Прикладная философия: обзор и концепции

Введение

Прикладная философия (философия от греческого φιλοσοφία, philosophia, «любовь к мудрости») — это отрасль философии, изучающая философские проблемы, имеющие практическое значение. Эта область охватывает широкий спектр вопросов в сфере окружающей среды, медицины, науки, инженерии, политики, права, экономики и образования. Термин получил распространение в 1982 году благодаря основанию Общества прикладной философии Брендой Алмонд и последующей публикации журнала «Журнал прикладной философии» под редакцией Элизабет Брейк. Методы прикладной философии схожи с другими философскими методами, включая постановку вопросов, диалектику, критическое обсуждение, рациональное обоснование, систематическое изложение, мысленные эксперименты и логическую аргументацию. Прикладная философия отличается от теоретической (чистой) философии прежде всего тем, что имеет дело с конкретными вопросами практического значения, в то время как теоретическая философия не имеет конкретного объекта исследования; метафорически это философия, примененная к самой себе, – исследование стандартных философских проблем и философских объектов (например, метафизических свойств), таких как фундаментальная природа реальности, эпистемология и мораль. Таким образом, прикладная философия является частью философии, и в широком смысле она не занимается темами в чисто абстрактной области, а рассматривает конкретный объект, представляющий практический интерес.

Общее определение

Из-за недавнего появления этого термина, полный объем и значение прикладной философии порой остаются достаточно неоднозначными и вызывают споры, однако в целом она взаимодействует с различными общими определениями философии. "Спутник прикладной философии" содержит три вводные статьи Каспера Липперта-Расмуссена, Дэвида Арчарда и Сюзанны Юняке, в которых представлены общие определения и параметры области прикладной философии. В первой главе статья Липперта-Расмуссена "Природа прикладной философии" начинается с анализа термина "прикладная философия", поясняя, что "применять" – это глагол, требующий прямого дополнения, поэтому если кто-то занимается философией, не применяя ее к чему-либо, то было бы грамматически или концептуально некорректно утверждать, что он занимается прикладной философией. Липперт-Расмуссен предлагает семь концепций прикладной философии: концепция релевантности, концепция специфичности, практическая концепция, активистская концепция, методологическая концепция, концепция эмпирических фактов, концепция аудитории. Эти определения сформулированы в терминах необходимых и достаточных условий, что делает различные концепции взаимоисключающими. Липперт-Расмуссен подчеркивает, что прикладная философия значительно шире, чем прикладная этика, поэтому прикладные философы должны стремиться не только к разработке нормативных моральных рамок, но и позволить прикладной философии предлагать метафизические рамки для понимания современных результатов в других науках и дисциплинах. В третьей главе "Спутника прикладной философии" статья Сюзанны Юняке "Ценность прикладной философии" раскрывает, что прикладная философия – это, прежде всего, область философского исследования, отличающаяся от чистой философии тем, что может предоставлять практические рекомендации по вопросам, выходящим за пределы философской сферы. В рамках прикладной философии обычно выделяют два направления: академическое (для академической аудитории) и направленное на широкую общественность (для неакадемической аудитории). Опираясь на философские поддисциплины, такие как метафизика, эпистемология и этика, прикладные философы формируют свои исследования и анализ проблем, имеющих практическое значение. В этом пересечении философских теорий, принципов и концепций с проблемами, выходящими за рамки чисто философской области (направленное на широкую общественность), эти проблемы могут представлять ценные вызовы для традиционно принятых философских подходов, служа своего рода проверкой на прочность, обратной связью или источником критики для принципов, часто ограниченных идеалистическими философскими рамками.

