского хасидизма, ближе к нусах-ашкеназу, в то время как другие, такие как версия Мункача, ближе к первоначальному лурианскому. Многие течения считают, что их версия наилучшим образом отражает мистические устремления Лурии. Баал Шем Тов добавил два фрагмента к пятничной службе накануне Шаббата: Псалом 107 перед дневной молитвой и Псалом 23 в конце вечерней службы. Хасиды используют ашкеназское произношение иврита и арамейского в литургических целях, что отражает их восточноевропейское происхождение. Безсловные, эмоциональные мелодии – нигуним – особенно распространены в их службах. Хасиды придают большое значение каване, усердию или намерению, и их службы, как правило, очень продолжительные и повторяющиеся. Некоторые дворы почти отменили традиционные установленные времена для проведения молитв (земанимы), чтобы иметь возможность подготовиться и сосредоточиться. Эта практика, которая до сих пор соблюдается в Хабаде, вызывает споры во многих династиях, которые следуют предписаниям еврейского закона относительно более раннего времени молитвы и воздержания от еды перед ней. Хабад использует разрешение, данное еврейским законом, есть перед молитвой в определенных обстоятельствах и проводить молитву позже, благодаря более длительному периоду предварительного изучения и созерцания. Распространенное изречение, объясняющее это (приписываемое третьему ребе Хабада, раввину Менахему Менделю Шнеерсону I), гласит: «Лучше поесть, чтобы молиться, чем молиться, чтобы поесть», подразумевая, что лучше поесть перед молитвой, если из-за позднего окончания молитвы человек будет голоден и не сможет должным образом сосредоточиться. Еще одно правило – ежедневное погружение мужчин в ритуальную баню (микву) для духовного очищения, которое происходит гораздо чаще, чем принято среди других ортодоксальных евреев.

Мелодия

Хасидизм выработал уникальный акцент на духовности мелодии (Нигуним) как средство достижения божественного единения (Девекут) во время молитвы и общинных собраний. Экстатические, часто безсловные хасидские мелодии раскрыли новые выражения и глубины души в еврейской жизни, нередко заимствуя из народных мотивов окружающей нееврейской культуры, которые адаптировались для возвышения скрытых в них искр божественности, согласно лурианской каббале.

Внешний вид

В хасидском мире можно различить различные группы хасидов по тонким различиям в одежде. Некоторые детали их одежды разделяют нехасидские харедим. Большая часть хасидской одежды исторически была одеждой всех восточноевропейских евреев, испытавшей влияние стиля польско-литовской знати. Кроме того, хасиды приписывают религиозное происхождение определенным предметам хасидской одежды. Хасидские мужчины чаще всего носят темную верхнюю одежду. В будние дни они надевают длинную черную тканевую куртку, называемую рекель, а в еврейские праздники – бекише зайдэне капоте (идиш; буквально, атласный кафтан), аналогичную длинную черную куртку, но из атласной ткани, традиционно шелковой. В помещении до сих пор носят красочные тиш-бекише. Некоторые хасиды носят атласные пальто, известные как режвольке. Большинство хасидов не носят галстуки. В субботу хасидские ребе традиционно надевали белую бекишу. Эта практика постепенно уходит в прошлое. Многие из них носят черную шелковую бекишу, отделанную бархатом, известную как штро кес или саме́т, а в венгерских – с золотой вышивкой. Хасидской одежде приписывают различные символические и религиозные качества, хотя они в основном апокрифичны, а происхождение одежды культурно и исторически обусловлено. Например, длинные пальто считаются образцовыми, штреймель предположительно связан с шаатнезом и согревает, не используя шерсть, а саббатные туфли без шнурков, чтобы не завязывать узел – запрещенное действие. Гартл разделяет нижнюю и верхнюю части тела хасида, символизируя скромность и целомудрие, и по каббалистическим причинам хасиды застегивают одежду справа налево. Хасидские мужчины обычно носят черные шляпы в будние дни, как и почти все харедим сегодня. Различные группы носят разные шляпы: хабадники часто защипывают свои шляпы, формируя треугольник сверху, сатмарцы носят шляпу с открытой тульей и округлыми краями, а многие галицийские и венгерские хасиды – шляпы из саме́та (бархата) или бибера (бобра). Женатые хасиды надевают в субботу различные меховые головные уборы, которые когда-то были распространены среди всех женатых восточноевропейских евреев и до сих пор носятся нехасидскими перушимами в Иерусалиме. Наиболее распространенным является штреймель, который особенно часто встречается среди галицийских и венгерских течений, таких как Сатмар или Белз. Более высокий сподик носят представители польских династий, таких как Гер. Колпик носят неженатые сыновья и внуки многих ребе в субботу. Некоторые ребе надевают его по особым случаям. Существует множество других отличительных предметов одежды, например, геррерские хойзнокн – длинные черные носки, в которые заправляются брюки. Некоторые хасиды из Восточной Галиции носят черные носки с брюками в субботу, в отличие от белых в будние дни, особенно белзерские хасиды. Следуя библейскому запрету брить виски (Левит 19:27), мужчины-члены большинства хасидских групп носят длинные, нестриженые боковые пряди волос, называемые пейо́т (или пейес). Некоторые хасиды сбривают остальные волосы. Не каждая хасидская группа требует длинных пейо́т, и не все евреи с пейо́тами – хасиды, но все хасидские группы не одобряют бритье бороды. Большинство хасидских мальчиков получают свою первую стрижку в торжественной обстановке в возрасте трех лет (только скверские хасиды делают это на второй день рождения своих сыновей). До этого у хасидских мальчиков длинные волосы. Хасидские женщины носят одежду, соответствующую принципам скромности в еврейском законе. Это включает в себя длинные консервативные юбки и рукава ниже локтя, а также закрытые вырезы. Кроме того, женщины носят чулки, чтобы закрыть ноги; в некоторых хасидских группах, таких как Сатмар или Толдот Аарон, чулки должны быть непрозрачными. В соответствии с еврейским законом замужние женщины покрывают волосы, используя шейтель (парик), тихель (головной платок), шпицель, снуд, шляпу или берет. В некоторых хасидских группах, таких как Сатмар, женщины могут носить два головных убора – парик и платок, или парик и шляпу.

