Введение

Александр Александрович Зиновьев (русский: Алекса́ндр Алекса́ндрович Зино́вьев; 29 октября 1922 – 10 мая 2006) – советский философ, писатель, социолог и журналист. Выходец из бедной крестьянской семьи, участник Второй мировой войны, Александр Зиновьев в 1950-х и 1960-х годах был одним из символов возрождения философской мысли в Советском Союзе. После публикации на Западе книги, вызвавшей широкий резонанс, "Зияющие высоты", принесшей Зиновьеву мировую известность, в 1978 году он был изгнан из страны и лишён советского гражданства. В 1999 году он вернулся в Россию. Творческое наследие Зиновьева включает около 40 книг, охватывающих различные области знания: социологию, социальную философию, математическую логику, этику, политическую мысль. Большинство его работ сложно отнести к какому-либо направлению или ограничить рамками, в том числе академическими. Получив известность в 1960-х годах как исследователь неклассической логики, в эмиграции Зиновьев был вынужден стать профессиональным писателем, считая себя прежде всего социологом. Работы в оригинальном жанре «социологического романа» принесли Зиновьеву международное признание. Его часто характеризуют как независимого русского мыслителя, одного из величайших, самых оригинальных и противоречивых представителей русской социальной мысли второй половины XX века. Будучи антисталинистом в юности, Зиновьев на протяжении всей жизни придерживался твердых взглядов на общество, критикуя сначала советскую систему, затем российскую политическую систему и западный мир, а в конце жизни – процессы глобализации. Мировоззрение Зиновьева отличалось трагичностью и пессимизмом. Как на Западе, так и в России, его нонконформистские взгляды подвергались резкой критике.

