Исаак Казобон: Жизнь и научный труд классического филолога

Введение

Европейский ученый-классик и филолог (1559–1614)

Исаак Казобон (произношение: /kəˈsɔːbən/; фр. kazobɔ̃; 18 февраля 1559 – 1 июля 1614) — ученый-классик и филолог, работавший сначала во Франции, а затем в Англии. Его сын Мерик Казобон также был ученым-классиком.

Ранние годы

Он родился в Женеве в семье двух французских гугенотских беженцев. Семья вернулась во Францию после Эдикта Сен-Жермена в 1562 году и поселилась в Кресте в Дофине, где Арно́ Казобон, отец Исаака, стал пастором гугенотской общины. До девятнадцати лет Исаак не получал никакого образования, кроме того, которое давал ему отец. Арно́ долгое время отсутствовал дома, находясь в кальвинистском лагере, и семья регулярно бежала в горы, чтобы укрыться от отрядов вооруженных католиков, патрулировавших страну. Именно в пещере в горах Дофине, после Варфоломеевской ночи, Исаак получил свой первый урок греческого языка, основанный на трактате Исократа «К Демонику». В возрасте девятнадцати лет Исаак был отправлен в Женевскую академию, где изучал греческий язык под руководством Франциска Портуса, критянина. Портус умер в 1581 году, порекомендовав Казобона, которому тогда едва исполнилось двадцать два года, в качестве своего преемника. Он оставался в Женеве профессором греческого языка до 1596 года. Там он женился дважды, его второй женой была Флоренс Этьен, дочь известного ученого-издателя Анри Этьена. В Женеве Казобону не хватало поддержки, поощрения и помощи, и он боролся с войсками католических герцогов Савойских, но стал выдающимся греком и классическим ученым. Он тратил все свободные средства на книги, в том числе на переписывание классических произведений, которые тогда не были напечатаны. Несмотря на то, что Анри Этьен, Теодор де Беза (ректор университета и профессор теологии) и Жак Лек (Лекций) были людьми с глубокими знаниями, они часто не находили времени для Казобона. Казобон искал помощи, завязывая знакомства с иностранными учеными, поскольку Женева, центр кальвинизма, постоянно принимала множество гостей. В конце концов он встретил Генри Уоттона, поэта и дипломата, который поселился у него и брал у него деньги в долг. Но что более важно, он познакомился с Ричардом Томсоном ("голландским" Томсоном), членом Клэр-колледжа в Кембридже, и благодаря Томсону привлек внимание Жозефа Скалигера. Скалигер и Казобон впервые обменялись письмами в 1594 году. Они так и не встретились, но поддерживали продолжительную переписку, которая свидетельствует об их растущем восхищении, уважении и дружбе. Влиятельные французские литераторы – протестант Жак Бонгар, католик Жак де Ту и обращенный в католицизм Филипп Канае (сеньор де Фресне) – стремились пригласить Казобона во Францию. В 1596 году им это удалось, и Казобон принял должность в университете Монпелье с титулами conseiller du roi (советник короля) и professeur stipendié aux langues et bonnes lettres (оплачиваемый профессор языков и литературы). Он пробыл там всего три года, с несколькими длительными отъездами. К нему относились плохо и платили мало университетские власти. Казобон пришел к выводу, что редактирование греческих книг – более подходящая для него работа. В Женеве он опубликовал несколько заметок о Диогене Лаэртском, Феокрите и Новом Завете. Он дебютировал как редактор с полным изданием «Географии» Страбона (1587), за которое впоследствии так стыдился, что принес Скалигеру свои извинения. За этим последовал текст Полеэна, первое издание, 1589 год; текст Аристотеля, 1590 год; и несколько примечаний, включенных в издания Этьена «Дионисий Галикарнасский» и «Письма» Плиния. Его издание «Характеров» Феофраста (1592) – первый пример его своеобразного стиля иллюстративного комментария, одновременно уместного и обильного. Когда он уехал в Монпелье, он уже работал над своим главным трудом – редактированием и комментированием «Афинея».