Within the Hasidic world, it is possible to distinguish different Hasidic groups by subtle differences in dress. Some details of their dress are shared by non Hasidic Haredim. Much of Hasidic dress was historically the clothing of all Eastern European Jews, influenced by the style of Polish–Lithuanian nobility. Furthermore, Hasidim have attributed religious origins to specific Hasidic items of clothing. Hasidic men most commonly wear dark overclothes. On weekdays, they wear a long, black, cloth jacket called a rekel, and on Jewish Holy Days, the bekishe zaydene kapote (Yiddish; lit., satin caftan), a similarly long, black jacket, but of satin fabric traditionally silk. Indoors, the colorful tish bekishe is still worn. Some Hasidim wear a satin overcoat, known as rezhvolke. Most Hasidim do not wear neckties. On the Sabbath, the Hasidic Rebbes traditionally wore a white bekishe. This practice has fallen into disuse among most. Many of them wear a black silk bekishe that is trimmed with velvet, known as stro kes or samet, and in Hungarian ones, gold embroidered. Various symbolic and religious qualities are attributed to Hasidic dress, though they are mainly apocryphal, and the clothes' origin is cultural and historical. For example, the long overcoats are considered modest, the shtreimel is supposedly related to shaatnez and keeps one warm, without using wool, and Sabbath shoes are laceless in order not to have to tie a knot, a prohibited action. A gartel divides the Hasid's lower parts from his upper parts, implying modesty and chastity, and for kabbalistic reasons, Hasidim button their clothes right over left. Hasidic men customarily wear black hats during the weekdays, as do nearly all Haredi men today. A variety of hats are worn depending on the group: Chabad men often pinch their hats to form a triangle on the top, Satmar men wear an open crown hat with rounded edges, and Samet (velvet) or biber (beaver) hats are worn by many Galician and Hungarian Hasidic men. Married Hasidic men don a variety of fur headdresses on the Sabbath, once common among all wedded Eastern European Jewish males and still worn by non Hasidic Perushim in Jerusalem. The most ubiquitous is the shtreimel, which is seen especially among Galician and Hungarian sects like Satmar or Belz. A taller spodik is donned by Polish dynasties such as Ger. A kolpik is worn by unmarried sons and grandsons of many Rebbes on the Sabbath. Some Rebbes don it on special occasions. There are many other distinct items of clothing. Such are the Gerrer hoyznzokn – long black socks into which the trousers are tucked. Some Hasidic men from Eastern Galicia wear black socks with their breeches on the Sabbath, as opposed to white ones on weekdays, particularly Belzer Hasidim. Following a Biblical commandment not to shave the sides of one's face (Leviticus 19:27), male members of most Hasidic groups wear long, uncut sidelocks called payot (or peyes). Some Hasidic men shave off the rest of their hair. Not every Hasidic group requires long peyos, and not all Jewish men with peyos are Hasidic, but all Hasidic groups discourage the shaving of one's beard. Most Hasidic boys receive their first haircuts ceremonially at the age of three years (only the Skverrer Hasidim do this at their boys' second birthday). Until then, Hasidic boys have long hair. Hasidic women wear clothing adhering to the principles of modest dress in Jewish law. This includes long conservative skirts and sleeves past the elbow, as well as covered necklines. Also, the women wear stockings to cover their legs; in some Hasidic groups, such as Satmar or Toldot Aharon, the stockings must be opaque. In keeping with Jewish law, married women cover their hair, using either a sheitel (wig), a tichel (headscarf), a shpitzel, a snood, a hat, or a beret. In some Hasidic groups, such as Satmar, women may wear two headcoverings – a wig and a scarf, or a wig and a hat.