Due to the recent coinage of the term, the full scope and meaning of Applied Philosophy is at times still quite ambiguous and contentious, but generally does interact with the several other general definitions of philosophy. A Companion of Applied Philosophy provides three introductory articles by Kasper Lippert‐Rasmussen, David Archard and Suzanne Uniacke that outline general definitions and parameters for the field of Applied Philosophy. In the first chapter, Lippert‐Rasmussen article “The Nature of Applied Philosophy” begins by unpacking the term “applied philosophy”, outlining that to apply is a verb that takes an object, therefore if one were doing philosophy and not applying it to something then one would be grammatically or conceptually confused to say that one is doing applied philosophy. Lippert‐Rasmussen provides seven conceptions of Applied Philosophy: the relevance conception, the specificity conception, the practical conception, the activist conception, the methodological conception, the empirical facts conception, the audience conception. These definitions are specified in terms of necessary and sufficient conditions, making the different conceptions incompatible with one another. Lippert‐Rasmussen stresses that applied philosophy is much larger than that of applied ethics, therefore applied philosophers should strive beyond just proposing normative moral frameworks, allowing for Applied Philosophy to offer metaphysical frameworks for understanding contemporary results in other sciences and disciplines. In the third chapter of A Companion of Applied Philosophy, Suzanne Uniacke’s article “The Value of Applied Philosophy”, Uniacke outlines that applied philosophy is really a field of philosophical inquiry, differentiating itself from pure philosophy by claiming the former can provide practical guidance on issues beyond the philosophical domain. Within applied philosophy there are generally two modes of focus, it can be academically focused (for an academic audience), or it can be in “out reach mode” (for a non academic audience). In drawing on philosophical subdisciplines such as metaphysics, epistemology and ethics, applied philosophers shape their contributions and analysis on issues of practical concern. In this intersection between philosophical theories, principles, and concepts with issues beyond that of the purely philosophical domain (out reach mode), these problems may give valuable challenges to traditionally accepted philosophies, providing a stress test, feedback or friction on principles that are so often confined within the idealistic philosophical framework.

Каспер Липперт-Расмуссен: семь концепций

Концепция релевантности: утверждает, что философия применяется, если и только если она имеет отношение к важным вопросам повседневной жизни. Для ясности, эта концепция не требует, чтобы прикладная философия давала ответы на важные вопросы повседневной жизни, но предполагает философское исследование или, по крайней мере, релевантность им. Нет никаких ограничений относительно того, какие вопросы повседневной жизни считаются релевантными – это может меняться со временем и в зависимости от аудитории, некоторые вопросы могут быть актуальны для одних людей в одно время, а для других – в другое. Концепция специфичности: философия применяется, если и только если она обращается к сравнительно конкретному вопросу в рамках соответствующей области философии, например, метафизики, эпистемологии или моральной философии. Она формулирует философские принципы, а затем применяет и исследует их последствия в конкретных прикладных (нефилософских) областях исследования. Практическая концепция: философия применяется, если и только если она обосновывает ответ на сравнительно конкретные вопросы в рамках соответствующей области философии о том, что нам следует делать. Активистская концепция: философия применяется, если и только если она мотивирована стремлением оказать определенное причинно-следственное воздействие на мир – будь то обучение, разъяснение или просвещение по определенной теме, с ощутимыми последствиями. Как отмечает Липперт-Расмуссен, значительная часть чистой философии оказывает влияние на мир, и тем не менее ее можно считать чистой, а не прикладной. Однако отличие активистской концепции заключается в ее цели: она делает больший акцент на роли просветителя и на оказании причинно-следственного воздействия на мир, смещая основной философский приоритет с "знания и истины" на достижение конкретного эффекта. Изменение приоритетов и целей может привести к изменению методов для достижения поставленной цели. Концепция эмпирических фактов: философия применяется, если и только если она существенно опирается на эмпирические данные, особенно полученные эмпирическими науками. Она подчеркивает междисциплинарный характер прикладной философии, определяя ее как использование результатов и доказательств эмпирических наук для обеспечения достаточной информированности при проведении философского анализа и внесении вклада. Концепция аудитории: философия применяется, если и только если ее целевая аудитория – не философы. Хотя эта концепция не всегда требует от аудитории предварительных знаний, философам, работающим с конкретными научными дисциплинами, целесообразно хорошо разбираться в эмпирических фактах этих дисциплин, к которым они обращаются, тем самым подтверждая важность эмпирической осведомленности, особенно при проведении междисциплинарных исследований философии с другими областями знания.

