Введение
Поэма Томаса Грея 1751 года «Элегия, написанная на сельском кладбище» – это стихотворение Томаса Грея, завершенное в 1750 году и впервые опубликованное в 1751 году. Истоки поэмы неизвестны, но она была частично вдохновлена размышлениями Грея после смерти поэта Ричарда Уэста в 1742 году. Первоначально названная «Стансы, написанные на сельском церковном дворе», поэма была завершена, когда Грей жил недалеко от церкви Святого Джайлса в Стоук-Погос. Она была отправлена его другу Горацию Уолполу, который популяризировал поэму в лондонских литературных кругах. Грей в конечном итоге был вынужден опубликовать произведение 15 февраля 1751 года, чтобы опередить журнал, планировавший напечатать нелицензированную копию стихотворения. Поэма называется элегией, но не соответствует ее форме; она использует стиль, близкий к стилю современных од, но воплощает в себе размышления о смерти и памяти о ней после смерти. В поэме утверждается, что память может быть как благом, так и злом, и рассказчик находит утешение в созерцании жизни неприметных сельских жителей, похороненных на церковном кладбище. Две версии поэмы – «Стансы» и «Элегия» – по-разному подходят к теме смерти; первая содержит стоическое отношение к смерти, но окончательная версия включает эпитафию, призванную подавить страх рассказчика перед смертью. «Элегия» быстро приобрела популярность. Она была многократно издана в различных форматах, переведена на многие языки и получила высокую оценку критиков, даже после того как другие стихотворения Грея утратили популярность. Однако, хотя многие продолжают восхвалять ее язык и универсальность, некоторые считают, что концовка неубедительна, поскольку не разрешает вопросы, поднятые в стихотворении, таким образом, чтобы помочь тем незаметным бедным сельским жителям, которые составляют его центральный образ.
Elegy Written in a Country Churchyard is a poem by Thomas Gray, completed in 1750 and first published in 1751. The poem's origins are unknown, but it was partly inspired by Gray's thoughts following the death of the poet Richard West in 1742. Originally titled Stanzas Wrote in a Country Church Yard, the poem was completed when Gray was living near the Church of St Giles, Stoke Poges. It was sent to his friend Horace Walpole, who popularised the poem among London literary circles. Gray was eventually forced to publish the work on 15 February 1751 in order to preempt a magazine publisher from printing an unlicensed copy of the poem. The poem is an elegy in name but not in form; it employs a style similar to that of contemporary odes, but it embodies a meditation on death, and remembrance after death. The poem argues that the remembrance can be good and bad, and the narrator finds comfort in pondering the lives of the obscure rustics buried in the churchyard. The two versions of the poem, Stanzas and Elegy, approach death differently; the first contains a stoic response to death, but the final version contains an epitaph which serves to repress the narrator's fear of dying. The Elegy quickly became popular. It was printed many times and in a variety of formats, translated into many languages, and praised by critics even after Gray's other poetry had fallen out of favour. But while many have continued to commend its language and universal aspects, some have felt that the ending is unconvincingfailing to resolve the questions raised by the poem in a way helpful to the obscure rustic poor who form its central image.
Предыстория
Жизнь Грея была окружена утратами и смертью, и многие из тех, кого он знал, умирали мучительно и в одиночестве. В 1749 году произошло несколько событий, вызвавших у Грея стресс. 7 ноября умерла Мэри Антробус, тетя Грея; её смерть потрясла его семью. Эта утрата усугубилась спустя несколько дней известием о том, что его друг детства Гораций Уолпол чуть не погиб от рук двух разбойников. Хотя Уолпол выжил и позже шутил об этом происшествии, инцидент помешал Грейу продолжить свои научные занятия. Эти события омрачили настроение на Рождество, и смерть Антробус постоянно была в памяти семьи Грея. Как побочный эффект, эти события заставили Грея проводить много времени в размышлениях о собственной смертности. Размышляя о различных аспектах смертности, он соединил своё стремление определить взгляд на порядок и прогресс, присущий классическому миру, с событиями собственной жизни. С приближением весны Грей задумался, войдет ли его жизнь в своего рода цикл возрождения, или, если он умрет, останется ли кто-нибудь, кто его вспомнит. Весной 1750 года размышления Грея сосредоточились на том, как сохранится репутация людей. В конце концов, Грей вспомнил несколько строк стихов, которые он сочинил в 1742 году после смерти Уэста, поэта, которого он знал. Используя этот прежний материал, он начал писать стихотворение, которое должно было стать ответом на мучившие его вопросы. 3 июня 1750 года Грей переехал в Стоук-Погс, а 12 июня завершил «Элегию, написанную на сельском кладбище». Он немедленно включил стихотворение в письмо, отправленное Уолполу, в котором говорилось:
«Поскольку я живу в месте, где даже обычные городские сплетни доходят лишь тогда, когда устаревают, и которое само не порождает никаких событий, ты, вероятно, не потребуешь от меня объяснений за то, что я пишу так редко, особенно учитывая, что из всех живущих я знаю, ты меньше всего расположен к сочинениям, рожденным в голове, со всеми усилиями и стеснениями, сопутствующими сентиментальным произведениям. Я был здесь, в Стоуке, несколько дней (где останусь на большую часть лета), и положил конец делу, начало которого ты видел давным-давно. Я немедленно отправляю его тебе. Надеюсь, ты взглянешь на него как на завершенное произведение; достоинство, которого не хватает большинству моих работ и, вероятно, не будет хватать, но которого я намерен добиться в этом послании».