Семьи

Хасиды, как и многие другие ортодоксальные евреи, обычно создают большие семьи; в среднем в хасидской семье в Соединенных Штатах 8 детей. Это обусловлено стремлением исполнить библейский завет "плодитесь и размножайтесь".

Языки

Большинство хасидов говорят на языке страны своего проживания, но используют идиш в общении между собой, чтобы сохранить свою самобытность и традиции. Поэтому дети до сих пор изучают идиш, и язык, вопреки прогнозам, не исчез. Продолжают издаваться газеты на идиш, и пишутся художественные произведения на идиш, ориентированные преимущественно на женскую аудиторию. В хасидских общинах даже снимают фильмы на идиш. Некоторые хасидские группы, такие как Сатмар и Толдот Ахарон, активно возражают против повседневного использования иврита, который они считают священным языком. Использование иврита для чего-либо, кроме молитвы и изучения Торы, они считают кощунственным, и поэтому идиш является разговорным и общеупотребительным языком для большинства хасидов во всем мире.

Израиль Бен Элиезер

Израиль бен Элиезер (ок. 1698–1760), известный как Баал Шем Тов ("Учитель доброго имени", сокращение: "Бешт"), считается основателем хасидизма. Предположительно родившись к югу от Прута, на северной границе Молдавии, он заслужил репутацию Бааль-Шема, "Властелина имени". Это были обычные народные целители, использовавшие мистицизм, амулеты и заклинания в своей практике. Об Израиле бен Элиезере известно немного достоверного. Хотя он не был ученым, он был достаточно образован, чтобы быть замеченным в бейт-мидраше и жениться на женщине из раввинской элиты – разведенной сестре раввина; в более поздние годы он стал богатым и знаменитым, о чем свидетельствуют современные хроники. Большая часть информации о нем происходит из хасидских агиографических рассказов. Они утверждают, что в юности его узнал один "раби Адам Баал Шем Тов", который доверил ему великие тайны Торы, передаваемые в его знатной семье на протяжении веков; что Бешт позже провел десять лет в Карпатах отшельником, где его посетил библейский пророк Ахия Силонянин, который обучил его еще больше; и что в возрасте тридцати шести лет он получил небесное разрешение явить себя великим каббалистом и чудотворцем. К 1740-м годам подтверждено, что он перебрался в город Меджибиж и стал известным и популярным в Подолии и за ее пределами. Хорошо известно, что он акцентировал внимание на ряде известных каббалистических концепций, в некоторой степени формулируя собственные учения. Бешт подчеркивал имманентность Бога и Его присутствие в материальном мире, и, следовательно, физические действия, такие как прием пищи, оказывают реальное влияние на духовную сферу и могут способствовать скорейшему достижению единения с Божественным (девекут). Он был известен экстатической и сосредоточенной молитвой, чтобы обеспечить каналы для нисхождения Божественного света в земной мир. Бешт подчеркивал важность радости и довольства в служении Богу, а не воздержания и самоистязания, считавшихся необходимыми для благочестивого мистика, а также горячей и энергичной молитвы как средства духовного подъема вместо строгого аскетизма.