Relevance conception: Claims that philosophy is applied if and only if it is relevant to important questions of everyday life. To be clear this conception claims that applied philosophy need not answer the important questions of everyday life, yet it needs to philosophically explore or at least be relevant to them. There is no requirement on what type of everyday life questions are relevant, it can vary across time and audience, some questions may be relevant to some people at one time and to others at another. Specificity conception: Philosophy is applied if, and only if, it addresses a comparatively specific question within the branch of philosophy, e. g., metaphysics, epistemology or moral philosophy, to which it belongs. Establishes philosophical principles to then apply and explore their implications in the applied (non philosophical) specific domains of inquiry. Practical conception: Philosophy is applied if, and only if, it justifies an answer to comparatively specific questions within its relevant branch of philosophy about what we ought to do. Activist conception: Philosophy is applied if, and only if, it is motivated by an ambition of having a certain causal effect on the world. Whether that causal effect be to educate, elucidate or edify on a given topic, with real world consequences thereof. As Lippert‐Rasmussen points out, much of pure philosophy has quite an impact on the world and yet one would still claim it to be pure rather than applied philosophy, however the distinction of the activist conception lies in their goal, the activist conception has greater emphasis on being an educator and having a causal impact on the world, changing their primary philosophical commitment from “knowledge and truth” to having a causal impact. The change of commitment and goals may result in the change of methods in order to realize their goal. Empirical facts conception: Philosophy is applied if, and only if, it is significantly informed by empirical evidence – in particular, that provided by empirical sciences. Stresses the interdisciplinary nature of applied philosophy, characterising applied philosophy as drawing on the results of empirical sciences and the evidence thereof to be sufficiently informed in contributing philosophical analysis and input. Audience conception: Philosophy is applied if, and only if, its intended audience is non philosophers. Despite the audience conception not always requiring background knowledge of the given audience, it is prudent for philosophers who are engaging with specific scientific disciplines to be well read on the empirical facts of those disciplines the philosopher addresses, thus re iterating the value of being empirically informed with the facts, especially when engaging with interdisciplinary studies of philosophy with some other subject.

Прикладная моральная философия

Прикладная моральная философия (или прикладная этика) – это область моральной философии, занимающаяся философским исследованием моральных проблем, возникающих в повседневной жизни и при разработке структуры институтов (например, принципов организации социальных институтов). Прикладная моральная философия предполагает использование философских теорий и методов анализа для решения фундаментальных моральных проблем в областях, не являющихся философией, таких как технологии, государственная политика и медицина. Это включает применение основополагающих моральных принципов и теорий для оценки конкретных социальных практик, соглашений и норм, принятых в определенных обществах в определенное время. Бошамп (1984) отмечает, что различие между прикладной моральной философией и теоретической этикой заключается не в их методологии, а скорее в содержании анализа и оценки. Прикладная этика приобрела широкую популярность в 1967 году, когда многие профессии, такие как юриспруденция, медицина и инженерия, столкнулись с серьезными социальными проблемами и несправедливостью. Например, различные экологические движения вызвали политические дискуссии об отношении человечества к природе, что привело к разработке важных философских аргументов против антропоцентризма. С ростом осведомленности об этих социальных проблемах, обсуждение этих вопросов перешло и в академическую философию. В 1970-х и 1980-х годах наблюдался всплеск публикаций, посвященных философскому исследованию тем прикладной этики, которые изначально были сосредоточены на биомедицинской этике, а затем на бизнес-этике. Фриман (1998) представляет альтернативную теорию корпоративной социальной ответственности, апеллируя к предтеоретическим убеждениям о моральной значимости оценки того, на кого и как влияет действие. Сторонники теории заинтересованных сторон утверждают, что руководители корпораций несут моральную ответственность перед всеми заинтересованными сторонами в их деятельности, включая потребителей, сотрудников и местные сообщества. Таким образом, бизнес-решение может максимизировать прибыль для акционеров, но оно не является морально допустимым, если противоречит интересам других заинтересованных сторон компании. Фриман (2008) использует ролсовский подход для разрешения конфликтов между заинтересованными сторонами, согласно которому правильное действие – это то, которое способствует благополучию наименее обеспеченных заинтересованных сторон. Данли (1980) не согласен с этим и утверждает, что корпорации не могут быть моральными агентами только потому, что они действуют намеренно, но для возложения моральной ответственности на агента необходимо учитывать и другие факторы, такие как возможность наказания.