Брошюра содержала ксилографические иллюстрации и была напечатана без указания авторства Грея по его просьбе. Вскоре после этого журнал Оуэна с стихотворением Грея был опубликован, но содержал множество ошибок и других проблем. В письме от 20 февраля Уолполу Грей поблагодарил его за вмешательство и помощь в публикации качественного издания стихотворения до того, как это сделал Оуэн. Оно пользовалось такой популярностью, что было переиздано двенадцать раз и воспроизведено во многих различных периодических изданиях до 1765 года, в том числе в «Шести стихотворениях» Грея (1753), в его «Одах» (1757) и в IV томе сборника стихов Додсли 1755 года. Переработанное издание 1768 года было опубликовано позднее.
blockquote|1=As I live in a place where even the ordinary tattle of the town arrives not till it is stale, and which produces no events of its own, you will not desire any excuse from me for writing so seldom, especially as of all people living I know you are the least a friend to letters spun out of one's own brains, with all the toil and constraint that accompanies sentimental productions. I have been here at Stoke a few days (where I shall continue good part of the summer); and having put an end to a thing, whose beginnings you have seen long ago. I immediately send it you. You will, I hope, look upon it in light of a thing with an end to it; a merit that most of my writing have wanted, and are like to want, but which this epistle I am determined shall not want. The pamphlet contained woodblock illustrations and was printed without attribution to Gray, at his request. Immediately after, Owen's magazine with Gray's poem was printed but contained multiple errors and other problems. In a 20 February letter to Walpole, Gray thanked him for intervening and helping to get a quality version of the poem published before Owen. It was so popular that it was reprinted twelve times and reproduced in many different periodicals until 1765, including in Gray's Six Poems (1753), in his Odes (1757), and in Volume IV of Dodsley's 1755 compilation of poetry. The revised version of 1768 was that later printed.
Состав
Поэма, вероятнее всего, берет начало в стихотворении, которое Грей сочинил в 1742 году. Уильям Мейсон в своих «Воспоминаниях» обсуждает своего друга Грея и происхождение «Элегии, написанной на сельском кладбище»: «Я склонен полагать, что работа над «Элегией, написанной на сельском кладбище» была начата, если не завершена, в это время [август 1742]. Хотя я знаю, что в нынешнем виде концовка датируется более поздним временем; как это было изначально, я покажу в своих примечаниях к поэме». Аргумент Мейсона был лишь предположением, но он утверждал, что одно из стихотворений Грея из Итонской рукописи – копии рукописных стихов Грея, принадлежащей колледжу Итон – представляет собой 22-строчный черновик «Элегии» под названием «Строфы, написанные на сельском кладбище». Рукопись содержала множество идей, которые были переработаны и пересмотрены, поскольку он пытался сформулировать те мысли, которые впоследствии легли в основу «Элегии». Более поздняя копия была внесена в сборник цитат Грея, а третья версия, включенная в письмо от 18 декабря 1750 года, была отправлена Томасу Уортону. Черновик, отправленный Уолполу, впоследствии был утерян. Существует два возможных способа создания поэмы. Первый, концепция Мейсона, утверждает, что Итонская копия была оригиналом «Элегии» и представляла собой самостоятельное произведение. Позднее критики утверждали, что оригинал был более полным, чем более поздняя версия; Роджер Лонсдейл утверждал, что ранняя версия обладала балансом, который стимулировал дискуссию, и была яснее поздней. Лонсдейл также утверждал, что ранняя поэма соответствует классическим образцам, включая «Георгики» Вергилия и «Эподы» Горация. По словам Мейсона, ранняя версия поэмы была закончена в августе 1742 года, но мало что свидетельствует о такой точной датировке. Он полагал, что стихотворение было реакцией на смерть Уэста, однако нет никаких оснований полагать, что Мейсон обладал такой информацией. Вместо этого Уолпол написал Мейсону: «Я убежден, что кладбище было написано не ранее чем через три-четыре года после смерти Уэста, как вы увидите из моей записки. По крайней мере, я уверен, что получил от него двенадцать или более первых строк более чем через три года после этого, и это было задолго до того, как он закончил ее». Они не смогли разрешить свои разногласия, но Уолпол уступил, возможно, чтобы сохранить вежливый тон в переписке. Однако, описание событий самим Греем предлагает второй возможный способ создания поэмы: первые строки были написаны примерно в 1746 году, и он, вероятно, написал больше, чем утверждал Уолпол. Письма подтверждают вероятность датировки, предложенной Уолполом, поскольку в письме Грея Уолполу от 12 июня 1750 года говорится, что Уолпол получил строки из поэмы за несколько лет до этого, и они не общались до 1745 года. Единственное другое письмо, в котором упоминается поэма, было отправлено Уортону 11 сентября 1746 года и содержит намек на то, что работа над ней продолжалась.
Жанр
Поэма не является типичным образцом классического жанра теокритской элегии, поскольку она не оплакивает конкретного человека. Использование термина "элегия" обусловлено тем, что поэма опирается на концепцию *lacrimae rerum* – скорби о бренности человеческого существования. В поэме отсутствуют многие стандартные элементы элегии: обращение, плачущие, цветы и пастухи. Тема не акцентирует потерю, как это принято в других элегиях, и природный пейзаж не является ключевым компонентом ее смысла. Благодаря "Эпитафии" в конце, поэму можно отнести к традиции мемориальных стихотворений, она содержит тематические элементы элегического жанра, особенно мотив скорби. Однако, в сравнении с поэмой, повествующей о личной утрате, такой как "Ликид" Джона Мильтона, в ней не хватает многих декоративных приемов, характерных для этой поэмы. Поэзия Грея естественна, в то время как поэзия Мильтона более искусственна. Воссоздавая образы английской сельской местности, поэма принадлежит к живописному направлению, представленному в "Гронгар-Хилл" Джона Дайера (1726) и последовавшей за ним череде топографических подражаний. Тем не менее, она отличается от этой традиции тем, что фокусируется на смерти поэта. Значительная часть поэмы посвящена вопросам, которые были связаны с жизнью самого Грея; во время ее написания он столкнулся со смертью других людей и размышлял о собственной смертности. Хотя поэма универсальна в своих размышлениях о жизни и смерти, она основана на чувствах Грея к собственной жизни и служит эпитафией самому себе. Таким образом, она вписывается в давнюю поэтическую традицию, в которой поэты размышляют о своем наследии. Поэма, как элегия, также служит для оплакивания смерти других, включая Уэста, хотя и издалека. Это не означает, что поэма Грея была похожа на другие произведения "кладбищенской школы"; напротив, Грей стремился избежать описаний, вызывающих ужас, характерный для других стихотворений в элегической традиции. Это усиливается тем, что рассказчик пытается избежать эмоциональной реакции на смерть, прибегая к риторическим вопросам и обсуждая недостатки окружающего мира. Тем не менее, близость к "Гробу" Роберта Блэра была настолько очевидна, что "Элегия" Грея была добавлена в несколько изданий поэмы Блэра между 1761 и 1808 годами, после чего в сборники стали включать и другие произведения. Поэтическое мастерство Грея соотносится с его одами, а также с одами Джозефа Уортона и Уильяма Коллинза. Поэма, развиваясь из первоначальной формы, отошла от горацианского стиля и приобрела черты мильтонизма. В поэме активно использовались "английские" приемы и язык. Четверостишия с перекрестной рифмой ABAB были распространены в английской поэзии на протяжении всего XVI века. Любая иноязычная лексика, использованная Греем, сочеталась с английскими словами и фразами, чтобы придать им "английское" звучание. Многие заимствованные слова, адаптированные Греем, ранее использовались Шекспиром или Мильтоном, обеспечивая "английский" колорит, и он подчеркивал односложные слова на протяжении всей элегии, чтобы добавить оттенок просторечия.
