Далибор Веселый: Архитектор, историк и теоретик архитектуры

Введение

Далибор Весели (19 июня 1934 – 31 марта 2015) – чешский историк и теоретик архитектуры, оказавший значительное влияние на развитие архитектурной мысли благодаря своим преподавательским и научным трудам, в которых он отстаивал роль герменевтики и феноменологии в дискурсе об архитектуре и архитектурном проектировании. Весели был одним из наиболее выдающихся преподавателей архитектуры конца XX века. Он вдохновил целые поколения студентов и преподавал будущим ведущим архитекторам и историкам архитектуры, таким как Даниэль Либескинд, Эрик Пэрри, Альберто Перес Гомес, Мохсен Мостафави и Дэвид Лезербарроу. Он начал преподавать в Университете Эссекса, затем перешел в Архитектурную ассоциацию в Лондоне, а в 1978 году – в Департамент архитектуры Кембриджского университета, где вместе с Питером Карлом он основал программу магистратуры (M. Phil.) по истории и философии архитектуры. В 1980-х и начале 1990-х годов его преподавание и теоретический подход стали определяющими для Кембриджской архитектурной школы. После выхода на пенсию в Кембридже Весели продолжал преподавать там, оставаясь руководителем исследований в колледже Эммануэля, а также читал лекции по истории архитектуры и философии в Университете Пенсильвании и был приглашенным профессором в Манчестерской школе архитектуры. В 2005 году он был удостоен книжной премии CICA имени Бруно Зеви, присуждаемой Международным комитетом архитектурных критиков за его книгу «Архитектура в эпоху разделенного представления». В 2006 году Королевский институт британских архитекторов (RIBA) наградил Далибора Весели премией Энни Спинк за выдающиеся достижения в области архитектурного образования, а в 2015 году он был удостоен звания почетного члена RIBA в знак признания его вклада в теорию и преподавание архитектуры.

Биография

Весели родился в 1934 году в Праге, Чехословакия. Он изучал инженерное дело, архитектуру, историю искусств и философию в Праге, Мюнхене, Париже и Гейдельберге и получил докторскую степень в Карловом университете в Праге. Его научными руководителями были Йозеф Хавличек, Карел Хонзик и Ярослав Фрагнер. Он учился у Ганса Георга Гадамера, с которым поддерживал переписку до самой смерти Гадамера. Он отмечал, что именно философ феноменологии Ян Паточка, по его собственным словам, "больше, чем кто-либо другой, способствовал [его] общей интеллектуальной ориентации и формулированию ключевых вопросов". Под влиянием Гадамера и Паточки он развил пожизненный интерес к поэтике и герменевтике архитектуры, который определил его преподавательскую и исследовательскую деятельность. В 1968 году Весели находился в Англии со своим братом, когда советские танки вошли в Чехословакию. Он остался в Лондоне, где сначала преподавал в Архитектурной ассоциации, возглавляя студию "Unit 1", а затем перешел в Университет Эссекса, где вместе с Джозефом Райквертом основал программу магистратуры по истории архитектуры. В 1978 году Колин Сент-Джон Уилсон пригласил его в Кембридж. Там он, Райкверт и Питер Карл инициировали программы MPhil и PhD по истории и философии архитектуры, внедрив тем самым развивающуюся студийную культуру, взращенную в Архитектурной ассоциации, которая стала определяющей для школы в 1980-х и 1990-х годах.

Архитектура и герменевтика

Работу Везели можно понимать прежде всего как вклад в культурную герменевтику, а его исследование исторического контекста современной науки в XVI и XVII веках особенно насыщено деталями и проницательным пониманием меняющегося характера репрезентации. Везели полемизирует с такими понятиями, как перспектива и анаморфоз, которые традиционно рассматриваются как отход от культуры Ренессанса. Везели вносит вклад в текущую дискуссию, углубляясь в проблему репрезентации – вопрос, разделивший западную философию в отношении эпистемологической возможности репрезентации и понимания природных явлений. «Рождение» современной науки и ее растущее противостояние традиционным взглядам также обозначили разрыв в возможностях репрезентации. В контексте XVII века это проявилось особенно отчетливо в полемике, касающейся природы научной работы и философского понимания. По мнению Везели, неизбежная парциальность этих взглядов лежит в самой сердцевине проблемы, влияющей на культурное понимание репрезентации. Ее обусловленность не всегда осознавалась как причина возникновения всякого рода дуализмов. До появления современной науки репрезентация была изначально обусловленной, а универсальные устремления науки (метафизики) были связаны с природой эпистемологического основания (архэ). Работа Везели прослеживает онтологические корни этой проблемы до греческого контекста, помогая прояснить ее изначальный смысл. В книге «Архитектура в эпоху разделенной репрезентации» (2004) Везели представляет понятие основания как имеющего временный характер, которое можно постичь лишь как непрерывность референции через различные уровни репрезентации – от более явного, видимого мира до латентного мира потенциальной артикуляции. Именно эта непрерывность позволяет нам рассматривать современное, фрагментированное понимание репрезентации как задачу реабилитации, которая позволит проследить фрагмент к его первоначальному целому.