Детство и юность

Александр Александрович Зиновьев родился в деревне Пахтино Чухломского района Костромской области в Российской Советской Федеративной Социалистической Республике (ныне Чухломский район Костромской области). Он был шестым ребенком Александра Яковлевича Зиновьева, рабочего, и Аполлинарии Васильевны (урождённой Смирновой). Предки Зиновьева, впервые упомянутые в документах середины XVIII века, были государственными крестьянами. Отец Зиновьева большую часть времени работал в Москве, живя в сельской местности. Это дало ему московскую прописку, что, вероятно, спасло его семью от репрессий во время раскулачивания. До революции Александр Яковлевич был художником, который украшал церкви и рисовал иконы, позже расширив свою деятельность на отделочные работы и штамповку. Зиновьев несколько презрительно отзывался о профессии отца, называя её "живописью". Александр Яковлевич живо интересовался искусством. Он снабжал своих детей художественными материалами, иллюстрированными журналами и книгами. Мать Зиновьева происходила из зажиточной семьи, владевшей недвижимостью в Санкт-Петербурге. Зиновьевы, чей дом стоял в центре деревни, пользовались уважением в округе и часто принимали гостей. Биографы подчеркивают роль матери в формировании личности Александра: Зиновьев с любовью и уважением вспоминал её житейскую мудрость и религиозные убеждения, которые определяли правила поведения в доме. Как отмечали биографы, в юности Зиновьева охватило стремление "строить новый мир" и вера в "светлое будущее", его увлекали мечты о социальной справедливости, идеи равенства и коллективизма, материального аскетизма; его кумирами были Спартак, Робеспьер, декабристы и народники. Как писал Константин Крылов, эти идеи соответствовали его личному опыту: Зиновьев вспоминал, что "он был нищим среди нищих", подчеркивая, что коммунистическая утопия была идеей нищих. С одной стороны, социально-культурные и экономические изменения, произошедшие в 1930-е годы, способствовали оптимизму; с другой стороны, Александр заметил растущее неравенство, увидел, как живут семьи партийных и государственных чиновников; обратил внимание на то, что в продвижении по социальной лестнице наиболее успешными оказывались активисты, демагоги, пустословы и мошенники; наблюдал дискриминацию крестьян по сравнению с рабочим классом, деградацию деревни и формирование нового "крепостного права" в колхозах, свидетелем чего он стал, приезжая на каникулы в Пахтино. Среди его сокурсников были впоследствии известные философы Арсений Гулыга, Игорь Нарский, Дмитрий Горский и Павел Копнин. Атмосфера в институте, кузнице "борцов идеологического фронта", была напряжённой. Зиновьеву постоянно не хватало средств, скудной стипендии едва хватало, отец перестал ему помогать. Как пишет Павел Фокин, Зиновьев находился в состоянии физического и нервного истощения. В поисках ответа на вопрос, почему провозглашенные светлые идеалы коммунизма противоречили действительности, Зиновьев задумался о фигуре Сталина: "Вождь народов" стал причиной искажения коммунистических идеалов. Константин Крылов отметил, что искренность и отсутствие героизации в описаниях событий свидетельствуют об их достоверности. Зиновьев провел большую часть войны в Ульяновской авиационной школе. Первоначально он служил в Приморском крае в составе кавалерийской дивизии. Весной 1941 года войска были переброшены на запад, и он был зачислен танкистом-пулемётчиком в танковый полк. Накануне 22 июня передовое подразделение было направлено в летную школу в Орше, которая вскоре была эвакуирована в Горький, а в начале 1942 года – в Ульяновскую военную авиационную школу пилотов. В авиационной школе Зиновьев провёл почти три года, в основном в резерве. Он научился летать на биплане, а затем – на Ил-2. В Ульяновске у него родился сын, которого назвали Валерием (1944). Он окончил авиационную школу в конце 1944 года и получил звание "младшего лейтенанта". Как вспоминал Александр Пятигорский, Зиновьев "ничего не боялся"; он был одним из немногих, кто продолжал общаться с Карлом Кантором в разгар борьбы с космополитизмом, демонстративно отпуская "антисемитские" шутки о своём друге. Георгий Щедровицкий вспоминал, что Зиновьев ненавидел советский социализм, в котором социалистические принципы накладывались на архаичные социальные структуры (массовый принудительный труд и лагеря), но который соответствовал национальному характеру и культурным традициям. Пессимизм усиливался тем, что социализм рассматривался как неизбечное и безальтернативное будущее человечества. В будущем обществе Зиновьев не видел себе места, поскольку не считал себя принадлежащим к какому-либо классу и верил, что выжил чудом. Константин Крылов, комментируя воспоминания Щедровицкого, отнёс Зиновьева к жертвам русской революции и противопоставил его в этом смысле Щедровицкому, который признавал, что его личные перспективы были более оптимистичными благодаря социальному положению. В сентябре 1954 года оппозиция "стариков" была уравновешена поддержкой министра культуры академика Георгия Александрова, которую ему удалось получить через Карла Кантора. Противниками были Теодор Ойзерман и Павел Копнин, аспиранты Мамардашвили и Грушин, а также Щедровицкий поддерживали защиту диссертации Зиновьева. Текст диссертации впоследствии распространялся в многочисленных самиздатских перепечатках и был опубликован только в 2002 году. Перепетии этих событий Зиновьев гротескно описал в романе "Накануне рая". Были опубликованы учебники, сборники, коллективные монографии и проводились методические семинары.

Диссидент Зиновьев. "Зайкающие высоты"