Темы
Стихотворение соотносится со многими более ранними британскими поэмами, которые размышляют о смерти и стремятся сделать ее более понятной и прирученной, включая сатирические «Стихи о смерти доктора Свифта» Джонатана Свифта. Однако, в сравнении с другими произведениями так называемых «поэтов кладбища», такими как «Гроб» Блэра (1743), в поэме Грея меньше внимания уделяется общим образам, характерным для этих произведений. Его описание луны, птиц и деревьев рассеивает ужас, связанный с ними, и он в значительной степени избегает употребления слова «гроб», предпочитая эвфемизмы. Существует разница в тоне между двумя версиями элегии: ранняя заканчивается акцентом на единении рассказчика с незаметным простым человеком, а поздняя – на естественном стремлении людей к признанию. Поздняя версия также исследует собственную смерть рассказчика, в то время как ранняя служит христианским утешением относительно смерти. Первая версия элегии – одна из немногих ранних поэм Грея, написанных на английском языке, включая «Сонет о смерти Ричарда Уэста», его «Этонскую оду» и «Оду к Несчастью». Все четыре содержат размышления Грея о смертности, вдохновленные смертью Уэста. Поздняя версия поэмы сохраняет стоическое принятие смерти, поскольку рассказчик по-прежнему смиряется с ней. Поэма завершается эпитафией, которая подчеркивает косвенный и сдержанный стиль письма Грея. Однако смерть не является полностью демократичной, поскольку «если обстоятельства помешали им достичь великой славы, то же самое спасло их от совершения великих преступлений». Но в этих скромных могилах есть особая печаль: грубые надписи на неуклюжих памятниках – столь трогательное напоминание о тщетном стремлении всех людей, даже самых скромных, к любви и памяти. Многие ученые, в том числе Лонсдейл, полагают, что послание поэмы слишком универсально, чтобы требовать конкретного события или места для вдохновения, но письма Грея указывают на наличие исторических влияний в ее создании. В частности, возможно, что Грея интересовали дебаты о положении бедных, и он поддерживал политическую структуру своего времени, которая заключалась в поддержке трудолюбивых бедных и презрении к тем, кто отказывался работать. Однако послание Грея неполно, поскольку он проигнорировал прошлые восстания и борьбу бедных. Поэма игнорирует политику, чтобы сосредоточиться на различных сравнениях между сельской и городской жизнью в психологическом плане. Дискуссия о преимуществах сельской или городской жизни позволяет Грей обсудить вопросы, отвечающие на вопрос о том, как ему следует жить, но концовка поэмы не разрешает этот спор, поскольку рассказчик способен пересоздать себя, примирив оба типа жизни и утверждая, что поэзия способна сохранить память об умерших. Вероятно, Грей хотел поощрять трудолюбие бедных, но не предпринимать никаких действий для изменения их социального положения. Вместо того чтобы заявлять об экономической несправедливости, Грей учитывает различные политические взгляды. Это усиливается двусмысленностью во многих строках поэмы, включая утверждение «Некоторые Кромвели не виновны в крови своей страны», которое можно интерпретировать как оправдание Оливера Кромвеля за насилие во время Английской гражданской войны или просто как сравнение крестьян с виновным Кромвелем. Основная идея поэмы – продвижение идеи «английскости» и идиллической английской сельской местности. Ранняя версия лишена многих английских аспектов поздней версии, особенно поскольку Грей заменил множество классических фигур английскими: Катона Младшего – Хэмпденом, Туллия – Мильтоном, а Юлия Цезаря – Кромвелем.
Влияние
Элегия приобрела широкую популярность почти сразу после первой публикации и к середине двадцатого века по-прежнему считалась одним из наиболее известных стихотворений на английском языке, хотя её значимость в этом плане, вероятно, уменьшилась с тех пор. Она оказала разнообразное влияние.
Поэтические параллели
Выбирая "английский" сеттинг вместо классического, Грей создал образец для последующих поэтов, стремившихся описать Англию и английскую сельскую местность во второй половине XVIII века. Другие подражатели, хотя и избегали прямых словесных параллелей, выбирали схожие фоны, чтобы указать на своё происхождение. Одной из любимых тем была медитация среди руин, как, например, в "Письме Джона Лэнгхорна, написанном среди руин замка Понтефракт" (1756), "Элегии Эдварда Мура, написанной среди руин поместья в Корнуолле" (1756) и "Элегии Джона Каннингема на груде руин" (1761). Друг Грея, Уильям Мейсон, для своей Элегии VI (1787) выбрал настоящее церковное кладбище в Южном Уэльсе, добавив в текст упоминание о поэте. Он также приложил заключительное примечание, объясняя, что стихотворение было написано, "чтобы представить его дневной сценой и, следовательно, противопоставить сумеречной сцене элегии моего выдающегося друга". Признавалось родство между Элегией Грея и "Опустевшей деревней" Оливера Голдсмита, хотя последняя была более открыто политической в своем изображении сельской бедноты и использовала парные рифмы, в то время как поэты-элегисты придерживались перекрестной рифмы в четверостишиях. Первоначально стихотворения публиковались в различных изданиях вместе с поэмой Грея и другими топографическими работами, но с 1873 года появилось множество изданий, содержащих только Элегию и "Опустевшую деревню", иногда с добавлением "Путешественника" Голдсмита или другого отдельного произведения. В тот период анонимный рецензент в журнале The Academy (12 декабря 1896 года) утверждал, что "Элегия" Грея и "Опустевшая деревня" Голдсмита "сияют как два человечных стихотворения в столетии искусственности". Продолжающееся влияние Элегии в XIX веке вызвало отклик у поэтов-романтиков, которые часто пытались определить свои собственные убеждения в противовес взглядам Грея. Перси Биши Шелли, которому в школьные годы было задано упражнение – перевести часть Элегии на латынь, в 1815 году написал собственную медитацию у могил. Его "Летний вечер на церковном кладбище, Лехлейд, Глостершир" отличается большей метрической изобретательностью и написан шестистрочной строфой, завершающей перекрестно рифмованный четверостишие Грея парой стихов. По тематике и направленности стихотворение Шелли близко к обстановке Элегии, но приходит к выводу, что в смерти есть нечто привлекательное, что избавляет её от ужаса. В викторианскую эпоху Альфред, лорд Теннисон, использовал многие элементы Элегии в своей