Vesely's work may be understood primarily as a contribution to cultural hermeneutics, and his exploration of the historical background of modern science in the sixteenth and seventeenth centuries is particularly rich in detail and insight onto the changing nature of representation. Vesely polemises on concepts such as perspective and anamorphosis, which are traditionally understood to have taken departure from Renaissance culture. Vesely contributes to the current debate with the depth of the problem of representation; a question which has divided Western philosophy with regard to the epistemological possibility of representation and understanding of natural phenomena. The 'birth' of modern science and its increasing challenge on traditional views has also marked the divide within the possibilities of representation. In the context of the seventeenth century, this was especially clear as a polemics surrounding the nature of scientific work and philosophical understanding. According to Vesely, the inevitable partiality of such views is at the very core of the problem that affects the cultural understanding of representation. Its contingent nature was not always understood as a divide originating all kinds of dualisms. Before modern science, representation was naturally contingent and the universal aspirations of science (metaphysics) were bound to the nature of the epistemological ground (arché). Vesely's work traces back the ontological foundations of the problem to the Greek context, helping to clarify its original meaning. In Architecture in the Age of Divided Representation (2004), Vesely presents the notion of ground as having a provisional nature, that can only be seized as a continuity of reference through different levels of representation, ranging from the more explicit, visible world down to a latent world of potential articulation. Precisely this continuity is what may allow us to address the modern, fragmented notion of representation as a task of rehabilitation, which would trace the fragment back to its original whole.

Архитектура и представление

Письменные работы Везели в основном состояли из статей в журналах, а многие его аргументы формировались на протяжении многих лет в ходе лекций и семинаров. Таким образом, не существует исчерпывающего обзора его взглядов или широты его интересов. Однако книга «Архитектура в эпоху разделенного представления» (2004) представляет собой обобщение его идей, и эта работа остается основным источником для понимания его подхода. Многие другие его идеи, высказанные в лекциях и семинарах, остаются неопубликованными.

Архитектура в эпоху разделенного представления

В "Архитектуре в эпоху разделенного представления" (2004) Везели исходит в своих рассуждениях из опыта архитектуры, которая постоянно функционирует посредством различных способов репрезентации, включая "построенную реальность". В этой работе Везели определяет современную культурную ситуацию как разделенную и неоднозначную, особенно в отношении архитектуры (с. 4–12, 36, 44 и далее). Он утверждает, что архитектура двадцатого века возлагала доверие на эпистемологическую модель современной науки и техники, которая сегодня в значительной степени отражается в инструментальных концепциях городского и пригородного ландшафта. По его словам, сегодня попытка возродить изначальную традицию архитектуры сталкивается с проблемой преодоления разрыва между различными способами репрезентации и концепциями знания, которые в некоторых случаях предшествуют современной науке, то есть историческому пониманию научного знания, сформировавшемуся в шестнадцатом и семнадцатом веках. Исследования Везели углубляются в эти исторические условия, которые считаются колыбелью современной науки, с общей надеждой выявить происхождение нашего современного понимания знания и то, как оно освободилось от традиционных представлений о мире. Таким образом, исследование Везели представляет собой разработку исторического понятия репрезентации, поскольку оно являлось центральным вопросом в этом историческом контексте, и то, как формирование современного понимания знания тесно связано с изменением природы концепции репрезентации (с. 13–19). Это понятие, в его современном понимании, во многом выходит за рамки истории эпистемологии. По мнению Везели, это связано с тем, что репрезентация обычно понимается на основе определенной "непрерывности между конкретным способом репрезентации и тем, что репрезентируется" (с. 14) – идея, которая была актуальна на протяжении всей европейской архитектурной истории.