Applied moral philosophy (or applied ethics) is the branch of moral philosophy concerned with philosophical inquiry into moral issues that arise in everyday contexts and institutional design frameworks (e. g. how social institutions are structured). Applied moral philosophy involves the use of philosophical theories and methods of analysis to treat fundamentally moral problems in non philosophical subjects, such as technology, public policy, and medicine. This includes the use of fundamental moral principles and theories to assess particular social practices, arrangements, and norms prevailing in particular societies at particular times. Beauchamp (1984) notes where applied moral philosophy and theoretical ethics diverge is not in their methodologies, but rather, in the content of their analysis and assessment. Applied ethics first gained mainstream popularity in 1967, as many professions such as law, medicine and engineering were profoundly affected by social issues and injustices at the time. For example, various environmental movements sparked political conversations about humanities relationship to the natural world, which led to the development of important philosophical arguments against anthropocentrism. As awareness of these social concerns grew, so did discussions of them in academic philosophy. By the 1970s and 1980s, there was a surge in publications devoted to philosophical inquiry of subjects in applied ethics, which were initially directed at biomedical ethics, and later business ethics. Freeman (1998) presents a competing theory of corporate social responsibility by appealing to pre theoretical commitments about the moral significance of assessing who an action affects and how. Proponents of stakeholder theory argue that corporate executives have moral responsibilities to all stakeholders in their business operations, including consumers, employees, and communities. Thus, a business decision may maximize profits for stockholders, but it is not morally permissible unless it does not conflict with the demands of other stakeholders in the company. Freeman (2008) takes a Rawlsian approach to mediate conflicts amongst stakeholders, where the right action is that which will promote the well being of the stakeholders who are the least well off. Danley (1980) disagrees and says that corporations cannot be moral agents merely because they are intentional, but that other considerations, such as the ability to be punished, must obtain when assigning moral responsibility to an agent.

Биоэтика

Биоэтика – это изучение этических аспектов поведения человека по отношению к живому и неживому миру природы в контексте развития биологических наук. Она предоставляет дисциплинарную основу для широкого спектра моральных вопросов, возникающих в биологических науках и касающихся человека, окружающей среды и животных. К основным поддисциплинам биоэтики относятся медицинская этика, этика отношения к животным и экологическая этика.