He was born in Geneva to two French Huguenot refugees. The family returned to France after the Edict of Saint Germain in 1562, and settled at Crest in Dauphiné, where Arnaud Casaubon, Isaac's father, became minister of a Huguenot congregation. Until he was nineteen, Isaac had no education other than that given him by his father. Arnaud was away from home for long periods in the Calvinist camp, and the family regularly fled to the hills to hide from bands of armed Catholics who patrolled the country. It was in a cave in the mountains of Dauphiné, after the St Bartholomew's Day's Massacre, that Isaac received his first lesson in Greek, based on Isocrates' Ad Demonicum. At the age of nineteen Isaac was sent to the Academy of Geneva, where he read Greek under Franciscus Portus, a Cretan. Portus died in 1581, recommending Casaubon, then only twenty two, as his successor. He remained at Geneva as professor of Greek until 1596. There he married twice, his second wife being Florence Estienne, daughter of the scholar printer Henri Estienne. At Geneva, Casaubon lacked example, encouragement and assistance and struggled against the troops of the Catholic dukes of Savoy, but became a consummate Greek and classical scholar. He spent all the money he could spare on books, including copying classics that were not then in print. Even though Henri Estienne, Theodore de Beza (rector of the university and professor of theology), and Jacques Lect (Lectius), were men of superior learning, they often had no time for Casaubon. Casaubon sought help by cultivating the acquaintance of foreign scholars, as Geneva, the metropolis of Calvinism, received a constant stream of visitors. He eventually met Henry Wotton, a poet and diplomat, who lodged with him and borrowed his money. More importantly, he met Richard Thomson ("Dutch" Thomson), fellow of Clare College, Cambridge, and through Thomson came to the attention of Joseph Scaliger. Scaliger and Casaubon first exchanged letters in 1594. They never met, but kept up a lengthy correspondence that shows their growing admiration, esteem and friendship. Influential French men of letters, the Protestant Jacques Bongars, the Catholic Jacques de Thou, and the Catholic convert Philippe Canaye (sieur de Fresnes) endeavoured to get Casaubon invited to France. In 1596, they succeeded, and Casaubon accepted a post at the University of Montpellier, with the titles of conseiller du roi (king's advisor) and professeur stipendié aux langues et bonnes lettres (salaried professor of languages and literatures). He stayed there for only three years, with several prolonged absences. He was badly treated and poorly paid by the university authorities. Casaubon began to see the editing of Greek books as a more suitable job for him. At Geneva he had produced some notes on Diogenes Laërtius, Theocritus and the New Testament. He debuted as an editor with a complete edition of Strabo (1587), of which he was so ashamed afterwards that he apologized to Scaliger for it. This was followed by the text of Polyaenus, an editio princeps, 1589; a text of Aristotle, 1590; and a few notes contributed to Estienne's editions of Dionysius of Halicarnassus and Pliny's Epistolae. His edition of Theophrastus's Characteres (1592), is the first example of his peculiar style of illustrative commentary, at once apposite and profuse. When he left for Montpellier he was already engaged upon his magnum opus, his editing of and commentary on Athenaeus.

Путешествия и испытания

В 1598 году Казобон находился в Лионе, контролируя печать своего "Афинея". Здесь он жил в доме Мерика де Вика, суринтенданта де ла-юстиции (суринтенданта юстиции), либерально настроенного католика. В сопровождении де Вика Казобон ненадолго посетил Париж, где был представлен королю Франции Генриху IV. Король упомянул о возможности использовать услуги Казобона в "восстановлении" разрушенного Парижского университета. В январе 1599 года он получил вызов вернуться в Париж, но формулировки письма были настолько неясными, что Казобон колебался, стоит ли действовать. Тем не менее, он оставил свой пост в Монпелье. Он остался еще на год в Лионе с де Виком, надеясь встретиться с королем, который, как ожидалось, посетит юг. Ничего больше о профессорской должности не сообщалось, но вместо этого де Вик вызвал его в Париж для важного дела: Фонтенблоской конференции. Казобона убедили участвовать в качестве арбитра в споре, вызванном кардиналом Дюперроном против Ду Плесси Морне. Тем самым он оказался в двусмысленном положении, как заметил Жозеф Скалигер: "Non debebat Casaubon interesse colloquio Plessiaeano; erat asinus inter simias, doctus inter imperitos". "Казобону не следовало участвовать в конференции по делу Дю Плесси; он был ослом среди обезьян, ученым среди невежд". Суть вопроса была такова, что протестантская партия (Ду Плесси Морне) не могла не проиграть. Согласившись с этим решением, Казобон подтвердил подозрения протестантов в том, что, подобно своему другу и покровителю Филиппу Канае, он обдумывает отречение от веры. С тех пор он стал объектом надежд и опасений обеих конфессий: католики осыпали его обещаниями и приводили доводы, а протестантские пасторы намекали, что он готовится отказаться от заведомо проигравшего дела, и лишь торговались о его вознаграждении. Ни одна из сторон не могла понять, что изучение Казобоном трудов отцов церкви привело его к занятию промежуточной позиции между женевским кальвинизмом и ультрамонтанизмом. Тем временем король повторил приглашение Казобону поселиться в Париже и назначил ему пенсию. О университете больше не упоминалось. Недавняя реформа Парижского университета закрыла его двери для всех, кроме католиков; и хотя должности в Коллеже де Франс не регулировались университетскими уставами, общественное мнение было настолько враждебно настроено против протестантов, что Генрих IV не решался назначить на эту должность кальвиниста. Когда в 1604 году умер заместитель библиотекаря короля Жан Госселин, Казобон занял его место, получая зарплату в 400 ливров в дополнение к своей пенсии.