Современная ситуация

При рассмотрении современной ситуации Везели приходит к выводу, что проблема в целом структурирована на основе онтологической дифференциации, присущей самому процессу репрезентации. Именно эта дифференциация позволяет способам репрезентации эмансипироваться от репрезентируемого и от конкретных, заданных обстоятельств (с. 4–5). Таким образом, обсуждение онтологической дифференциации представляет собой эпистемологическую дифференциацию, влияющую на условия и возможности познания. Спекулятивное мышление, которое мы так тесно связываем с современной наукой, строится на этой дифференциации. Чарльз Тейлор (1995) отмечает, что для современной науки вопрос заключается в соотнесении определенного способа репрезентации с другим, внешним способом репрезентации: тем, что мы обычно называем «внешней реальностью». Различие между ними постоянно ставит под угрозу их эпистемологическую ценность и влияет не только на то, как репрезентация соотносится с тем, что значит репрезентировать, но и на различные способы ее репрезентации. В ответ на это работа Везели исследует, как архитектура постоянно функционирует между различными способами репрезентации, через различие между проектом и тем, что построено, например, когда она переводит целый город в диаграмму, план или карту. Сам акт чтения карты предполагает нечто большее, чем просто воображение, необходимое для соотнесения карты со зданиями и окружающим пространством; он включает в себя взаимность между различными уровнями репрезентации, способными вмещать расхождения и недостаток информации. По мнению Везели, подобное расхождение может быть полезным для понимания природы вопроса и даже стать средством для понимания того, что препятствует коммуникации между различными уровнями репрезентации и, наоборот, что происходит, когда такая коммуникация устанавливается. Везели также рассматривает пример эксперимента, который, возможно, парадоксально, был проведен в эпоху расцвета логического эмпиризма. Эксперимент был проведен Шилдером и заключался во временной инверсии зрительного поля (с. 46 и далее), при этом другие поля восприятия оставались нетронутыми. Эксперимент Шилдера затрагивал разрыв между зрительным и другими полями восприятия и выявил расположенное в пространстве человеческое тело как базовую структуру пространственной привязки (с. 48–49). Везели исследует, как испытуемые обнаружили, что их тела были первым, на что они могли опереться, пытаясь сориентироваться в визуальном мире, который был не только перевернут, но и отражен слева направо, а также при попытке выполнить простые жесты, такие как поднятие книги или чтение. Несмотря на трудность переживания, инвертированное зрение могло быть частично согласовано с исходной структурой тела (с. 47). По мнению Везели, способность согласовать приобретенное инвертированное зрение с ситуационной структурой человеческого тела указывает на более глубокую проблему, связанную с ситуацией, а именно с нашей способностью ориентироваться на предварительных основаниях, даже при отсутствии фундаментальной «основы» пространственной или временной привязки. Пример с инвертированным зрением также призван показать, что такая основа далеко не непосредственна; она формируется в процессе поиска в реальном пространстве и возникает в результате взаимности между различными уровнями и формами репрезентации, такими как визуальные, тактильные и т. д. Везели развивает тему ситуации и феномена нахождения в ней как примера того, как мы контекстуализируем пространственные знания и на какой основе, а также как конкретная точка отсчета позволяет нам соотносить пространственные знания. В ходе аргументации Везели демонстрирует, что основу ситуации составляет непрерывность привязки и опыта через различные формы артикуляции пространственности, вплоть до имплицитной структуры, которая сама по себе не является ни визуальной, ни тактильной и лишь потенциально артикулируется в объективной сфере (с. 48, 82–87, 378 и далее).

When looking at the modern situation, Vesely finds that the problem is generally structured on the basis of an ontological difference that is intrinsic to representation itself. This is precisely the difference that allows modes of representation to emancipate from that which is represented, and from particular, given circumstances (pp. 4–5). The discussion of ontological difference therefore constitutes an epistemological difference affecting the conditions and possibilities of knowledge. And speculative thought, which we so associate with modern science, is built on this difference. Charles Taylor (1995) points out how the question for modern science is to fit a particular mode of representation to another, extrinsic representation: what we commonly call the "outer reality". The difference between the two constantly jeopardizes their epistemological value; and affects not only the way in which representation relates to what it means to represent, but also between different modes of representing it. In response, Vesely's work explores how architecture constantly works between different modes of representation, through the difference between project and what is built, for instance, when it translates a whole city into a diagram, a plan or a map. The simple act of reading a map involves more than just the imagination to relate the map with the buildings and the surrounding space; it involves the reciprocity between different levels of representation, that may intake discrepancy and lack of information. According to Vesely, this kind of discrepancy might be useful to understand the nature of the question; and may in fact become a means to understand what impairs the communication between different levels of representation, and conversely, what happens when such communication takes place. Vesely also takes up the example of an experiment that, paradoxically perhaps, was carried out in the hey day of logical empiricism. The experiment was carried out by Schilder, and involved a temporary inversion of the visual field (pp. 46ss), leaving other perceptual fields untouched. Schilder's experiment addressed the discontinuity between the visual and other fields of perception, and exposed the situated human body as a basic structure of spatial reference (pp. 48–49). Vesely investigates how the subjects of the experiment found that their bodies were the first instance they could rely on when trying to situate in a visual world that was not only upside down, but also turned from left to right; and when trying to perform simple gestures like picking up a book, or reading. Although the experience was difficult to endure, the inverted vision could be partially reconciled with the original body structure (p. 47). According to Vesely, the ability to reconcile the acquired inverted vision with the situational structure of the human body, points out to a deeper problem when dealing with situation, which is related to our ability to become situated on provisional grounds, even when lacking a fundamental 'ground' of spatial or temporal reference. The example from inverted vision also means to show that such a basis is far from being immediate; it is constituted in the process of a search within the actual space and comes about in the reciprocity between different levels and forms of representation such as visual, tactile, and so forth. Vesely elaborates on situation and the phenomenon of being situated as an example of how we contextualize spatial knowledge and on which basis; and on how a particular point of reference allows us to situate spatial knowledge. In the course of the argument, Vesely demonstrates that what constitutes the fabric of situation is a continuity of reference and experience through different forms of articulating spatiality down to an implicit structure that itself is neither visual nor tactile, and is only potentially articulated in the objective realm (pp. 48, 82–87, 378ss).