собственной развернутой медитации о смерти, "In Memoriam". Он установил торжественный, почти религиозный тон, повторно использовав идею "колокола", который "звонит", возвещая наступление ночи. За этим следует образ поэта-рассказчика, просматривающего письма своего покойного друга, что перекликается с образом рассказчика Грея, читающего надгробные плиты, чтобы установить связь с умершими. Роберт Браунинг использовал схожий сеттинг в своей пасторальной поэме "Любовь среди руин", описывающей стремление к славе и неизбежность смерти. В отличие от Грея, Браунинг добавляет женский образ и утверждает, что важна только любовь. Томас Харди, который выучил стихотворение Грея наизусть, взял название своего четвертого романа, "Вдали от шумной толпы", из одной из его строк. Кроме того, многие стихотворения из его сборника "Вессекские стихи и другие стихотворения" (1898) содержат тему кладбища и занимают схожую позицию с Греем, а на фронтисписе изображено кладбище. Возможно также, что некоторые части "Четырех квартетов" Т. С. Элиота были вдохновлены Элегией, хотя Элиот считал, что язык Грея, наряду с поэтическим языком XVIII века в целом, был ограничивающим и скудным. Однако "Четыре квартета" затрагивают многие из тех же тем, а деревня Элиота похожа на деревню Грея. В "Четырех квартетах" много отголосков языка Грея; оба стихотворения используют образ тисового дерева и слово "щебетание", которое было редкостью в то время. Каждое из четырех стихотворений Элиота имеет параллели с поэмой Грея, но "Маленькая Гэддинг" глубоко обязана медитации Элегии на "заброшенном месте". Среди сходств между стихотворениями наиболее сильной параллелью является повторное использование Элиотом образа "тишины" Грея, образа, который является ключевым для аргументов поэмы о смертности и обществе.
Переводы
В то время как пародия порой служила особым видом перевода, некоторые переводы отвечали взаимностью, предлагая пародийную версию «Элегии» в стремлении соответствовать текущему поэтическому стилю языка перевода. Ярким примером служит классицизированная французская имитация, созданная латинским ученым Джоном Робертсом в 1875 году. Вместо простого английского «And all that beauty, all that wealth e'er gave», он подставил парнасский Tous les dons de Plutus, tous les dons de Cythère (Все дары Плута и Киферы) и выдержал этот стиль на протяжении всего стихотворения, что, по мнению английского рецензента, лишь отдаленно напоминало оригинал. В последней базе данных переводов «Элегии», включающей вышеупомянутую версию, зафиксировано более 260 переводов на сорок языков. Помимо основных европейских языков и некоторых второстепенных, таких как валлийский, бретонский и исландский, в их число входят также несколько азиатских языков. Через них романтизм проник в литературу Европы. В Азии они предложили альтернативу традиционным местным подходам и стали путем к модернизму. Изучение переводов, особенно выполненных вскоре после написания стихотворения, выявило некоторые трудности, связанные с текстом. К ним относятся неоднозначность порядка слов и то, что некоторые языки не позволяют столь сдержанно выразить авторское «я», как это делает Грей в последней строфе первой строфы: «And leaves the world to darkness and to me». Некоторые из этих проблем исчезли при переводе на классическую латынь, но возникли другие, которые сам Грей поднял в переписке с Кристофером Ансти, одним из первых его переводчиков на латынь. «Каждый язык имеет свой идиом, не только в словах и фразах, но и в обычаях и нравах, которые невозможно передать на другом языке, особенно на языке народа, столь отдаленного во времени и пространстве, без ограничений и трудностей. В данном случае это комендантский час, готическая церковь с ее памятниками, органами и песнопениями, тексты Священного Писания и т. д. Есть определенные образы, которые, хотя и взяты из общей природы и повсеместно очевидны, кажутся нам чуждыми духу и стилю латинской поэзии; жук, летящий вечером, римлянину, полагаю, показался бы слишком незначительным объектом для поэзии». Ансти не согласился с тем, что латынь настолько негибка, как предполагает Грей, и без труда нашел способы включить все эти отсылки, хотя другие латинские переводчики предлагали иные решения, особенно в отношении жука. Он также проигнорировал предложение Грея в том же письме, ссылаясь на свои альтернативные версии в ранних черновиках стихотворения: «Не могли бы английские имена здесь быть романизированы? Вергилий так же хорош, как Мильтон, а Цезарь – как Кромвель, но кто будет Хэмпденом?» Однако другие латинские переводчики, особенно из-за пределов Британии, сочли предложенную Греем альтернативу более привлекательной. Еще один вопрос, уже упоминавшийся, заключался в том, как передать четвертую строку стихотворения. Грей заметил Ансти: «'That leaves the world to darkness and to me' – хороший английский, но не имеет латинского оборота, поэтому, полагаю, вы поступили правильно, отказавшись от нее». На самом деле, Ансти отказался лишь от воспроизведения примера зевгмы с уважаемой классической историей, но лишь в пользу воспроизведения того же сдержанного введения рассказчика в сцену: et solus sub nocte relinqor (и я один остаюсь под покровом ночи). Некоторые другие переводчики, преследуя иные цели, нашли изящные способы точно передать оригинальный оборот речи. В том же году, когда Ансти (и его друг Уильям Хейвард Робертс) работали над своей Elegia Scripta in Coemeterio Rustico, Latine reddita (1762), Роберт Ллойд опубликовал другую латинскую версию под названием Carmen Elegiacum. Обе впоследствии были включены в ирландские сборники стихов Грея, сопровождаемые не только «Вечерним созерцанием» Джона Данкомба, как отмечалось ранее, но и в дублинском издании 1775 года переводами из итальянских источников. Среди них был еще один латинский перевод Джованни Косты (1737–1816) и два итальянских перевода Аббата Кроччи и Джузеппе Дженнари (1721–1800). Эта практика включения переводов и имитаций продолжалась и в XIX веке, в частности, в двуязычном издании 1806 года, где перевод на французский язык, подписанный просто L. D., был помещен рядом с английским оригиналом страница за страницей. Однако основную часть книги составляли четыре английские пародии. «Вечернему созерцанию» Данкомба предшествовала пародия на него самого – «Nocturnal contemplations in Barham Down's Camp», которая, как и стихотворение Данкомба, наполнена пьяными гуляками, нарушающими тишину. Также