In 1598 Casaubon was at Lyon, overseeing the printing of his Athenaeus. Here he lived in the house of Méric de Vicq, surintendant de la justice (Superintendent of Justice), a liberal minded Catholic. Accompanied by de Vicq, Casaubon briefly visited Paris, where he was presented to King Henry IV of France. The king said something about employing Casaubon's services in the "restoration" of the fallen University of Paris. In January 1599, he received a summons to return to Paris, but the terms of the letter were so vague that Casaubon hesitated to act on it. However, he resigned his chair at Montpellier. He stayed another year at Lyon with de Vicq, where he hoped to meet the king, who was expected to visit the south. Nothing more was heard about the professorship, but instead De Vicq summoned him to Paris for important business: the Fontainebleau Conference. Casaubon was persuaded to sit as a referee on the challenge sent to Du Plessis Mornay by Cardinal Duperron. By so doing he placed himself in a false position, as Joseph Scaliger said:

"Non debebat Casaubon interesse colloquio Plessiaeano; erat asinus inter simias, doctus inter imperitos." "Casaubon ought not to have been involved in the conference about Du Plessis; he was a donkey among monkeys, a learned man among the ignorant." The issue was contrived that the Protestant party (Du Plessis Mornay) could not fail to lose. By concurring with this decision, Casaubon confirmed the Protestants' suspicions that, like his friend and patron, Philippe Canaye, he was contemplating abjuration. From then on, he became the object of the hopes and fears of the two religions; the Catholics lavishing promises and plying him with arguments; the Protestant ministers insinuating that he was preparing to forsake a losing cause, and only haggling about his price. Neither side could understand that Casaubon's reading of the church fathers led him to adopt an intermediate position between Genevan Calvinism and Ultramontanism. Meanwhile, the king repeated his invitation to Casaubon to settle in Paris, and gave him a pension. No more was said about the university. The recent reform of the University of Paris closed its doors to all but Catholics; and though the chairs of the Collège de France were not governed by the statutes of the university, public opinion ran so violently against Protestants, that Henry IV dared not appoint a Calvinist to that position. When the king's sub librarian Jean Gosselin died of extreme old age in 1604, Casaubon succeeded him, with a salary of 400 livres in addition to his pension.

Париж

Казобон оставался в Париже до убийства Генриха IV в 1610 году. Эти десять лет были самым светлым периодом его жизни. Он снискал репутацию ученого человека в эпоху, когда образованность являлась единственным мерилом литературных достоинств. У него были деньги, возможность исповедовать веру гугенота (хотя ему приходилось ездить в Хаблон, в десяти милях от центра Парижа, или в Шарентон для богослужений), и общение с литераторами, как отечественными, так и иностранными. Прежде всего, у него были широкие возможности для работы с греческими книгами, как печатными, так и рукописными, в которых он остро нуждался в Женеве и Монпелье, и которые в то время мог предоставить только Париж. Несмотря на все эти преимущества, Казобон обдумывал множество планов покинуть Париж и поселиться в другом месте. Ему поступали предложения из разных городов, включая Ним, Гейдельберг и Седан во Франции. Его друзья Лект и Джованни Диодати скорее желали, чем надеялись, вернуть его в Женеву. В Париже Казобон по-прежнему испытывал беспокойство из-за своей религии: жизнь парижского гугенота всегда была под угрозой, поскольку полиция, вероятно, не обладала достаточной силой, чтобы защитить их от внезапного народного волнения. После Фонтенблойской конференции у многих сложилось впечатление, что Казобон сомневается. Католики заявили ему, что он сможет получить профессорский пост только в случае отказа от протестантизма. Когда стало ясно, что Казобона не удастся подкупить, Генрих IV, который лично испытывал к нему симпатию, взял на себя задачу попытаться его переубедить. (Сам Генрих обратился в католицизм, чтобы править Францией.) Королевский кардинал Дюперрон, в качестве духовника, вел диспуты с Казобоном в королевской библиотеке. С другой стороны, гугенотские теологи, особенно Пьер дю Мулен, главный пастор парижской церкви, обвиняли Казобона в излишней уступчивости и в отклонении от строгой кальвинистской ортодоксии.