Ситуация и восприятие

Аргумент Везели об эпистемологическом процессе обусловленности развивается посредством аналогии с формированием визуального поля. Он рассматривает органическую способность зрения лишь как отправную точку для феномена видения, то есть того, что человек способен распознать и познать посредством зрительного восприятия. Соответственно, естественный процесс зрения представляется результатом обучения. Везели приводит пример врожденной слепоты, поддающейся коррекции хирургическим путем, когда само зрение возникает лишь после мучительного этапа обучения, и без которого вновь обретенное зрение не смогло бы выделить или распознать отдельные объекты в "визуальном поле" (с. 50–51). Везели описывает, как интеграция нового чувства опирается на то, что мир слепого уже структурирован не только во временных последовательностях, но и пространственно; и что согласование новой способности зрения происходит на уже существующей структуре объектов и пространственности. Восприятие, будь то зрительное или тактильное, согласовывается с имплицитно структурированной основой. Везели показывает, что задача преодоления разрыва между различными плато репрезентации может быть выполнена лишь путем приближения к общей "основе" (с. 61–63). "Основа" подобна отправной точке, с которой можно раскрыть базовую структуру пространственности; однако вряд ли такое эпистемологическое основание может предоставить нам абсолютный источник пространственной отсылки. Понятие эпистемологической основы не устанавливается априори, как заданная точка отсчета. Оно возникает в процессе поиска, проявляясь как континуум отсылок между различными уровнями пространственного понимания. В таком случае, структурным источником обусловленности является этот поток отсылок (с. 60). Понятие "основы" у Везели состоит из первичного источника отсылки, который во многом совпадает с традиционным греческим пониманием архэ. Архэ – это не абсолютный источник отсылки, а лишь первичный, служащий отправной точкой для нашего представления о "земле" и понимания "мира" (с. 50–52). Это неустойчивая основа, которая, в определенном смысле, говорит больше о своей собственной топографии, чем об однозначных правилах и отсылках. Хотя это незнакомая область для современной науки, Везели точно описывает, насколько понимание того, что значит быть обусловленным, проистекает из знания повседневных ситуаций на Земле, где горизонт и гравитация играют общую роль. Соответственно, задача архитектуры – создавать и "выстраивать" ситуации – не сводится к простому учету таких условий, как пол или гравитация, а касается фундаментального условия "основы", позволяющего феномену обусловленности реализоваться.

Vesely's argument on the epistemological process of being situated develops in terms of an analogy to the formation of the visual field. And takes the organic ability of sight only as a point of departure to the phenomenon of vision, i. e. what one is able to recognize and know out of visual perception. Accordingly, the natural process of seeing is shown to be a result from learning. Vesely presents the example of inborn conditions of blindness treated through surgery, where sight itself only emerges after a painful stage of learning, and without which, the recently acquired sense of sight would be unable to detach or recognize individual objects out of a 'visual field' (pp. 50–51). Vesely describes how the integration of the newly acquired sense relies on the fact that the world of the blind is already structured, not only in terms of temporal sequences, but spatially; and that the reconciliation of the new ability of sight takes place on an already structured ground of existing objects and spatiality. Perception such as visual or tactile is reconciled upon an implicitly structured ground. Vesely shows how the task of bridging different plateaux of representation can only be fulfilled by covering the distance to a common 'ground' (pp. 61–63). 'Ground' is like a point of departure from which it would become possible to uncover the basic structure of spatiality; but it is hardly the case that such an epistemological ground can provide us with an absolute source of spatial reference. The notion of epistemological ground is not established a priori, as a given point of reference. It comes about in the process of searching, taking place as a continuum of references between different levels of spatial understanding. In which case, what constitutes the structural source of situation is this stream of references (p. 60). Vesely's notion of ground consists of a primary source of reference that in many ways coincides with the traditional Greek understanding of arché. Arché is not an absolute source of reference, but only a primary one that works as a point of departure towards our notion of "earth" and our understanding of "world" (pp. 50–52). This is an insecure ground that in a sense, speaks more of its own topography, than of clearly defined rules and references. Although this is an unfamiliar ground for modern science, Vesely accurately describes how much of the understanding of what it means to be situated derives from the knowledge of daily situations on Earth, where horizon and gravity play a common role. Accordingly, architecture's task of raising and 'building' situations does not address the mere existence of conditions such as floor or gravity, but concerns the fundamental condition of 'ground' allowing the phenomenon of situation to take place.