В научной и преподавательской деятельности Зиновьев открыто игнорировал официальную идеологию, в конце 1960-х его положение в научном сообществе ухудшилось. Как пишет Павел Фокин, он отказался от предложения вице-президента Академии наук СССР Петра Федосеева написать статью "марксистско-ленинского" толка для журнала "Коммунист", хотя ему обещали собственный отдел и избрание в члены-корреспонденты. Ученый находился в конфликте с представителями "либерального" крыла советской интеллигенции, и, как считают биографы, их отношение к Зиновьеву было хуже, чем у ортодоксальных коммунистов. В "либеральном" составе редакции журнала "Проблемы философии" (Мераб Мамардашвили, Бонифати Кедров, Теодор Ойзерман, Юрий Замошкин, Владислав Келле) заняли крайне резкую позицию по качеству рецензируемых работ, возмутившись на авторов рейдом на Леонида Брежнева; Зиновьев отмечал неприятие " " к текстам, которые не могли быть подвергнуты критике. После приостановки публикаций Зиновьев покинул редакционную коллегию. Осенью 1968 года был уволен с должности заведующего кафедрой логики Московского государственного университета. Открыто дружил с известным диссидентом Александром Есениным-Волпиным, приглашая его на семинары по логике, и с Эрнстом Неизвестным, которого часто посещал. Продолжил научную деятельность, готовя аспирантов. В 1973 году он не был переизбран в академический совет института, год спустя ему не разрешили выступить на Всесоюзном симпозиуме по теории логического вывода; ему не разрешали выезжать за границу, в частности, в Финляндию и Канаду; возникли проблемы с его аспирантами. В то же время Зиновьев был избран иностранным членом Финской академии наук (1974) после визита в Советский Союз известного финского логика Георга фон Райта. Зиновьев гордился этим фактом, финская логика имела высокий научный авторитет. Зиновьева называли наследником сатирической традиции – от Аристофана и Апулея через Франсуа Рабле и Джонатана Свифта до Салтыкова-Щедрина, Анатоля Франса, Франца Кафки и Джорджа Оруэлла. Среди диссидентов реакция была более разнородной, были и негативные мнения, например, у Андрея Сахарова, который назвал книгу декадентской, или у Александра Солженицына. В Советском Союзе книга сразу же была объявлена антисоветской, её чтение приравнивалось к антисоветской деятельности; "Зияющие высоты" активно распространялись в самиздате. Как вспоминал Лев Митрохин, несмотря на недостатки, книга произвела сильное впечатление "авторской находчивостью, образностью, точностью социальной диагностики и жестоким черным юмором". Многие интеллектуалы, например, высмеивали в романе Мамардашвили, считали книгу клеветой или даже доносом. Обсуждал "антисоветские действия", давал "клеветническую информацию" корреспондентам капиталистических стран, чтобы "привлечь внимание к своей персоне". Зиновьев продолжал писать, вскоре закончив рассказ "Записки ночного сторожа", роман "В канун рая" и роман "Светлое будущее", изданный в Швейцарии в начале 1978 года. В первой половине 1980-х годов Зиновьев вел активную общественную деятельность, пользовался большой популярностью в СМИ, особенно во Франции, Германии и Италии. Он был почти главным ньюзмейкером русской эмиграции. Издания его книг в разных странах выходили ежеквартально, Зиновьев участвовал в презентациях, посещал различные конгрессы и симпозиумы, где давал доклады, участвовал в беседах, давал интервью. Зиновьев старался избегать эмигрантского сообщества, тесные отношения были сформированы только с Владимиром Максимовым; европейские интеллектуалы дружили с Фридрихом Дюрренматтом. Языковой барьер также был проблемой. Зиновьев овладел профессиональным словарным запасом, но в целом не знал немецкого хорошо, говорил в основном по-английски. Выражением одиночества стала картина "Автопортрет", по словам Павла Фокина, образ страдания, боли, истины и безнадежности. В эссе "Почему я никогда не вернусь в Советский Союз" (1984) ностальгия и желание вернуться в Россию сочетались с осознанием того, что "некуда возвращаться, нет необходимости возвращаться, нет никого, кто мог бы вернуться"; в 1988 году в интервью Радио Свобода он заявил, что считает эмиграцию наказанием, и его принципом было "всегда писать правду и только правду". Он отрицал возможность успеха российских реформ, полагая, что они приведут только к катастрофе. В то же время он назвал Сталина единственным великим политиком в истории России, что, как отмечает Константин Крылов, было вовсе не похвалой, а шокировало публику. В 2000 году издательство "Центрполиграф" опубликовало 5 томов собрания сочинений; режиссер Виктор Васильев снял документальный фильм "Я – суверенное государство", который не был выпущен на экраны. В 2002 году, к юбилею Зиновьева, под эгидой философского факультета МГУ была издана антология "Феномен Зиновьева". Его последним романом была "Русская трагедия" (2002). Он придерживался радикальной риторики, отмечая безразличие и оппортунизм большинства населения; и придавал значение любому протесту и сопротивлению, выступая, например, в поддержку Эдуарда Лимонова. Он увлекся антинаучной теорией Анатолия Фоменко и написал предисловие к его книге. "Новая хронология" созвучна была мыслям Зиновьева о современной фальсификации советской истории, он был впечатлен её смелостью и оригинальностью. В 2016 году, накануне 95-летия Зиновьева, в его честь был назван новый вид бабочек – "Крылатка Зиновьева" (Alucita zinovievi).

Философская мысль

В "Новом философском словаре" выделяются три периода в творчестве Зиновьева. Первый, "академический" период (1957–1977) – от первых публикаций научных работ до публикации "Yawning Heights" и изгнания из Советского Союза: работы по логике и методологии науки. Второй период (1978–1985) был посвящен изучению, описанию и критике "реального коммунизма" в различных жанрах: журналистике, социальной сатире и социологическом эссе. Третий период, начавшийся после перестройки, характеризовался критикой распада советской системы и критикой современного западного общества. Британский ученый Майкл Кирквуд выделил первый период (1960–1972), антикоммунистический период "социологических романов" (1976–1986), период постепенного перехода от антикоммунизма к критике Запада в период правления Горбачева и Ельцина (1986–1991) и постсоветский период анализа современной России, критики Запада и глобализации (1991–2006).