Англия

Когда убийство Генриха IV дало полную свободу ультрамонтанам при дворе, Дюперрон стал более настойчивым, даже угрожающим. Казобон начал обращать внимание на предложения епископов и английского двора. В октябре 1610 года он прибыл в Англию в свите посла, лорда Уоттона из Марли (брата давнего друга Казобона Генри Уоттона), получив официальное приглашение от Ричарда Бэнкрофта, архиепископа Кентерберийского. Король Яков I оказал ему самые почетные приемы, часто приглашая для обсуждения богословских вопросов. Английские епископы были рады обнаружить, что великий французский ученый был уже готовым англиканом, пришедшим путем самостоятельного изучения Отцов к той самой via media (золотой середине) между пуританизмом и католицизмом, которая входила в моду в английской церкви. Казобон, хотя и был мирянином, был представлен к пребенде в Кентерберийском соборе, и ему была назначена пенсия в размере 300 фунтов стерлингов в год из королевской казны. Король Яков настаивал, чтобы "мистер Казобон был оплачен передо мной, моей женой и моими детьми". Казобон все еще сохранял свои должности во Франции и пост библиотекаря: он получил отпуск для поездки в Англию, где не предполагалось, что он поселится навсегда. Чтобы удержать его, королева-регент Мария Медичи отказалась разрешить вывоз его библиотеки. Потребовалась специальная просьба самого Якова, чтобы позволить мадам Казобон взять с собой часть самых необходимых книг. Казобон продолжал считать себя слугой регента и заявлять о своей готовности вернуться по ее приказу. Казобон добился большого успеха в Англии. Английский епископ Джон Оверолл принял его и всю его семью в резиденции декана собора Святого Павла и принимал их там в течение года. Ланселот Эндрюс, тогдашний епископ Эли, также стал другом Казобона, пригласив его в Кембридж, где он был встречен с большим почтением со стороны видных ученых университета. Вместе они отправились в епископский дворец в Литтл-Даунхэме, недалеко от Эли, где Казобон провел шесть недель лета 1611 года, в том же году став натурализованным гражданином. Он сопровождал епископа в поездках по близлежащим городам, включая Доддингтон и Уизбич. В 1613 году сэр Генри Савиль привез его в Оксфорд, где, среди почестей и пиров, его больше всего интересовали рукописные сокровища Бодлианской библиотеки. Он отказался от почетной степени, предложенной ему. Тем не менее, Казобон постепенно обнаружил серьезные неудобства своего положения. Будучи приближенным к королю и епископам, он стал разделять их растущую непопулярность. Дворняне завидовали иностранному пенсионеру, столь близкому к королю. Особенно задело Казобона поведение сэра Генри Уоттона, столь несовместимое с их прежней близостью. Его окна были разбиты вандалами, а детей обкидывали на улице. Однажды он появился в Теобальдсе с синяком под глазом, после нападения на улице. Эти злодеяния, по-видимому, были вызваны исключительно английской неприязнью к французу: Казобон, хотя и мог читать английские книги, не владел английским языком. Этот недостаток подвергал его оскорблениям и обману, а также ограничивал его общественную жизнь. Он не был принят в кругу "остроумцев" и не вошел в круг "антикваров", таких как Уильям Камден, сэр Роберт Коттон и Генри Спельман. Хотя сэр Генри Савиль якобы покровительствовал ему, Казобон не мог не подозревать, что именно Савиль убедил Ричарда Монтегю опередить его в публикации книги о Баронии. Исключением был Джон Селден, который был достаточно близок к Казобону, чтобы одалживать ему деньги. Помимо зависти местных жителей, Казобону пришлось столкнуться с открытыми нападками иезуитских памфлетистов, которые возненавидели его после перехода в англиканство. Не только Иоанн Эвдемон, Гериберт Росвейд и Сциоппиус (Гаспар Шоппе), но и уважаемый писатель, дружественный Казобону, Андреас Шотт из Антверпена, распространяли слухи о том, что Казобон продал свою совесть за английское золото. Самым серьезным неудобством в Англии было то, что его время больше не принадлежало ему. Его постоянно вызывали в одну из охотничьих резиденций Якова для бесед. Король и епископы заставляли его писать памфлеты на злободневные темы, касающиеся королевского верховенства. Наконец, стыдясь злоупотребления научными знаниями Казобона, они попросили его опровергнуть популярные "Анналы Барония". В 1614 году он опубликовал "De rebus sacris et ecclesiasticis exercitationes XVI", состоящие из филологического анализа "Corpus Hermeticum" – серии неоплатонических текстов. Он поместил их происхождение в III или IV веке нашей эры, а не в гораздо более ранний "герметический" период, к которому они обычно относились. Он умер в Лондоне от врожденной деформации мочевого пузыря, но его смерть была ускорена нездоровым образом жизни, чрезмерными занятиями и тревогой по поводу успешной критики Барония. Он был похоронен в Вестминстерском аббатстве. Памятник, которым там увековечено его имя, был воздвигнут в 1632 году его другом Томасом Мортоном, тогдашним епископом Дарема.