были включены «The Nunnery» Джернингема и «Nightly thoughts in the Temple» Дж. Т. Р., действие которого происходит в закрытом квартале лондонских юристов. Издавались также трехъязычные издания без подобных имитаций как в Британии, так и за рубежом. «Элегия» Грея на английском, французском и латинском языках была опубликована в Кройдоне в 1788 году. Французским автором был Пьер Гюдон де Бершер (1746–1832), а латинским переводчиком (как и Грей и Ансти, выпускником Кембриджа) – Жильбер Вейкфилд. В 1793 году вышло итальянское издание перевода в рифмованных катренах Джузеппе Торелли (1721–81), впервые опубликованного в 1776 году. Оно было напечатано напротив оригинала Грея и было дополнено переводом Мелькиоре Чезаротти в белом стихе и Джованни Косты на латыни, оба датированы 1772 годом. Французское издание изобретательно поступило аналогичным образом, включив «Элегию» в путеводитель по кладбищу Пер-Лашез 1816 года, сопровождаемый итальянским переводом Торелли и свободной версией «Le Cimetière de village» Пьера Жозефа Шаррена. За этими публикациями последовали многоязычные сборники, наиболее амбициозным из которых был Alessandro Torri’s L'elegia di Tommaso Gray sopra un cimitero di campagna tradotta dall'inglese in più lingue con varie cose finora inedite (Верона 1819). Он включал четыре перевода на латынь, один из которых принадлежал Кристоферу Ансти, а другой – Косте; восемь на итальянский, где версии в прозе и терцинах сопровождали уже упомянутые Торелли и Чезаротти; два на французский, два на немецкий и по одному на греческий и иврит. Еще больше переводов было добавлено в новом издании 1843 года. К тому времени также появилось иллюстрированное издание Джона Мартина 1839 года с переводами на латынь, греческий, немецкий, итальянский и французский языки, из которых только версия Торелли ранее появлялась в сборниках. Все это показывает, что по мере приближения столетия со дня первой публикации интерес к «Элегии» Грея в Европе не ослабевал, и продолжали появляться новые переводы.
Другие медиа
Многие издания «Элегии» содержали иллюстрации, некоторые из которых представляли значительную ценность, например, рисунки мистера Бентли для шести стихотворений мистера Т. Грея (1753). Но особенно примечательна работа двух выдающихся художников. В 1777–1778 годах Уильяму Блейку было поручено Джоном Флексманом создать иллюстрированный сборник стихотворений Грея в качестве подарка на день рождения своей жены. Они были выполнены акварелью и включали двенадцать иллюстраций к «Элегии», помещенной в конце тома. Еще одна отдельная книга была создана в 1910 году иллюминатором Сидни Фарнсвортом, написанная вручную курсивом с декоративным оформлением в средневековом стиле и более современными вставными иллюстрациями. Еще одно примечательное иллюминированное издание было создано в 1846 году Оуэном Джонсом в четком готическом шрифте с одной декоративной заглавной буквой на странице. Выполненная методом хромолитографии, каждая из 35 страниц была индивидуально оформлена, с двумя полустрофами, заключенными в рамку, окруженную цветными узорами из листьев и цветов. Дополнительным элементом служила обложка из глубоко тисненой коричневой кожи, имитирующей резное дерево. Несколько ранее была создана композиционно иллюстрированная работа, за которую отвечал библиотекарь Джон Мартин. Он обратился к Джону Констеблю и другим известным художникам с просьбой предоставить эскизы для иллюстрации «Элегии», которые затем были выгравированы на дереве для первого издания в 1834 году. Некоторые из них были повторно использованы в более поздних изданиях, включая упомянутую выше многоязычную антологию 1839 года. Угольный рисунок и размывка Констебля «Поросшая плющом башня» из третьей строфы хранятся в Музее Виктории и Альберта, как и его акварельный эскиз церкви Стоук-Погес, а акварельный эскиз к пятой строфе, где рассказчик опирается на надгробный камень, осматривая кладбище, находится в Британском музее (см. ниже). Хотя сама по себе это не иллюстрация, высказывание Кристофера Невинсона против кровопролития Первой мировой войны в его картине «Пути славы» (1917) берет свое название из другой строки «Элегии»: «Пути славы ведут лишь в могилу». Это название было использовано еще за два года до этого Ирвином С. Коббом в его репортаже о журналистском опыте в начале той войны. Затем оно было использовано в антивоенном романе Хамфри Кобба 1935 года, хотя в этом случае название было предложено для безымянного рукописа в конкурсе, организованном издателем. Его книга также послужила основой для фильма Стэнли Кубрика «Пути славы», вышедшего на экраны в 1957 году. Этот пример – лишь один из многих, иллюстрирующих ту воображаемую силу, которую отдельные строки поэмы продолжают сохранять, помимо их первоначального значения. Поскольку стихотворение довольно длинное, музыкальных обработок было немного. Музыканты 1780-х годов приняли решение выбирать лишь отдельные части. Музыкальная постановка для голосов У. Тиндала была «Эпитафией» (1785), которая, возможно, была исполнена трио после декламации стихотворения в недавно открывшемся театре «Роялти» в Лондоне в 1787 году. Примерно в то же время Стивен Сторасс положил на музыку первые две строфы в своей композиции «The curfew tolls» для голоса и клавишных, с повторением первой строфы в конце. В то время существовали руководства по драматическому исполнению подобных произведений, включающие выразительные жесты рук, и они содержали указания для этой композиции. Существует также произведение, описанное как «Элегия Грея, положенная на музыку», в различных аранжировках для голоса в сопровождении клавесина или арфы Томаса Биллингтона (1754–1832), хотя это также могло быть лишь отрывком. В 1830 году известный композитор глее Джордж Харгривз положил на музыку «Full many a gem» – четырнадцатую строфу «Элегии» – для четырех голосов. И, наконец, в конце века Альфред Сельер создал кантату специально для Лидского фестиваля 1883 года. Произведение было «посвящено миссис Колман из Стоук-парка в память о приятных часах, проведенных в том самом месте, где, как предполагается, разворачивается действие элегии». Почти одновременно кантату сочинила также Гертруда Э. Квинтон под названием Musa elegeia: музыкальное сопровождение к «Элегии Грея» (Лондон, 1885). Единственным другим известным примером перевода «Элегии» на музыку были несколько строк, переведенных на немецкий язык Эллой Бэкус Бехр (1897–1928) в Америке.