Логика

В 1950-х годах Зиновьев изложил общие принципы программы "значимой логики". Формально, находясь в рамках советской "диалектической логики", он ограничил применимость анализа "Капитала" Маркса к особому виду объектов (исторических или социальных), которые являются "органическим целым" со сложной функциональной структурой. В его версии диалектика оказалась "методом изучения сложных систем эмпирических отношений". Существенная логика претендовала на выражение как лингвистического аспекта (формальной логики), так и логического онтологического, а также процедурного; рассматривала мышление как историческую деятельность; утверждала статус логики как эмпирической науки, материалом которой являются научные тексты, а предметом – техники мышления; рассматривала инструментальную функцию логики для научного мышления. В 1959 году Зиновьев считал свою концепцию противоречивой, сделав выбор в пользу математической логики. В монографии "Философские проблемы многозначной логики" (1960) Зиновьев рассмотрел почти все многозначные логические системы, проанализировал место, основные результаты и применимость многозначной логики в логике и методологии науки. В последующих работах он разработал свою собственную концепцию логики, которую он назвал "сложной логикой". Проблема логики, по словам Зиновьева, заключалась не в формальном математическом исчислении, а в разработке "методов рассуждения, доказательств, методов научного познания". Зиновьев пытался, во-первых, преодолеть классические и интуиционистские версии логики и, во-вторых, расширить область логических исследований на основе методологии эмпирических наук. Предметом логики является язык, он не открывает, а изобретает конкретные правила языка – логические правила – и вводит их в языковую практику как искусственные средства систематизации. Зиновьев настаивал на универсальности логики, утверждая независимость логических правил от эмпирических областей их применения. В более популярной форме его концепция, включающая обсуждение методологии физики, была представлена в работах "Логика науки" и "Логическая физика". Зиновьев, исходя из тезиса об универсальности логики, критиковал точку зрения, что для микромира необходима особая или квантовая логика, отличная от методологического формализма макромира. По его мнению, многие проблемы в философии физики или онтологии были терминологическими и не были связаны с физикой как таковой, например, проблема обратимости времени. В анализе Зиновьева многие из утверждений, традиционно понимаемых как физические и эмпирические гипотезы, рассматривались как неявные следствия определений терминов; по крайней мере, эти утверждения могут быть представлены без противоречия или эмпирического опровержения. Примером может служить фраза "физическое тело не может быть в разных местах одновременно". В отличие от антисоветской диссидентской литературы, разоблачающей действия отдельных лиц (Ленина, Сталина и т. д.) или "партии" или "бюрократии", основанной на дихотомии "власти" и "народа", Зиновьев описывает общество на уровне микросоциологии, его работы перекликаются с "ироническим социологическим трактатом" – законами Паркинсона и Мерфи. Жанр Зиновьева понимался как мениппея в терминах Михаила Бахтина (Петр Вейл и Александр Генис), социологический трактат, даже учебник, аналог средневековой "Суммы знаний" (Максим Кантор), пародия на научный трактат (Дмитрий Быков). Как считает Павел Фокин, социологический роман ближе к литературе, чем к науке, потому что он использует образы. Фрагментарный стиль письма, разбивающий повествование на лаконичные фразы и короткие абзацы, приближает Зиновьева к Василию Розанову, однако язык Зиновьева гораздо более бесхудожественный, он лишен утонченности Свифта или Салтыкова-Щедрина. Максим Кантор считает, что основой стиля Зиновьева был язык народных сказок, необычная смесь Михаила Зощенко и Александра Герцена. Ярость зиновьевского языка направлена на прорыв к истине через ложь и лицемерие установленных правил, по аналогии с чудом "избавления от беды" в народной сказке. Ключевым философским устройством (или методом) Зиновьева был подробный логический анализ конкретного содержания, извлеченного из оригинальной абстрактной предпосылки. Абстракции, такие как коммунизм или демократия, не являются обобщенным представлением, а неполным, односторонним знанием о предмете. Неполные знания, как правило, идеологические, возникают через хаотичное усвоение идей или образов, в которых человек принимает связь между собой и объектом (свои ощущения или переживания) за свойства объекта. Метод Зиновьева позволял деконструировать практически любые общие утверждения и использовался в них прежде всего для разрушения идеологии, изначально в анализе советского общества, затем постсоветского и западного, которые в "Светлом Будущем" были связаны с принципом индивидуального сопротивления. По мнению Константина Крылова, ранний Зиновьев видел два возможных регулятора, ограничивающих "элемент общинности" – экономику (экономическую конкуренцию) и духовность. В реальном коммунизме оба ограничения были сняты, и естественная тенденция к эгоистичному поведению, присущая всем обществам и, в конечном счете, человеческой природе, была реализована. Советская социальная система не вытекала из национальных особенностей и не была навязана сверху, но, наоборот, была примером демократии "снизу", предполагала соучастие управляемых: "Ибанийская система власти – продукт доброй воли населения" ("Зевота Высот"). Homo Sovieticus – это "человек такой, какой он есть". Естественность или нормальность общинных отношений аналогична классической социальной мысли – идеям Макиавелли, Бернара де Мандевиля, Томаса Гоббса. Доминирование общинности возносит на вершину социальной иерархии посредственностей и заурядность ("ложных идолов"), цепляющихся за власть и чувствующих себя в ней естественно (например, Сталин), действительно талантливые люди испытывают коллективную зависть и ненависть. Быть талантливым карьеристом означает быть выдающейся посредственностью. Периодическая ритуальная ссылка и наказание внешних врагов ("отступников") в ходе массовых травль демонстрируют сплоченность социальных ячеек и воспроизводят механизмы подчинения, эти коллективные действия снимают психологическое бремя индивидуальной ответственности. Как отметил Олег Хархордин, жесткий контроль со стороны высших властей, а также тотальная прозрачность внутренней жизни коллектива, взаимный контроль и насилие защищают ячейки от вырождения в мафию или банду, что произошло бы, если бы им была предоставлена свобода самоорганизации. Ячеечная структура не оставляет места для закона и политики: нет партий или политической конкуренции, а также политической власти. Как писал Владимир Берелович, Зиновьев последовательно сводит политическое к власти, власть – к государственному аппарату, аппарат – к обществу. Государство – это не политический институт, а размытый в социальной среде, его единственная функция – воспроизводство социальных отношений. Поскольку в реальном коммунизме нет социальных классов или групп интересов, правящая каста не является социальным слоем или институтом. Коммунистическое руководство – это "специфическая группа" из нескольких индивидов. На макроуровне власть превращается в диктатуру, но верховная власть беспомощна в своем желании контролировать все.