Israel ben Eliezer (ca. 1698–1760), known as the Baal Shem Tov ("Master of the Good Name", acronym: "Besht"), is considered the founder of Hasidism. Supposedly born south of the Prut, in the northern frontier of Moldavia, he earned a reputation as a Baal Shem, "Master of the Name". These were common folk healers who employed mysticism, amulets and incantations as their trade. Little is known for certain about Israel ben Eliezer. Though not a scholar, he was sufficiently learned to become notable in the communal hall of study and marry into the rabbinic elite, his wife being the divorced sister of a rabbi; in his later years, he became wealthy and famous, as attested by contemporary chronicles. Apart from that, most information about him is derived from Hasidic hagiographic accounts. These claim that as a boy he was recognized by one "Rabbi Adam Baal Shem Tov" who entrusted him with great secrets of the Torah, passed in his illustrious family for centuries; that the Besht later spent a decade in the Carpathian Mountains as a hermit, where he was visited by the Biblical prophet Ahijah the Shilonite who taught him more; and that at the age of thirty six, he was granted heavenly permission to reveal himself as a great kabbalist and miracle worker. By the 1740s, it is verified that he relocated to the town of Medzhybizh and became recognized and popular in Podolia and beyond. It is well attested that he emphasized several known kabbalistic concepts, formulating his own teachings to some degree. The Besht stressed the immanence of God and His presence in the material world, and that therefore, physical acts, such as eating, have an actual influence on the spiritual sphere and may serve to hasten the achievement of communion with the divine (devekut). He was known to pray ecstatically and with great intention, in order to provide channels for the divine light to flow into the Earthly realm. The Besht stressed the importance of joy and contentment in the worship of God, rather than the abstinence and self mortification deemed essential to becoming a pious mystic, and of fervent and vigorous prayer as a means of spiritual elation instead of severe asceticism,

Таким образом, "Бешт" заложил основу для популярного движения, предлагая массе гораздо менее строгий путь к глубокому религиозному опыту. И все же он оставался наставником небольшой группы избранных, в традиции прежних каббалистов, и никогда не возглавлял широкую публику, как его преемники. Хотя многие последующие деятели указывали на него как на источник вдохновения для полноценной хасидской доктрины, сам Бешт не практиковал ее при жизни.