In 1830, a well known composer of glees, George Hargreaves, set "Full many a gem", the Elegy's fourteenth stanza, for four voices. And finally, at the other end of the century, Alfred Cellier did set the whole work in a cantata composed expressly for the Leeds Festival, 1883. The work was "dedicated to Mrs Coleman of Stoke Park, in memory of some pleasant hours at the very spot where the scene of the elegy is supposed to be laid." A nearly contemporary cantata was also composed by Gertrude E. Quinton as Musa elegeia: being a setting to music of Gray's Elegy (London, 1885). The only other example yet discovered of a translation of the Elegy set to music was the few lines rendered into German by Ella Backus Behr (1897–1928) in America.
Критический отклик
Немедленная реакция на окончательный вариант стихотворения была положительной, и Уолпол был очень доволен работой. Летом 1750 года Грей получил столь много положительных отзывов о стихотворении, что был смущен, но не упомянул об этом в своих письмах до письма Уортону от 18 декабря 1750 года. В письме Грей писал: «Строфы, которые я вам сейчас присылаю, к сожалению по вине мистера У., стали достоянием гласности, хотя они, конечно, не предназначались для этого, но жаловаться уже поздно. Их так восторженно приветствовали, что стыдно даже повторять похвалы. Я не хочу казаться скромным, но мне стыдно за тех, кто сказал о них такие превосходные вещи, что я не могу их повторить. Я был бы рад, если бы они понравились вам и еще двум-трем людям, этого было бы достаточно для удовлетворения моих амбиций в этом отношении. Поэма была отмечена за ее универсальность; Адам Смит в своей 21-й лекции по риторике в 1763 году утверждал, что поэзия должна отражать «состояние духа, которое мало чем отличается от обычного душевного спокойствия – именно его мы лучше всего постигаем, читая небольшой отрывок небольшой длины, например, оду или элегию, в которой различие заключается лишь в размере, мало отличающемся от обычного состояния духа. Таковы «На кладбище» или «Итонский колледж» мистера Грея. Лучшие произведения Горация (хотя и уступающие произведениям мистера Грея) относятся к этому же типу». Даже Сэмюэл Джонсон, знавший Грея, но не любивший его поэзию, позже похвалил стихотворение, написав в своей «Жизни Грея» (1779): «Оно изобилует образами, которые находят отражение в каждой душе, и чувствами, которым откликается каждое сердце. Четыре строфы, начинающиеся со слов «И все же даже эти кости…», представляются мне оригинальными: я никогда не встречал подобных мыслей где-либо еще, но тот, кто читает их здесь, убеждается, что всегда чувствовал их». Общая критика Джонсона побудила многих присоединиться к дискуссии. Некоторые рецензенты его «Жизней поэтов» и многие редакторы Грея считали, что он был слишком суров. В статье в «Ежегодном реестре» за 1782 год отмечалось, что «очевидно, доктор не был слишком расположен признавать [Грею] степень похвалы, которую общественное мнение единогласно ему присудило», но далее добавлялось, что «возможно, пристрастие к прекрасной элегии Грея вознесло его выше его общих заслуг». Дискуссии о творчестве Грея продолжались в XIX веке, и викторианские критики оставались не убеждены в его других произведениях. В конце столетия Мэтью Арнольд в своем сборнике критических статей 1881 года подвел итог общей реакции: «Элегия нравилась, она не могла не нравиться; но поэзия Грея в целом сначала скорее удивляла своих современников, чем нравилась им; она была настолько непривычной, настолько отличалась от популярной поэзии». В 1882 году Эдмунд Госс проанализировал восприятие поэмы Грея: «Любопытно задуматься о скромном и небрежном способе, которым впервые распространялась эта поэма, которой суждено было завоевать и сохранить более высокую репутацию в литературе, чем любая другая английская поэма, возможно, чем любая другая поэма в мире, написанная между Мильтоном и Вордсвортом». Он продолжил, подчеркивая широкое признание поэмы: «Слава «Элегии» распространилась по всем странам и оказала влияние на всю европейскую поэзию, от Дании до Италии, от Франции до России. За исключением некоторых произведений Байрона и Шекспира, ни одна английская поэма не была так широко восхищена и имитирована за рубежом, и даже спустя более чем столетие она кажется такой же свежей, как и прежде, в то время как ее копии, даже самые популярные, такие как копии Ламартина, выцветают и теряют блеск». Он заключил, подтверждая место поэмы в английской поэзии: «Она обладает очарованием несравненного совершенства, мелодией, которая не слишком тонка, чтобы очаровать каждый слух, моральной убедительностью, которая обращается к каждому поколению, и метрическим мастерством, которое в каждой строке провозглашает мастера. «Элегию» можно почти рассматривать как типичный образец английского стиха, нашу поэму стихов; не потому, что это самая блестящая или оригинальная или глубокая лирика в нашем языке, а потому, что она сочетает в себе в более сбалансированной форме, чем любая другая, все качества, которые способствуют созданию прекрасного поэтического эффекта». Он продолжил: «тривиальность размышлений на кладбище, универсальность и безличность, которые это придает стилю, заставляют нас, как бы в сравнении, принять несправедливость общества так же, как мы принимаем неизбежность смерти». В своем сборнике эссе 1932 года Т. С. Элиот сравнил элегию с чувствами, встречающимися в метафизической поэзии: «Чувство, восприимчивость, выраженные в «Церковном дворе» (не говоря уже о Теннисоне и Браунинге), более грубые, чем в «Застенчивой любовнице»». Позже, в 1947 году, Клинт Брукс отметил, что «в поэме Грея образы кажутся внутренне поэтичными; тема – истинной; «высказывание» – лишено двусмысленности и иронии». Описав различные аспекты и сложности поэмы, Брукс выразил свое мнение о ее заключении: «читатель может быть не совсем убежден, как и я не совсем убежден, что эпиграф, которым заканчивается поэма, адекватен. Но, безусловно, его предполагаемая функция ясна, и она необходима, если поэма должна иметь структуру и не рассматриваться как просто рыхлый сборник поэтических отрывков». Критики 1950-х и 1960-х годов в целом считали «Элегию» мощной и подчеркивали ее место среди великих английских поэм. В 1955 году Р. В. Кеттон Кремер утверждал: «В конце своей величайшей поэмы Грей пришел к описанию, просто и трогательно, того, каким человеком он себя считал, как он прошел свой путь по миру и чего надеялся от вечности». Относительно статуса поэмы Грэм Хау в 1953 году объяснил: «никто никогда не сомневался, но многие затруднялись объяснить, в чем заключается ее величие. Легко указать на то, что ее мысли банальны, что ее слог и образы правильны, благородны, но не оригинальны, и задаться вопросом, где скрылось очевидное величие». В 1963 году Мартин Дэй утверждал, что поэма была «возможно, самым часто цитируемым коротким стихотворением на английском языке». Фрэнк Брэди в 1965 году заявил: «Мало какие английские поэмы были так широко восхищены, как «Элегия» Грея, и