Введение

Мрачная наука – уничижительное название экономической науки. Томас Карлайл использовал это выражение в своем эссе 1849 года «Временные размышления о негритянском вопросе» в противопоставление тогдашнему распространенному выражению «веселая наука», которое использовалось для обозначения искусства трубадуров.

Происхождение

Фраза "мрачная наука" впервые встречается в трактате Томаса Карлайла «Оказионный дискурс о негритянском вопросе» (1849), в котором он выступал за восстановление рабства с целью восстановления производительности в Вест-Индии: «Не ‘весёлая наука’, как некоторые, о которых мы слышали; нет, угрюмая, безлюдная и, действительно, весьма ничтожная и тягостная; то, что можно назвать, в высшей степени, мрачной наукой». Экономика была "мрачной" в том, что "обнаружила секрет этой Вселенной в ‘спросе и предложении’ и свела долг человеческих правителей к тому, чтобы оставить людей в покое", то есть к личной свободе. Вместо этого "ленивого чернокожего человека в Вест-Индии" следовало "принуждать к работе, соответствующей его способностям, и исполнять волю Создателя, который его сотворил". Карлайл распространил этот принцип и на другие расы. Среди тех, кто испытал влияние оценки Карлайла, был Джон Раскин, который писал, что Карлайл "проложил путь" для своей собственной критики политической экономии в книге «До последнего» (1860).

За Карлайлом

Многие в то время и позже понимали эту фразу в связи с мрачными прогнозами, вытекающими из принципов политической экономии XIX века. По словам Хамфри Хауса:

Фраза Карлайла «угрюмая наука» так часто цитируется, что возникает риск предположить, будто мнение, лежащее в ее основе, было свойственно лишь ему и его последователям; однако это мнение было широко распространено и считалось обоснованным выводом из работ экономистов: «Никто, – говорил Дж. Э. Кернс, – не может изучать политическую экономию в трудах ее первых исследователей, не ощутив гнетущей безысходности, которую она в основном открывает для человечества. Похоже, Рикардо сознательно полагал, что существенное улучшение положения масс людей невозможно». Дело не только в том, что мальтузианский принцип народонаселения и доктрина о неизбежном падении заработной платы до минимального уровня охотно принимались беспринципными эксплуататорами в качестве оправдания своей прибыли; тысячи людей, чьи непосредственные интересы не затронуты этими убеждениями, с трудом могли им противиться. Мальтус нависал над Англией подобно туче. Сейчас трудно представить, что значило для тысяч добропорядочных и здравомыслящих людей верить в абсолютную истинность его принципа народонаселения – верить, что по мере облегчения бедности и повышения уровня жизни неизбежно появится новое поколение, балансирующее на грани нищеты и голода. Как бы они ни желали, чтобы это было не так, они боялись, что это правда. (Однако Рикардо не считал, что заработная плата всегда должна падать до минимума. Он полагал, что она является функцией предельной производительности.) В современном контексте эта фраза иногда заменяется синонимами, такими как «несчастная наука», как это видно из цитаты Э. В. Дейкстры: «Поскольку экономику называют «несчастной наукой», то разработку программного обеспечения следует именовать «обреченной дисциплиной». В современном дискурсе этот термин может относиться к тому, что экономика неизменно связана с изучением дефицита, конфликтов и компромиссов, что приводит к выводам и рекомендациям, подчеркивающим ограничения и негативные стороны человеческого поведения и общественного устройства.