Консолидация

Израиль бен Элиезер собрал значительное число последователей, привлекая к себе учеников из отдалённых мест. Они происходили преимущественно из элитарной среды, но переняли популистский подход своего наставника. Самым выдающимся из них был раввин Дов Бер Магид (проповедник). После смерти первого он стал его преемником, хотя другие важные ученики, в основном Яков Иосиф из Полонного, не признали его лидерство. Обосновавшись в Межириче, Магид стал значительно развивать рудиментарные идеи Бешта и институционализировать зарождающийся круг в полноценное движение. Бен Элиезер и его ученики использовали очень старый и распространенный эпитет хасидим, "благочестивые"; в последней трети XVIII века возникла четкая дифференциация между этим значением слова и тем, что изначально описывалось как "Новый хасидизм", распространяемым в определенной степени Магидом и особенно его преемниками. Доктрина сформировалась, когда Яков Иосиф, Дов Бер и ученик последнего, раввин Элимелех из Лиженска, написали три основополагающих труда раннего хасидизма, соответственно: *Toldot Ya'akov Yosef* (1780), *Maggid d'varav le Ya'akov* (1781) и *No'am Elimelekh* (1788). Были опубликованы и другие книги. Их новое учение имело множество аспектов. Важность благоговения в молитве подчеркивалась настолько, что многие ждали дольше положенного времени, чтобы должным образом подготовиться; рекомендация Бешта "возвышать и освящать" нечистые мысли, а не просто подавлять их во время службы, была Довом Бером расширена до целого предписания, представляющего молитву как механизм для преобразования мыслей и чувств из изначального в более высокое состояние, подобно раскрытию Сефирот. Но наиболее важным было понятие Цадика – позднее именуемого общим раввинским почетным титулом Адмор (наш господин, учитель и раввин) или разговорным Ребе – Праведника, мистика, способного возвышаться и достигать единения с Божественным, но, в отличие от каббалистов прошлого, не практикующего это тайно, а как лидер масс. Он мог приносить благополучие и руководство от высших Сефирот, и простые люди, не способные достичь такого состояния самостоятельно, достигали его, "прилепляясь" к нему и повинуясь ему. Цадик служил мостом между духовным миром и простыми людьми, а также простым и понятным воплощением эзотерических учений секты, которые по-прежнему оставались недоступны для большинства, как и старинная Каббала. Различные хасидские цадики, в основном ученики Магида, распространились по Восточной Европе, каждый собирая приверженцев среди народа и ученых учеников, которых можно было посвятить в лидеры. "Дворы" Праведников, где они жили и куда их последователи приходили за благословением и советом, стали институциональными центрами хасидизма, служа его филиалами и организационным ядром. Постепенно в них возникли различные обряды, такие как субботний Тиш, или "стол", во время которого Праведники раздавали остатки пищи со своих трапез, считавшиеся благословенными прикосновением тех, кто был наполнен Божественным Светом во время их мистических восхождений. Другим мощным институтом был Штибель – частные молитвенные собрания, открываемые приверженцами в каждом городе, которые служили механизмом вербовки. Штибель отличался от существующих синагог и бейт-мидрашей, предоставляя своим членам большую свободу в выборе времени для молитвы, а также служа местом для отдыха и благотворительности. В сочетании с упрощенным посланием, более привлекательным для простого человека, и отточенной организационной структурой это способствовало экспоненциальному росту рядов хасидов. Вытеснив старую общинную модель и заменив ее менее иерархической структурой и более индивидуально ориентированной религиозностью, хасидизм, по сути, стал первым крупным современным – хотя и не модернистским; его самосознание основывалось на традиционном мировоззрении – еврейским движением. Из первоначальной базы в Подолии и Волыни движение быстро распространилось при жизни