Ситуация и знания

На эпистемологическом уровне это означает, что для Везели природа "основания" позволяет понять "пространственную структуру"; как герменевтический ключ, дающий доступ к феноменам пространственности. Современная архитектура особенно стремится бросить вызов общепринятым представлениям об основании, в частности, о гравитации. Хотя большинство архитектурных сооружений не может избежать "дилеммы" гравитации, существует множество примеров игры с гравитацией и "визуальным весом" архитектурной массы в противовес гравитации, начиная с конструктивизма начала XX века. Эта архитектурная игра демонстрирует стремление к освобождению от гравитации как естественного источника ситуации и направлена на выявление более фундаментального основания отсчета и его проблемной природы. Таким образом, архитектура бросает прямой вызов повседневной опытности, структурированной характерно в терминах "верх-низ" и в соответствии с горизонтальным основанием. Эксперимент "инвертированного зрения" как раз показывает, что прикосновение к основанию помогает определить вертикаль, относительные расстояния объектов, ориентацию и распознать "физиономию" пространства. Вне этих условий становится более или менее очевидным, что "основания" для ситуации ускользают от нашего понимания. В то же время архитекторы осознают, что именно неявный характер основания как структуры отсылок делает задачу его архитектурного исследования столь сложной. Более того, по мнению Везели, понятие "основания" никогда не может предоставить нам абсолютное знание о целом, а лишь опосредованное понимание пространственной структуры. Это означает, что задача раскрытия скрытой природы основания становится, тем более, поиском временного основания, выходящего за рамки гравитации как естественного источника пространственной отсылки. Первая долгосрочная программа, посвященная последствиям отсутствия гравитации, была разработана еще в 1973 году в NASA Skylab. Везели сообщает, что одной из главных трудностей, с которыми столкнулись астронавты, стала постоянная потеря ориентации, превратившаяся в общую проблему распознавания ранее знакомых ситуаций. Без гравитации привычное помещение оказывалось неузнаваемым, если не рассматривать его под определенным углом. Опыт Skylab наглядно иллюстрирует, как феномен пространственной структуры и ситуации познается посредством последовательности приближений. Без правильной ориентации простое узнавание, например, нахождение предметов на своих местах, становилось почти невозможной задачей. Однако, как только правильная ориентация относительно объектов была найдена, вся пространственная структура отсека и все объекты в их правильном положении и относительной позиции узнавались. В ситуации без света или гравитации один из астронавтов Skylab описал, как одного прикосновения к стене космического отсека было достаточно, чтобы осознать относительное положение тела по отношению ко всем объектам (с. 52–54). Это особенно важно для демонстрации того, как конкретная точка визуального или тактильного ориентира может обеспечить ориентацию, "физиогномическое" узнавание пространства и быть связана с пространственным расположением целого. Эти примеры, по словам Везели, составляют непрерывность пространственной отсылки и эпистемологическое, временное основание. Поскольку оно возникает в процессе понимания потенциальной структуры пространства, понятие основания представляется носящим проективный характер (с. 103).

On the epistemological level, this means that for Vesely, the nature of 'ground' allows an understanding of 'spatial structure'; like a hermeneutical key granting access to phenomena of spatiality. Contemporary architecture has been particularly keen on challenging the average views on ground viz. gravity. Although most architecture cannot escape the 'predicament' of gravity, there are numerous examples of play with gravity and the 'visual weight' of architectural mass against gravity, starting from the early twentieth century constructivism. Such architectural play shows an impulse towards the emancipation from gravity as a natural source of situation, and looks forward to expose a more fundamental ground of reference and its problematic nature. Architecture is thus setting a clear challenge on everyday experience as they are structured characteristically in terms of up and down, and according to a horizontal ground. The experiment of the 'inverted vision' seems to show exactly that: the touch of ground helps to define the vertical and the relative distances of objects, orientation, and to recognize the physiognomy of the space. Outside these conditions it seems more or less obvious that the 'grounds' for situation escape our grasp. At the same time, architects are conscious that it is precisely the implicit nature of ground as a structure of references that makes the task of its architectural exploration so difficult. Moreover, according to Vesely, the notion of 'ground' can never provide us with an absolute knowledge of the whole, but only with a mediated understanding of spatial structure. This means that the task of uncovering the hidden nature of ground becomes, a fortiori, one of looking for a provisional ground that is beyond gravity as a natural source of spatial reference. The first long term programme dealing with the consequences of the absence of gravity was developed already in 1973 by the NASA Skylab. Vesely reports how one of the greatest difficulties encountered by the astronauts is the constant loss of orientation that becomes a general difficulty in recognizing previously known situations. Without gravity, an otherwise familiar compartment would be unrecognizable if not seen from a particular angle. The Sky Lab experience seems to illustrate quite well how the phenomenon of spatial structure and situation comes to be known through a sequence of approximations. Without the right orientation, simple recognition such as finding objects in their right places would become an almost impossible task. Once found the right orientation towards objects, however, the entire spatial frame of the compartment was recognized and so would all objects in their right places and relative positions. In a situation without light or gravity, one of the Sky Lab astronauts also described how a single touch on one of the walls of the space compartment would be sufficient to enact the knowledge of the relative position of the body with respect to all objects (pp. 52–54). This seems to be particularly relevant to show how a particular point of visual or tactile reference can provide with orientation; a physiognomic recognition of the space; and be related to the spatial disposition of the whole. These are instances that, according to Vesely, constitute a continuity of spatial reference and an epistemological, provisional ground. As it arises in the continuity of understanding the potential structure of the space, the notion of ground seems to be of a projective nature (p. 103).