When the assassination of Henry IV gave full rein to the Ultramontane party at court, Duperron became more importunate, even menacing. Casaubon began to pay attention to overtures from the bishops and the court of England. In October 1610 he came to England in the suite of the ambassador, Lord Wotton of Marley (brother of Casaubon's early friend Henry Wotton), an official invitation having been sent him by Richard Bancroft, Archbishop of Canterbury. He had the most flattering reception from King James I, who often sent for him to discuss theological matters. The English bishops were delighted to find that the great French scholar was a ready made Anglican, who had arrived, by independent study of the Fathers, at the very via media (middle way) between Puritanism and Catholicism which was becoming the fashion in the English Church. Casaubon, though a layman, was collated to a prebendal stall in Canterbury, and a pension of £300 a year was assigned him from the exchequer. King James insisted that "I will have Mr Casaubon paid before me, my wife, and my barnes." Casaubon still retained his appointments in France, and his office as librarian: he had obtained leave of absence for the visit to England, where he was not supposed to settle permanently. In order to retain their hold on him, the queen regent, Marie de Medici refused to allow his library to be sent over. It required a specific request from James himself to allow Madame Casaubon to bring him a part of his most necessary books. Casaubon continued to speak of himself as the servant of the regent, and to declare his readiness to return when summoned to do so. Casaubon found great success in England. English Bishop John Overall received him and his whole family into the deanery of St Paul's, and entertained him there for a year. Lancelot Andrewes, then Bishop of Ely, also became Casaubon's friend, taking him to Cambridge, where he met with a most gratifying reception from the notabilities of the university. They went on together to the Bishop's Palace at Little Downham near Ely, where Casaubon spent six weeks of the summer of 1611, in which year he became naturalized. He accompanied the bishop on visits to nearby towns including Doddington and Wisbech. In 1613 he was taken to Oxford by Sir Henry Savile, where, amid the homage and feasting of which he was the object, his principal interest was for the manuscript treasures of the Bodleian Library. He declined the honorary degree which was offered him. Still, Casaubon gradually discovered the serious inconveniences of his position. Having been taken up by the king and the bishops, he had to share in their rising unpopularity. The courtiers were jealous of a foreign pensioner who was so close to the king. Casaubon was especially mortified by Sir Henry Wotton's behaviour towards him, so inconsistent with their former intimacy. His windows were broken by vandals, and his children were pelted in the streets. On one occasion he appeared at Theobalds with a black eye, having been assaulted in the street. These outrages seem to have arisen solely from the English antipathy to the Frenchman: Casaubon, though he could read an English book, could not speak English. This deficiency exposed him to insult and fraud, and restricted his social activity. It excluded him from the circle of the "wits"; and he was not accepted in the circle of the "antiquaries" like William Camden, Sir Robert Cotton and Henry Spelman. Although Sir Henry Savile ostensibly patronized him, Casaubon could not help suspecting that it was Savile who had persuaded Richard Montagu to forestall Casaubon's book on Baronius. An exception was John Selden who was close enough to Casaubon to lend him money. Besides the jealousy of the natives, Casaubon had now to suffer the open attacks of the Jesuit pamphleteers, who, after he committed to Anglicism, detested him. Not only Joannes Eudaemon, Heribert Rosweyd and Scioppius (Gaspar Schoppe), but a respectable writer, friendly to Casaubon, Andreas Schott of Antwerp, gave currency to the insinuation that Casaubon had sold his conscience for English gold. The most serious cause of discomfort in England was that his time was no longer his own. He was continually being summoned to one or other of James's hunting residences in order to converse. The king and the bishops compelled him to write pamphlets on the subject of the day, the royal supremacy. At last, ashamed of misappropriating Casaubon's stores of learning, they asked him to refute the popular Annals of Baronius. In 1614 he published De rebus sacris et ecclesiasticis exercitationes XVI which consisted of a philological analysis of the Corpus Hermeticum, a series of neo platonic texts. He placed their origin in the third or fourth century AD, rather than in a much earlier "hermetic" period to which they had generally been ascribed. He died in London of a congenital malformation of the bladder; but his end was hastened by an unhealthy life of over study, and by his anxiety to acquit himself creditably in his criticism on Baronius. He was buried in Westminster Abbey. The monument by which his name is there commemorated was erected in 1632 by his friend Thomas Morton when Bishop of Durham.