Магида и после его смерти в 1772 году. Двадцать или около того главных учеников Дов-Бера принесли его в разные регионы, а их собственные преемники последовали за ними: Аарон из Карлина (I), Менахем Мендель из Витебска и Шнеур Зальман из Ляды были посланниками в бывшую Литву на крайнем севере, в то время как Менахем Нахум Тверский отправился в Чернобыль на востоке, а Леви Ицхак из Бердичева остался поблизости. Элимелех из Лиженска, его брат Зуша из Ханиполя и Исраэль Хопштейн основали секту в самой Польше. Витебск и Авраам Калискер позже возглавили небольшую группу последователей в Османскую Палестину, основав хасидское присутствие в Галилее. Распространение хасидизма также вызвало организованное сопротивление. Раввин Элиягу из Вильно, один из величайших авторитетов поколения и хасид и тайный каббалист старого образца, глубоко подозревал их акцент на мистицизме, а не на изучении Торы, угрозу устоявшемуся общинному авторитету, сходство с саббатианством и другие детали, которые он считал нарушениями. В апреле 1772 года он и старосты Виленской общины начали систематическую кампанию против секты, наложив на них анафему, изгоняя их лидеров и рассылая письма с осуждением движения. Последовала дальнейшая экскоммуникация в Броди и других городах. В 1781 году, во время второго раунда враждебных действий, книги Якова Иосифа были сожжены в Вильно. Еще одной причиной раздора стало то, что хасиды приняли литургию Лурианской молитвы, которую они несколько пересмотрели в соответствии с Нусахом Сфард; первое издание в Восточной Европе было напечатано в 1781 году и получило одобрение антихасидских ученых из Броди, но секта быстро приняла эту, пропитанную Каббалой книгу, и популяризировала ее, сделав своим символом. Их соперники, называемые Миснагдим, "противники" (общее название, которое приобрело самостоятельное значение по мере укрепления хасидизма), вскоре обвинили их в отказе от традиционного Нусаха Ашкеназ. В 1798 году противники обвинили Шнеура Зальмана из Ляды в шпионаже, и он был заключен в тюрьму российским правительством на два месяца. Были напечатаны язвительные полемики и объявлены анафемы по всему региону. Но смерть Элиягу в 1797 году лишила Миснагдим их могущественного лидера. В 1804 году Александр I разрешил независимым молитвенным группам действовать, что стало основным каналом распространения движения из города в город. Неудача в искоренении хасидизма, который приобрел четкую самоидентификацию в борьбе и значительно расширился в ее ходе, убедила его противников принять более пассивный метод сопротивления, как это делал Хаим из Воложина. Растущий консерватизм нового движения – которое в некоторых случаях приближалось к каббалистической антиномической фразеологии, как и саббатианцы, но так и не перешло черту и оставалось полностью соблюдающим заповеди – и появление общих врагов постепенно привели к сближению, и к второй половине XIX века обе стороны в основном считали друг друга легитимными. На рубеже веков появилось несколько выдающихся новых цадиков четвертого поколения. После смерти Элимелеха в разделенной Польше его место в Галиче, принадлежавшей Габсбургам, занял Менахем Мендель из Риманова, который был глубоко враждебен модернизации, которую австрийские правители пытались навязать традиционному еврейскому обществу (хотя тот же процесс также позволил его секте процветать, поскольку общинный авторитет был серьезно ослаблен). Раввин Риманова предвосхитил союз, который хасиды заключат с наиболее консервативными элементами еврейской общественности. В Центральной Польше новым лидером был Яков Ицхак Горовиц, "Видящий из Люблина", который был особенно популярен и привлекал простых людей чудотворством и небольшими духовными требованиями. Старший ученик Видящего, Яков Ицхак Рабинович, "Святой еврей" из Пшисухи, постепенно отверг подход своего наставника как чрезмерно вульгарный и принял более эстетичный и ученый подход, практически без теургии для масс. "Святой еврей"...