Непрерывность ссылки

Везели, кажется, наделяет пространственность способностью к проекции, благодаря чему она познается через собственный потенциал порождать ситуацию. По мнению Везели, непрерывность отсылки к основанию существует в постоянном напряжении с актуальным пространством, непрерывность, которая при определенных условиях может быть прервана и даже разрушена (с. 55–56). Неудивительно, что между различными уровнями репрезентации существуют расхождения, поскольку это справедливо и для вышеупомянутых примеров чтения карты или ориентации в пространстве в условиях невесомости. Тот факт, что данное представление пространства не совпадает с актуальным пространством, на самом деле является обыденным опытом. Этот вопрос не подлежит однозначному решению, хотя он может служить важной отправной точкой для понимания феномена репрезентации. Особенно это актуально в экстремальных условиях, когда феномен «непрерывности» перестает быть узнаваемым. В случаях афазии и апраксии, которые относятся к тому, что обычно называют ментальной слепотой, наблюдается явный разрыв между возможностями понятийного осмысления и фактическим выполнением целенаправленного действия или стандартной артикуляции речи. Исследования, проведенные в области ментальной слепоты, показывают, что способность к артикуляции как речи, так и целенаправленных действий и жестов, тем не менее, подвержена влиянию окружающей среды и не обусловлена лишь ментальными нарушениями. Напротив, становится все более очевидным, что такие состояния возникают не только вследствие психических функций; они также не могут быть полностью определены ситуационной структурой, поскольку обе они вносят вклад в успех или неудачу лечения (с. 57). Везели возвращается к аргументу об этих состояниях, опираясь на эксперименты по ориентации, такие как эксперимент с инвертированным зрением и ориентация в условиях невесомости, и соотносит их с проблемами, возникающими при ментальной слепоте. Это связано с фундаментальным знанием о пространственности, которое необходимо для того, чтобы возможное представление могло быть реализовано. Что касается пространственности, Везели постулирует существование непрерывности между возможной и актуальной пространственной конфигурацией, как опосредованной структурой (с. 58). Такое понимание репрезентации, по-видимому, перекликается с феноменологическим подходом Гуссерля к репрезентации, как к переходу от горизонта смутного, неформального представления (Vorstellung) через ряд возможностей (Vergegenwärtigungen) к окончательному достижению актуальности (Repräsentation). Тот факт, что Гуссерль использовал слово Repräsentation только для обозначения явных форм репрезентации, может служить примером того, как весь репрезентационный процесс оставался на заднем плане. Процесс репрезентации у Гуссерля показывает, что наше знание о пространственности включает в себя различные уровни артикуляции, которые не всегда четко определены. Это означает, что основание и отправная точка явных отсылок – это не отправная точка к наращиванию кумулятивного знания о ситуации, а скорее «возврат» в предрефлексивный мир опыта. В этом смысле репрезентация проявляется как спектр, простирающийся от явных форм артикуляции к неявному фону, концепция, которая, по-видимому, подтверждается более поздней феноменологией восприятия. Очевидно, что из-за природы этого предрефлексивного основания вербальная или визуальная артикуляция не может происходить в явном виде. Напротив, феноменологический взгляд на этот фон осуществляется косвенно (с. 69) как предупонимание мира. Если это так, то не только наша эпистемологическая основа формируется как тождественность интерпретации различных уровней восприятия, но и сама концепция репрезентации формируется как движение из предрефлексивного фона. Именно на этом фоне становится возможным возникновение и идентификация артикулированной структуры как таковой (с. 75–77). Это также означает, что различие между различными уровнями артикуляции, а именно между предупониманием и данным объектом, является тем, что позволяет нам видеть объект и помещать его в наш мир опыта. Если мы примем аргумент Везели, то различие, которое ранее представлялось эпистемологическим барьером, теперь становится необходимым условием для осуществления репрезентации.