Человеник, западный подход и суперобщество

В 1990-х годах Зиновьев обратился к изучению западного общества – "вестернизма" и современных тенденций социальной эволюции человечества. Систематическое изложение социологической теории представлено в монографиях "На пути к суперобществу" и "Логическая социология". В полемике с марксистскими и постиндустриальными подходами Зиновьев, исходя из принципа антиисторизма, рассматривал человеческие объединения не с точки зрения их прогрессивности – уровня развития науки, техники, экономики и т.д., а в зависимости от типа социальной организации и их соответствия "человеческому материалу". Человеческий материал – это сочетание характерных черт народа, неравномерно распределенных среди его отдельных представителей; тип социальной организации и конкретный человеческий материал тесно взаимосвязаны. Советское общество Зиновьев считал первым обществом, полностью подчиненным идеологии. Она проявлялась не только в официальной доктрине, но прежде всего в повседневной деятельности, превращая людей в активных участников идеологических представлений (Майкл Кирквуд). Вера в идеологию не обязательна, она принимается на основе рационального расчета (Клод Шваб). Идеология сводит человека к функции, социальная мораль превращается в псевдомораль или ложную мораль, в полностью конформистском коммунистическом обществе отсутствует доверие. В "Зияющих высотах" большинство общества состоит из лицемеров, циников и прислужников, из которых формируется "новый человек", сконструированный идеологией, – "нормальный индивид", лишенный всего человеческого (совести, индивидуальности и т.д.). Этика Зиновьева характеризуется простотой и безусловностью (Кант и Альберт Швейцер), несмотря на хрупкость, слабость и сложность ее реализации; ответственностью (Антуан де Сент-Экзюпери) – этика основывается на ответственном индивидуальном суждении.