Israel ben Eliezer gathered a considerable following, drawing to himself disciples from far away. They were largely of elitist background, yet adopted the populist approach of their master. The most prominent was Rabbi Dov Ber the Maggid (preacher). He succeeded the former upon his death, though other important acolytes, mainly Jacob Joseph of Polonne, did not accept his leadership. Establishing himself in Mezhirichi, the Maggid turned to greatly elaborate the Besht's rudimentary ideas and institutionalize the nascent circle into an actual movement. Ben Eliezer and his acolytes used the very old and common epithet Hasidim, "pious"; in the latter third of the 18th century, a clear differentiation arose between that sense of the word and what was at first described as "New Hasidism", propagated to a degree by the Maggid and especially his successors. Doctrine coalesced as Jacob Joseph, Dov Ber, and the latter's disciple, Rabbi Elimelech of Lizhensk, composed the three magna opera of early Hasidism, respectively: the 1780 Toldot Ya'akov Yosef, the 1781 Maggid d'varav le Ya'akov, and the 1788 No'am Elimelekh. Other books were also published. Their new teaching had many aspects. The importance of devotion in prayer was stressed to such degree that many waited beyond the prescribed time to properly prepare; the Besht's recommendation to "elevate and sanctify" impure thoughts, rather than simply repress them during the service, was expanded by Dov Ber into an entire precept, depicting prayer as a mechanism to transform thoughts and feelings from a primal to a higher state in a manner parallel to the unfolding of the Sephirot. But the most important was the notion of the Tzaddiq – later designated by the general rabbinic honorific Admor (our master, teacher, and rabbi) or by the colloquial Rebbe – the Righteous One, the mystic who was able to elate and achieve communion with the divine, but, unlike kabbalists past, did not practice it in secret, but as leader of the masses. He was able to bring down prosperity and guidance from the higher Sephirot, and the common people who could not attain such a state themselves would achieve it by "clinging" to and obeying him. The Tzaddiq served as a bridge between the spiritual realm and the ordinary folk, as well as a simple, understandable embodiment of the esoteric teachings of the sect, which were still beyond the reach of most just as old style Kabbalah before. The various Hasidic Tzaddiqim, mainly the Maggid's disciples, spread across Eastern Europe with each gathering adherents among the people and learned acolytes who could be initiated as leaders. The Righteous' "courts" in which they resided, attended by their followers to receive blessing and council, became the institutional centers of Hasidism, serving as its branches and organizational core. Slowly, various rites emerged in them, like the Sabbath Tisch or "table", in which the Righteous would hand out food scraps from their meals, considered blessed by the touch of ones imbued with godly Light during their mystical ascensions. Another potent institution was the Shtibel, the private prayer gatherings opened by adherents in every town which served as a recruiting mechanism. The Shtibel differed from the established synagogues and study halls, allowing their members greater freedom to worship when they pleased, and also serving recreational and welfare purposes. Combined with its simplified message, more appealing to the common man, its honed organizational framework accounted for the exponential growth of Hasidic ranks. Having ousted the old communal model, and replaced it with a less hierarchical structure and more individually oriented religiosity, Hasidism was, in fact, the first great modern – albeit not modernist; its self understanding was grounded in a traditional mindset – Jewish movement. From its original base in Podolia and Volhynia, the movement was rapidly disseminated during the Maggid's lifetime, and after his 1772 death. Twenty or so of Dov Ber's prime disciples each brought it to a different region, and their own successors followed: Aharon of Karlin (I), Menachem Mendel of Vitebsk, and Shneur Zalman of Liadi were the emissaries to the former Lithuania in the far north, while Menachem Nachum Twersky headed to Chernobyl in the east, and Levi Yitzchok of Berditchev remained nearby. Elimelech of Lizhensk, his brother Zusha of Hanipol, and Yisroel Hopsztajn established the sect in Poland proper. Vitebsk and Abraham Kalisker later led a small group of followers to Ottoman Palestine, establishing a Hasidic presence in the Galilee. The spread of Hasidism also incurred organized opposition. Rabbi Elijah of Vilnius, one of the greatest authorities of the generation and a hasid and secret kabbalist of the old style, was deeply suspicious of their emphasis on mysticism, rather than mundane Torah study, threat to established communal authority, resemblance to the Sabbatean movement, and other details he considered infractions. In April 1772, he and the Vilnius community wardens launched a systematic campaign against the sect, placing an anathema upon them, banishing their leaders, and sending letters denouncing the movement. Further excommunication followed in Brody and other cities. In 1781, during a second round of hostilities, the books of Jacob Joseph were burned in Vilnius. Another cause for strife emerged when the Hasidim adopted the Lurianic prayer rite, which they revised somewhat to Nusach Sefard; the first edition in Eastern Europe was printed in 1781 and received approbation from the anti Hasidic scholars of Brody, but the sect quickly embraced the Kabbalah infused tome and popularized it, making it their symbol. Their rivals, named Misnagdim, "opponents" (a generic term which acquired an independent meaning as Hasidism grew stronger), soon accused them of abandoning the traditional Nusach Ashkenaz. In 1798, Opponents made accusations of espionage against Shneur Zalman of Liadi, and he was imprisoned by the Russian government for two months. Excoriatory polemics were printed and anathemas declared in the entire region. But Elijah's death in 1797 denied the Misnagdim their powerful leader. In 1804, Alexander I of Russia allowed independent prayer groups to operate, the chief vessel through which the movement spread from town to town. The failure to eradicate Hasidism, which acquired a clear self identity in the struggle and greatly expanded throughout it, convinced its adversaries to adopt a more passive method of resistance, as exemplified by Chaim of Volozhin. The growing conservatism of the new movement – which at some occasions drew close to Kabbalah based antinomian phraseology, as did the Sabbateans, but never crossed the threshold and remained thoroughly observant – and the rise of common enemies slowly brought a rapprochement, and by the second half of the 19th century, both sides basically considered each other legitimate. The turn of the century saw several prominent new, fourth generation tzaddiqim. Upon Elimelech's death in the now partitioned Poland, his place in Habsburg Galicia was assumed by Menachem Mendel of Rimanov, who was deeply hostile to the modernization the Austrian rulers attempted to force on the traditional Jewish society (though this same process also allowed his sect to flourish, as communal authority was severely weakened). The rabbi of Rimanov hearkened the alliance the Hasidim would form with the most conservative elements of the Jewish public. In Central Poland, the new leader was Jacob Isaac Horowiz, the "Seer of Lublin", who was of a particularly populist bent and appealed to the common folk with miracle working and little strenuous spiritual demands. The Seer's senior acolyte, Jacob Isaac Rabinovitz, the "Holy Jew" of Przysucha, gradually dismissed his mentor's approach as overly vulgar, and adopted a more aesthetic and scholarly approach, virtually without theurgy to the masses. The Holy Jew's "Przysucha School" was continued by his successor Simcha Bunim, and especially the reclusive, morose Menachem Mendel of Kotzk. The most controversial fourth generation tzaddiq was the Podolia based Nachman of Breslov, who denounced his peers for becoming too institutionalized, much like the old establishment their predecessors challenged decades before, and espoused an anti rationalist, pessimistic spiritual teaching, very different from the prevalent stress on joy.