мало какие интерпретировались столь разнообразно». Патриция Спэкс в 1967 году сосредоточилась на психологических вопросах в поэме и утверждала, что «на эти неявные вопросы заключительный эпиграф не дает адекватного ответа; возможно, это одна из причин, по которой он кажется не совсем удовлетворительным завершением поэмы». Она продолжила, восхваляя поэму: «Поэтическая сила Грея во многом проистекает из его способности передать неизбежность и неумолимость конфликта, конфликта, который по своей природе неразрешим». В 1968 году Герберт Старр отметил, что поэма «часто упоминается, и это правда, как самое известное стихотворение на английском языке». В 1970-х годах некоторые критики отмечали, насколько запоминающимися и популярными были строки поэмы, в то время как другие подчеркивали ее место в более широкой традиции английской поэзии. В. К. Уимсатт в 1970 году предположил: «Возможно, мы склонимся к тому, чтобы сказать, что Грей превосходит и превосходит Хаммонда и Шенстоуна просто потому, что он пишет более поэтичную строку, более богатую, полную, резонансную и запоминающуюся во всех отношениях, в которых мы привыкли анализировать поэтическое качество». В 1971 году Чарльз Кадворт заявил, что элегия была «произведением, которое, вероятно, содержит больше известных цитат на линейный дюйм текста, чем любое другое на английском языке, даже не исключая «Гамлета»». Описывая, как «Элегия» Грея не является традиционной элегией, Эрик Смит добавил в 1977 году: «Однако, если поэма во многих отношениях не соответствует условностям, почему мы рассматриваем ее здесь? Ответ заключается в…»
1=The Stanza's, which I now enclose to you have had the Misfortune by Mr W:s Fault to be made publick, for which they certainly were never meant, but it is too late to complain. They have been so applauded, it is quite a Shame to repeat it. I mean not to be modest; but I mean, it is a shame for those who have said such superlative Things about them, that I can't repeat them. I should have been glad, that you & two or three more People had liked them, which would have satisfied my ambition on this head amply. The poem was praised for its universal aspects, Adam Smith, in his 21st lecture on rhetoric in 1763, argued that poetry should deal with "A temper of mind that differs very little from the common tranquillity of mind is what we can best enter into, by the perusal of a small piece of a small length an Ode or Elegy in which there is no odds but in the measure which differ little from the common state of mind are what most please us. Such is that on the Church yard, or Eton College by Mr Grey. The Best of Horaces (tho inferior to Mr Greys) are all of this sort." Even Samuel Johnson, who knew Gray but did not like his poetry, later praised the poem when he wrote in his Life of Gray (1779) that it "abounds with images which find a mirror in every breast; and with sentiments to which every bosom returns an echo. The four stanzas beginning Yet even these bones, are to me original: I have never seen the notions in any other place; yet he that reads them here, persuades himself that he has always felt them." Johnson's general criticism prompted many others to join in the debate. Some reviewers of his Lives of the Poets, and many of Gray's editors, thought that he was too harsh. An article in the Annual Register for 1782 recognised, with relation to the Elegy, "That the doctor was not over zealous to allow [Gray] the degree of praise that the public voice had universally assigned him, is, we think, sufficiently apparent"; but it went on to qualify this with the opinion that "partiality to [Gray's] beautiful elegy had perhaps allotted him a rank above his general merits." Debate over Gray's work continued into the 19th century, and Victorian critics remained unconvinced by the rest of it. At the end of the century, Matthew Arnold, in his 1881 collection of critical writings, summed up the general response: "The Elegy pleased; it could not but please: but Gray's poetry, on the whole, astonished his contemporaries at first more than it pleased them; it was so unfamiliar, so unlike the sort of poetry in vogue." In 1882, Edmund Gosse analyzed the reception of Gray's poem: "It is curious to reflect upon the modest and careless mode in which that poem was first circulated which was destined to enjoy and to retain a higher reputation in literature than any other English poem perhaps than any other poem of the world written between Milton and Wordsworth." He continued by stressing the poem's wide acceptance: "The fame of the Elegy has spread to all countries and has exercised an influence on all the poetry of Europe, from Denmark to Italy, from France to Russia. With the exception of certain works of Byron and Shakespeare, no English poem has been so widely admired and imitated abroad and after more than a century of existence we find it as fresh as ever, when its copies, even the most popular of all those of Lamartine, are faded and tarnished." He concluded with a reinforcing claim on the poem's place in English poetry: "It possesses the charm of incomparable felicity, of a melody that is not too subtle to charm every ear, of a moral persuasiveness that appeals to every generation, and of metrical skill that in each line proclaims the master. The Elegy may almost be looked upon as the typical piece of English verse, our poem of poems; not that it is the most brilliant or original or profound lyric in our language, but because it combines in more balanced perfection than any other all the qualities that go to the production of a fine poetical effect." He continued: "the truism of the reflection in the churchyard, the universality and impersonality this gives to the style, claim as if by comparison that we ought to accept the injustice of society as we do the inevitability of death." T. S. Eliot's 1932 collection of essays contained a comparison of the elegy to the sentiment found in metaphysical poetry: "The feeling, the sensibility, expressed in the Country Churchyard (to say nothing of Tennyson and Browning) is cruder than that in the Coy Mistress." Later, in 1947, Cleanth Brooks pointed out that "In Gray's poem, the imagery does seem to be intrinsically poetic; the theme, true; the 'statement', free from ambiguity, and free from irony." After describing various aspects and complexities within the poem, Brooks provided his view on the poem's conclusion: "the reader may not be altogether convinced, as I am not altogether convinced, that the epitaph with which the poem closes is adequate. But surely its intended function is clear, and it is a necessary function if the poem is to have a structure and is not to be considered merely a loose collection of poetic passages." Critics during the 1950s and 1960s generally regarded the Elegy as powerful, and emphasised its place as one of the great English poems. In 1955, R. W. Ketton Cremer argued, "At the close of his greatest poem Gray was