Восприятие на Западе

Зиновьев прославился прежде всего как автор "Зивущих высот", писатель-диссидент, став, вероятно, самым известным представителем третьей волны эмиграции после Александра Солженицына. Интерес к Зиновьеву выразил коллективный сборник "Александр Зиновьев: писатель и мыслитель" (1988). Комментаторы Филипп Хансон и Майкл Кирквуд отметили, что формат интервью, в котором Зиновьев обычно выступал, упрощал и преувеличивал его идеи, усугубляя негативное отношение в англоязычном мире. Его социальный детерминизм и идолопоклонство перед социологией исключали возможность свободного действия или сопротивления. Отсюда критическое отношение Зиновьева к диссидентам, к их позиции "личного подвига". Зиновьева обвинили в том, что он оправдывал Сталина и коллективизацию под видом объективности. Я сразу почувствовал в Зиновьеве интеллектуала, склонного к парадоксам, который стремится опровергнуть все сложившиеся мнения и считает себя способным показать, что это фрагментированное, атомизированное общество в конечном счете хочет лишь сохранить систему, гарантирующую преимущества инертности и коррупции. Я никогда не соглашался с его интерпретацией. События опровергают это. По словам Филиппа Хансона, поворот покойного Зиновьева к критике Запада напоминает эволюцию Герцена и Солженицына, которые, как и Николай Бердяев, сохранили глубокую привязанность к России. В отличие от Бердяева и Солженицына, Зиновьев руководствовался коммунизмом, рациональностью и обществом, объединившим философию, логику, социологию, этику, литературу в целостном мировоззрении. Его работы, особенно позднего периода, часто характеризуются как философская или социологическая журналистика. Философ Вадим Межуев отметил крайнюю сложность и противоречивость взглядов Зиновьева, широту его парадоксальной мысли. Написав, возможно, "худшую сатиру на советскую систему", он затем назвал советский период лучшим в истории России, лучшим, что Россия смогла создать. Фигура Зиновьева трагична, он отличался пессимизмом и, вероятно, крайне "трагическим взглядом на историю". Он не без оснований отвергал западное общество ("вестернизм"), но воспринимал Россию двусмысленно, сочетая любовь к России с желанием понять ее научным путем. Однако Зиновьев не был апологетом настоящего коммунизма и вовсе не считал его идеалом. Наконец, его видение мира было глубоко личным, созданным "из себя" – многие из его книг не содержали сносок. Поэтому, заключает Межуев, Зиновьеву трудно сравниться с кем-либо, понять, от кого он унаследовал, в том числе и в русской мысли. Русский американский философ и социолог Олег Хархордин считал "Коммунизм как реальность" лучшим введением в социологию советской жизни, отметив исключительную "ясность и силу" концептуализации Зиновьевым неформальной деятельности. Хархордин увидел близость своей модели к анализу традиционных сообществ Пьера Бурдье и нашел преимущества в модели Зиновьева. По другой точке зрения (Андрей Фурсов), бескомпромиссная и полемическая позиция Зиновьева основывалась на "правде – правде народа, истории, поколения", что в русской традиции приближало мыслителя к Аввакуму. Если Фурсов называл Зиновьева "великим контрреалистом", то Максим Кантор считал, что мыслитель был "великим афирматором", мечтавшим об эпосе утопии, преодолевающей традицию, о целостном, свободном от лжи человеческом существовании. По словам Константина Крылова, Зиновьев воспринимал себя как одинокого "борца", действующего в соответствии с ситуацией и считающего свою деятельность полезной службой обществу, отвергнутому им. Зиновьев был охарактеризован Дмитрием Быковым как человек с "клиническим полным отсутствием страха", конфликтным эгоцентриком и нонконформистом. С точки зрения Максима Кантора, Зиновьев был диссидентом дважды: он выступал против социалистической системы, затем – против того, что пришло на ее место. Он критиковал Россию, затем Запад. Зиновьев боролся не с социализмом – а с социальным злом, не за западную цивилизацию – а за гуманизм, не за прогресс – а за правду. Точнее: он защищал конкретный гуманизм – и это в то время, когда абстрактный гуманизм стал общественным паролем. Зиновьев ненавидел абстракцию: если хочешь делать добро – делай сейчас. Зиновьев займет место в истории рядом с Чадаевым, Герценом, Чернышевским. Он задавал вопросы их масштаба, страдал от той же боли.