Введение

«Любовница Порфирии» – стихотворение Роберта Браунинга, впервые опубликованное под названием «Порфирия» в январском выпуске журнала Monthly Repository в 1836 году. Позже Браунинг переиздал его в сборнике «Драматические лирики» (1842) вместе с «Johannes Agricola in Meditation» под названием «Камеры сумасшедшего дома». Окончательное название поэма получила лишь в 1863 году. «Любовник Порфирии» – первый короткий драматический монолог Браунинга и первое его стихотворение, исследующее аномальную психологию. Хотя первоначальная публикация прошла почти незамеченной и не вызвала особого интереса критиков в девятнадцатом веке, сейчас это стихотворение широко включается в антологии и активно изучается. В стихотворении мужчина душит свою возлюбленную, Порфирию, её же волосами: «и все её волосы / в одну длинную жёлтую прядь я трижды обвил / её тонкую шею, / и задушил её». Любовник Порфирии затем говорит о голубых глазах трупа, золотых волосах и описывает чувство совершенного счастья, которое дарит ему убийство. Несмотря на то, что он трижды обматывает её волосы вокруг шеи, женщина не издаёт ни звука. В стихотворении используется несколько необычная схема рифмы: А, Б, А, Б, Б, последнее повторение придаёт каждой строфе ощущение тяжести и завершённости. Возможным источником вдохновения для стихотворения послужили «Выдержки из дневника Госшена» Джона Уилсона – мрачный рассказ об убийстве, опубликованный в журнале Blackwood's Magazine в 1818 году. Друг Браунинга, поэт Брайан Проктер, признал, что его поэма «Марцианская колонна» (1820) основана на этом источнике, но добавил новую деталь: после убийства преступник всю ночь проводит рядом со своей жертвой.

Психологические интерпретации

Монологи Браунинга часто произносятся эксцентриками, безумцами или людьми, находящимися в состоянии сильного эмоционального напряжения. Их рассуждения раскрывают характер, описывая взаимодействие необычной личности с особенно показательными обстоятельствами. В поэмах «Любовник Порфии» и «Моя последняя герцогиня» Браунинг использует этот способ повествования, чтобы описать мужчину, который отвечает на любовь прекрасной женщины убийством. Каждый монолог предлагает объяснения говорящего относительно возлюбленной, превращая ее из субъекта в объект: в «Моей последней герцогине» герцог, возможно, убил свою жену из ревности, но хранит ее портрет за занавесом, чтобы никто не мог взглянуть на ее улыбку без его разрешения; в «Любовнике Порфии» персонаж стремится остановить время в один совершенный миг и поэтому убивает свою возлюбленную, а затем всю ночь сидит, обнимая ее тело, тщательно уложенное им. В «Моей последней герцогине» убийство женщины лишь подразумевается, тогда как в «Любовнике Порфии» оно описано говорящим довольно откровенно. Неизменный ритм стихосложения также может свидетельствовать о безумии персонажа. Романтический эгоизм персонажа «Порфии» приводит его к чудовищным эгоистичным предположениям, согласующимся с его собственными желаниями. Ему кажется, что Порфия хотела быть убитой, и он утверждает, что «она не чувствовала боли» во время удушения, добавляя, словно убеждая себя: «Я совершенно уверен, что она не чувствовала боли». Он даже может верить, что она наслаждалась болью, поскольку ее причинил он, ее возлюбленный. Когда она умирает, он говорит, что она обрела свою «высшую волю», а увидев ее безжизненную голову, склонившуюся на его плечо, описывает ее как «улыбающуюся, розовую головку», возможно, используя слово «розовая», чтобы символизировать красные розы любви или продемонстрировать свою иллюзию, что девушка и их отношения все еще живы. Однако более вероятно, что кровь, приливающая к ее лицу после удушения, придает ее щекам «розовый» оттенок. Ее «розовая головка» также может быть намеком на девственную плеву; Порфия покидает «веселый пир» и возвращается из внешнего мира в «запачканных перчатках»; теперь ее голубые глаза, открытые в смерти, «без единого пятна». Много споров вызвало заключительное высказывание: «И все же Бог не произнес ни слова!». Возможно, говорящий ищет божественного прощения за убийство. Он может полагать, что Бог молчит, потому что удовлетворен его поступком. Бог может быть удовлетворен, потому что: Он признает, что преступление персонажа – единственный способ сохранить Порфию невинной; или потому, что Он не считает ее жизнь и смерть значимыми по сравнению с личностью персонажа. Возможно, он напрасно ждет какого-либо знака Божьего одобрения. В качестве альтернативы, эта строка может выражать его чувство опустошенности после совершенного насилия; Порфия ушла, воцарилась тишина, и он остался один. Персонаж может страдать шизофренией; он может прислушиваться к голосу в своей голове, который принимает за голос Бога. Также высказывалось предположение, что это заявление Браунинга о «Божественном молчании», в котором ни добрые, ни злые поступки не получают немедленного воздаяния от божества. Последняя строка также может отражать чувство вины персонажа за совершенное преступление. Несмотря на его сложные оправдания, он все же совершил убийство и ожидает, что Бог его накажет – или, по крайней мере, обратит на это внимание. Персонаж удивлен, а может быть, и немного обеспокоен тем, что Бог продолжает молчать.

Как живой рисунок

Зеркальный эффект, созданный тем, как Порфирия моделирует образ возлюбленной в первой половине стихотворения, и ответным моделированием этого образа ею после удушения, указывает на популярную викторианскую форму искусства – "живую картину" (tableau vivant), где люди использовались как художественные объекты для воссоздания реальных полотен. Это отражает аллегорический смысл "Влюбленного Порфирии", в котором оба персонажа подражают процессу художественного создания: как только произведение искусства создано или опубликовано, оно становится застывшим и неизменным. В последних строках стихотворения Порфирия подвергается манипуляциям, схожим с теми, которым подвергался рассказчик в первых строках. Теннисон затрагивает схожие темы в "Леди Шалотт", равно как и другие викторианские авторы, участвовавшие в широком обсуждении художественных процессов.