Стипендия и переписка

Кроме уже упомянутых изданий, Казобон опубликовал и прокомментировал произведения Персия, Светония, Эсхила и «Scriptores Historiae Augustae». Издание Полибия, над которым он проделал огромную работу, осталось незавершенным. Его самой масштабной работой стала переработка текста «Деипнософистов» Афинея с комментариями. В «Теофрасте», возможно, наиболее ярко проявляются его характерные достоинства как комментатора. «Упражнения по Барониусу» – лишь фрагмент той обширной критики, которую он задумал; ему не удалось показать некритичность истории Барониуса, и труд имел умеренный успех даже среди протестантов. Его анализ «Корпуса Герметикума» опроверг существовавшее в Европе общее мнение о том, что эти тексты датируются почти временем Моисея, установив период их создания между 200 и 300 годами нашей эры. Его переписка (на латыни) была окончательно собрана Теодором Янсониусом ван Алмеловеном (Роттердам, 1709), который сопроводил письма подробной биографией Казобона. Однако Алмелоуэн был знаком с дневником Казобона лишь по выпискам. Недавно было опубликовано полное издание всех писем, написанных Казобоном и адресованных ему во время пребывания в Англии, с обширными культурно-историческими примечаниями и введением (Женева, 2018). Дневник Казобона, «Эфемериды», рукопись которого хранится в библиотеке капитула в Кентербери, был издан в 1850 году издательством Clarendon Press. Он представляет собой наиболее ценный источник сведений о повседневной жизни ученого или литератора XVI века. Казобон поддерживал переписку с учеными по всей Европе, в том числе с Иоганном ван ден Дрише и, что удивительно, с одним из докторов Амброзианской библиотеки и выдающимся историком Милана Джузеппе Рипамонти. Он также переписывался с переводчиками Библии короля Иакова и помогал разрешать вопросы, возникавшие в процессе перевода.

Литературные появления

Ученые в романах "Маятник Фуко" Умберто Эко и "Миддлмарч" Джорджа Элиота носят имя Казобон. Мэри Джентль назвала персонажа в своих романах "Крысы и гаргульи" и "Архитектура желания" Казобоном, в знак уважения к Исааку Казобону. Росс Кинг упоминает Казобона в своем романе "Ex Libris", где говорится, что он разоблачил "Corpus Hermeticum" как мистификацию (вероятно, взяв эту информацию из книги Фрэнсис Йейтс "Джордано Бруно и герметическая традиция", опубликованной в 1964 году). В своей книге "Исаак Казобон, евреи и забытая глава в истории науки эпохи Возрождения" Энтони Графтон и Джоанна Вайнберг показывают, что Казобон также был знатоком еврейского языка и проявлял серьезный интерес к еврейским исследованиям. Еврейский библиограф Исаак бен Якоб в своей "Библиографии Оцар ха-Сефарим" (1880) упоминает о заметках в "Михлое", еврейской книге Давида Кимхи по грамматике иврита, которые он приписывает одному "раввину Исааку Казобону".

Работы

Казобон, Исаак, De Satyrica Graecorum & Romanorum Satira, Париж, 1605. Факсимильное издание, под ред. Питера Э. Медина, 1973, Scholars' Facsimiles & Reprints.