led to describe, simply and movingly, what sort of man he believed himself to be, how he had fared in his passage through the world, and what he hoped for from eternity." Regarding the status of the poem, Graham Hough in 1953 explained, "no one has ever doubted, but many have been hard put to it to explain in what its greatness consists. It is easy to point out that its thought is commonplace, that its diction and imagery are correct, noble but unoriginal, and to wonder where the immediately recognizable greatness has slipped in." Following in 1963, Martin Day argued that the poem was "perhaps the most frequently quoted short poem in English." Frank Brady, in 1965, declared, "Few English poems have been so universally admired as Gray's Elegy, and few interpreted in such widely divergent ways." Patricia Spacks, in 1967, focused on the psychological questions in the poem and claimed that "For these implicit questions the final epitaph provides no adequate answer; perhaps this is one reason why it seems not entirely a satisfactory conclusion to the poem." She continued by praising the poem: "Gray's power as a poet derives largely from his ability to convey the inevitability and inexorability of conflict, conflict by its nature unresolvable." In 1968, Herbert Starr pointed out that the poem was "frequently referred to, with some truth, as the best known poem in the English language." During the 1970s, some critics pointed out how the lines of the poems were memorable and popular while others emphasised the poem's place in the greater tradition of English poetry. W. K. Wimsatt, in 1970, suggested, "Perhaps we shall be tempted to say only that Gray transcends and outdoes Hammond and Shenstone simply because he writes a more poetic line, richer, fuller, more resonant and memorable in all the ways in which we are accustomed to analyze the poetic quality." In 1971, Charles Cudworth declared that the elegy was "a work which probably contains more famous quotations per linear inch of text than any other in the English language, not even excepting Hamlet." When describing how Gray's Elegy is not a conventional elegy, Eric Smith added in 1977, "Yet, if the poem at so many points fails to follow the conventions, why are we considering it here? the answer is partly that no study of major English elegies could well omit it. But it is also, and more importantly, that in its essentials Gray's Elegy touches this tradition at many points, and consideration of them is of interest to both to appreciation of the poem and to seeing how [ ] they become in the later tradition essential points of reference." Also in 1977, Thomas Carper noted, "While Gray was a schoolboy at Eton, his poetry began to show a concern with parental relationships, and with his position among the great and lowly in the world [ ] But in the Elegy Written in a Country Churchyard these longstanding and very human concerns have their most affecting expression." In 1978, Howard Weinbrot noted, "With all its long tradition of professional examination the poem remains distant for many readers, as if the criticism could not explain why Johnson thought that "The Church yard abounds with images that find a mirrour in every mind". He continued by arguing that it is the poem's discussion of morality and death that is the source of its "enduring popularity". By the 1980s, critics emphasised the power of the poem's message and technique, and it was seen as an important English poem. After analyzing the language of the poem, W. Hutchings declared in 1984, "The epitaph, then, is still making us think, still disturbing us, even as it uses the language of conventional Christianity and conventional epitaphs. Gray does not want to round his poem off neatly, because death is an experience of which we cannot be certain, but also because the logic of his syntax demands continuity rather than completion." Also in 1984, Anne Williams claimed, "ever since publication it has been both popular and universally admired. Few readers then or now would dispute Dr. Johnson's appraisal In the twentieth century we have remained eager to praise, yet praise has proved difficult; although tradition and general human experience affirm that the poem is a masterpiece, and although one could hardly wish a single word changed, it seems surprisingly resistant to analysis. It is lucid, and at first appears as seamless and smooth as monumental alabaster." Harold Bloom, in 1987, claimed, "What moves me most about the superb Elegy is the quality that, following Milton, it shares with so many of the major elegies down to Walt Whitman's Call this quality the pathos of a poetic death in life, the fear that one either has lost one's gift before life has ebbed, or that one may lose life before the poetic gift has expressed itself fully. This strong pathos of Gray's Elegy achieves a central position as the antithetical tradition that truly mourns primarily a loss of the self." In 1988, Morris Golden, after describing Gray as a "poet's poet" and places him "within the pantheon of those poets with whom familiarity is inescapable for anyone educated in the English language" declared that in "the 'Elegy Written in a Country Church yard,' mankind has felt itself to be directly addressed by a very sympathetic, human voice." He later pointed out: "Gray's 'Elegy' was universally admired in his lifetime and has remained continuously the most popular of mid eighteenth century English poems; it is, as Gosse has called it, the standard English poem. The reason for this extraordinary unanimity of praise are as varied as the ways in which poetry can appeal. The 'Elegy' is a beautiful technical accomplishment, as can be seen even in such details as the variation of the vowel sounds or the poet's rare discretion in the choice of adjectives and adverbs. Its phrasing is both elegant and memorable, as is evident from the incorporation of much of it into the living language." Modern critics emphasised the poem's use of language as a reason for its importance and popularity. In 1995, Lorna Clymer argued, "The dizzying series of displacements and substitutions of subjects, always considered a crux in Thomas Gray's "Elegy Written in a Country Churchyard" (1751), results from a complex manipulation of epitaphic rhetoric." Later, Robert Mack, in 2000, explained that "Gray's Elegy is numbered high among the very greatest poems in the English tradition precisely because of its simultaneous accessibility and inscrutability." He went on to claim that the poem "was very soon to transform his life – and to transform or at least profoundly affect the development of lyric poetry in English". While analyzing the use of "death" in 18th century poetry, David Morris, in 2001, declared the poem as "a monument in this ongoing transformation of death" and that "the poem in its quiet portraits of rural life succeeds in drawing the forgotten dead back into the community of the living."