Vesely seems to confer a projective ability on spatiality that is thus knowable from its own potential to generate a situation. According to Vesely, the continuity of reference to ground exists within a permanent tension with the actual space, a continuity which under certain conditions may be disrupted and even destroyed (pp. 55–56). The fact that there are discrepancies between different levels of representation should perhaps be no surprise as it is the case of the above mentioned examples of reading a map, or orienting oneself in a space under zero gravity. That there is discrepancy between the given representation of a space and the actual space is in fact a common datum of everyday experience. The question is not to be solved, although it may constitute one important point of departure to understand the phenomenon of representation. This is particularly the case of extreme conditions where the phenomenon of 'continuity' is no longer recognizable. In the cases of aphasia and apraxia, which rank among others of what is generally known as mental blindness, there is a blatant discontinuity between the possibilities of notional understanding and the actual performance of a purposive act or standard articulation of speech. The work and research that has been carried out on mental blindness tends to show that the ability to articulate both speech and purposive actions and gestures is nonetheless affected by the surrounding environment, and is not based upon mental impairment alone. On the contrary, it has become increasingly clear that such conditions do not take place solely as a result of mental functions; neither can they be enacted by the situational structure, as both contribute to the failure and success of treatment (p. 57). Vesely brings the argument about these conditions back to the experiments regarding orientation, such as the inverted vision experiment and orientation under zero gravity conditions, and correlates it with the problems experienced with mental blindness. This is because of the fundamental knowledge of spatiality that is at stake that enables a possible representation to be actually effected. As regards spatiality, Vesely presupposes an existing continuity between the possible and the actual spatial configuration, as a mediated structure (p. 58). This understanding of representation seems to reverberate Husserl's phenomenological treatment of representation, as moving from the horizon of vague, informal representation (Vorstellung), through a number of possibilities (Vergegenwärtigungen), until it finally reaches actuality (Repräsentation). The fact that Husserl only used the word Repräsentation to deal with explicit forms of representation, may serve us as an example of how a whole representational process was being kept in the background. Husserl's process of representation shows that our knowledge of spatiality intakes different levels of articulation, which are not always as clearly defined as we would wish. This means that the ground and point of departure of explicit references is not a point of departure towards a growing, cumulative knowledge of situation, but is rather a 'coming back' into a prereflective world of experience. In this sense, representation takes place as a spectrum ranging out of explicit forms of articulation into an implicit background, a concept that seems to be confirmed by later phenomenology of perception. It seems obvious that, because of the nature of this prereflective ground, verbal or visual articulation of it cannot take place in an explicit sense. On the contrary, the phenomenological gaze at this background takes place indirectly (p. 69) as a preunderstanding of the world. If this is so, then not only our epistemological ground is constituted as an identity of interpretation of different levels of perception, but also the concept of representation as such is constituted as a movement out of a prereflective background. This is precisely the background against which it becomes possible for an articulated structure to take place and be identified as such (pp. 75–77). This also means that the difference between different levels of articulation, namely between a preunderstanding background and a given object is precisely what allows us to see the object and situate it within our world of experience. If we accept Vesely's argument, then the difference that formerly stood as an epistemological barrier now becomes a necessary condition for representation to take place.

Латентный мир архитектуры

Весли рассматривает предрассудок о мире как о латентном мире (с. 83), то есть потенциально артикулированном и структурированном, связь которого с его видимым проявлением не является непосредственной. Взаимообусловленность между этим предварительно артикулированным уровнем и его видимой артикуляцией заключена в самом онтологическом различии, которое было ранее обсуждено. Эта взаимообусловленность является схематической составляющей феноменов преемственности и метафоричности, которые постоянно описывались в рамках основной традиции христианского гуманизма в отношении бытия и становления. Таким образом, Весли вступает в суть вопроса о репрезентации с точки зрения её выхода на уровень видимости. В логике аргументации Весли, сам предмет видимости становится проблематичным, поскольку он включает в себя фон потенциальной артикуляции. По словам Весли, «горизонт видимости демонстрирует синтез предрефлексивного опыта и достижений рефлексии, поскольку они сохраняют онтологическую преемственность с видимым» (с. 85). С другой стороны, выход на явный уровень видимости прежде всего выражает проблему репрезентации с точки зрения того, что сохраняется из предрефлексивного мира. Это можно рассматривать как следствие традиционного понимания внутренней репрезентации как относящейся к внешней реальности. Весли бросает вызов этой концепции репрезентации, расширяя её до спектра, который простирается от явности нашего мира до неявных уровней артикуляции. Следовательно, термин «реальность» ограничивается в основном определенными типами репрезентаций (например, виртуальной реальностью), которые рассматривают реальность как нечто внешнее (с. 308–315). Однако концепция репрезентации Весли рассматривается в терминах коммуникации между широким спектром уровней; в связи с этим вопрос о репрезентации также касается истины репрезентации – вопроса, который был широко разработан современной герменевтикой. В этой области видимый мир передает своего рода знание о предрефлексивных уровнях артикуляции, которое также ставит под угрозу эпистемологический статус видимого. Как мы видели, вопреки эмпирическим убеждениям, видимый мир сам по себе не является эпистемологическим основанием (с. 84–86). Вместо этого наше эпистемологическое основание формируется такими характеристиками, как ориентация, физиогномика и относительное положение вещей друг к другу; и именно из этих характеристик формируется предварительное основание в отношении пространственности. Это основание не является неподвижной точкой отсчета. Напротив, под основанием здесь подразумевается источник и поток референций. Это означает, что явный горизонт видимого, осязаемого мира является наиболее явной формой воплощения, которой мы обладаем, но этот узкий горизонт мы можем принять лишь как отправную точку, если хотим понять остальную часть нашего мира, которая в значительной степени находится за пределами видимости. Это также означает, что видимое играет очень важную роль как символическая репрезентация нашего мира, позволяя нам видеть и воображать за пределами видимого. Наконец, это означает, что мы конструируем наше знание о «мире» в основном на основе невидимых, неявных референций, которые лишь символически воспроизводятся видимым миром. Уровень визуальной репрезентации можно сравнить с уровнем более явной вербальной артикуляции в отношении имплицитной, предвербальной области знания. Как и визуальная репрезентация, вербальная артикуляция обладает силой освобождения от данного мира и свободой передачи любого смысла. Это власть, дарованная репрезентации, позволяющая ей отстраняться от своего первоначального символического домена, тем самым создавая напряжение между инструментальной природой репрезентации и её более широким символическим полем.

Vesely addresses the preunderstanding of world as a latent world (p. 83), that is potentially articulated and structured, and whose relationship to its visible manifestation is not immediate. The reciprocity between this prearticulated level and its visible articulation dwells within the very ontological difference that has been discussed previously. Such reciprocity is a schematic constituent of phenomena of continuity and metaphoricity, that have been constantly described throughout the primary tradition of Christian humanism in the nature of being and becoming. Vesely thus enters the core of the question of representation in terms of its coming into the level of visibility. In the sequence of Vesely's argument, the subject of visibility becomes then, of itself, problematic in nature as it intakes a background of potential articulation. According to Vesely, "the horizon of visibility displays a synthesis of the prereflective experience and of the achievements of reflection insofar as they preserve ontological continuity with the visible" (p. 85). On the other hand, the rise onto the explicit level of visibility primarily seems to express the problem of representation in terms of what is kept from the prereflective world. This could perhaps be seen as a consequence of the traditional concept of inner representation as relating to an external reality. Vesely challenges this concept of representation, and widens it as a spectrum that ranges from the explicitness of our world down to implicit levels of articulation. Consequently, the term reality is restricted mostly to certain types of representation (e. g. virtual reality) that view reality as something extrinsic (pp. 308–315). Vesely's concept of representation, however, takes place in terms of a communication between a wide range of levels; whereby the question that concerns representation also concerns the truth of representation, a question that has been amply developed by modern hermeneutics. In this domain, the visible world conveys a kind of knowledge of the prereflective levels of articulation that also jeopardizes the epistemological status of the visible. As we have seen, contrary to empiricist belief, the visible world by itself does not constitute an epistemological ground (pp. 84–86). Instead, our epistemological ground is constituted by features such as orientation, physiognomy, and the relative position of things with regard to one another; and it is from these features that a provisional ground comes to be constituted as regards spatiality. This ground is not a still point of reference. On the contrary, by ground is here meant a source and stream of references. This means that the explicit horizon of the visible, tangible world is the most explicit form of embodiment we have, but such a narrow horizon we can only take as a point of departure if we want to understand the rest of our world that is largely beyond visibility. This also means that the visible holds a very important part as a symbolic representation of our world, enabling us to see and imagine beyond the visible. Finally, this means that we construe our knowledge of 'world' largely on the basis of invisible, implicit references which are only symbolically re enacted by the visible realm. The level of visual representation may perhaps be compared to the level of more explicit verbal articulation as regards the implicit, preverbal domain of knowledge. Just as visual representation, verbal articulation has the power to emancipate from the given world, and the freedom to convey any meaning. This is a power bestowed upon representation, allowing it to withdraw from its original symbolic domain, thus establishing a tension between the instrumental nature of representation and its larger symbolic field.