Медицинская этика

Медицинская этика берет свое начало в Клятве Гиппократа в 500 г. до н.э., что делает ее старейшей поддисциплиной биоэтики. Медицинская этика рассматривает вопросы о том, что следует делать в конкретных моральных ситуациях, возникающих в медицинской практике. Существует ряд ключевых проблем в медицинской этике, таких как дебаты о начале и конце жизни, взаимоотношения между врачом и пациентом, и доступность необходимой медицинской помощи. Она использует мысленный эксперимент со скрипачом, чтобы показать, что даже если плод является личностью, его право на жизнь не является абсолютным, и, таким образом, предоставляет нетеистическое и рациональное обоснование моральной допустимости абортов при определенных условиях. Другая дискуссия в медицинской этике касается моральной допустимости эвтаназии и условий, при которых она морально оправдана. Эвтаназия – это преднамеренное лишение жизни другого человека с целью принести ему облегчение. Влиятельный аргумент в пользу добровольной активной и пассивной эвтаназии выдвигается Рахельсом (1975), который показывает не только допустимость последней в случаях, когда жизнь человека больше не имеет ценности, но и то, что сам факт совершения убийства при активной эвтаназии и позволения умереть при пассивной эвтаназии не делает одно действие более оправданным, чем другое. Он представляет свой аргумент в ответ на критиков, утверждающих, что убийство морально хуже, чем просто позволить умереть. Однако он рассматривает случай, когда муж желает смерти своей жены и в одном случае отравляет ее вино, а в другом – наблюдает, как она тонет в ванне, и не вмешивается. Он утверждает, что этот мысленный эксперимент демонстрирует, почему убийство не всегда морально хуже, чем позволение умереть, и вынуждает сторонников только пассивной эвтаназии признать моральную допустимость активной эвтаназии, если они не смогут доказать, почему только первый вариант морально приемлем. Кинг (1989) обосновывает свой аргумент, исследуя историческое доминирование женщин в обществе, и утверждает, что все другие формы доминирования и иерархии вытекают из этого. Ее аргумент оправдывает моральную неприемлемость деградации окружающей среды и эксплуатации природы человеком не путем признания ее внутренней ценности, а путем апелляции к моральной несправедливости угнетения женщин в патриархальной культуре. Исторически, значительная часть работы в области политической и правовой философии была посвящена более общим вопросам, таким как природа справедливости, идеальные формы демократии и организация политических и правовых институтов. Прикладная политическая и правовая философия использует идеи политической и правовой философии для критического анализа более конкретных проблем в этих дисциплинах. Примеры включают философское исследование иммиграционной политики, основанной на семейных связях, понимание концептуальной структуры гражданского неповиновения и обсуждение пределов усмотрения прокурора в делах о домашнем насилии. Экстремальный активизм – это когда философ выступает в качестве эксперта-консультанта и представляет аргумент непосредственно лицам, принимающим политические решения, в поддержку определенной точки зрения. Исследования в феминистской политической философии используют различные активистские подходы для оказания причинно-следственного влияния на государственную политику и политические институты. Например, либеральное феминистское теоретизирование, основная задача которого – защита и расширение политических прав и личной автономии женщин, последовательно использует концептуальный активизм для достижения своих целей. В результате, в зависимости от ценностей, определяющих жизненную ориентацию человека, или целей, направляющих его поиск истины, могут существовать различные (и более предпочтительные) методы получения знаний. Coady (2016) утверждает, что социальная эпистемология недостаточно отвечает на вопросы о том, во что должны верить люди и как они должны стремиться к знанию. Эта ветвь феминистской философии также вносит вклад в сферу социальной эпистемологии, выявляя несколько способов, которыми традиционные практики и процессы познания ставят женщин в невыгодное положение, например, исключая их из исследований, отрицая их эпистемический авторитет и создавая теории о женщинах, которые искажают их, чтобы служить патриархальным интересам. Феминистская эпистемология применяется не только в том смысле, что ее освободительные цели явно политичны и, следовательно, стремятся оказать определенное причинно-следственное воздействие на мир. Но эта ветвь эпистемологии также имеет большое значение, поскольку, чтобы быть эффективными активистками, Wylie (2001) подчеркивает необходимость «понимать условия, ставящие женщин в невыгодное положение, с максимально возможной эмпирической точностью и объяснительной силой».

Medical ethics can be traced back to the Hippocratic Oath in 500 B. C. E., making it the oldest sub discipline of bioethics. Medical ethics concerns itself with questions of what one ought to do in particular moral situations arising in medical contexts. There are a number of key issues in medical ethics, such as end of life and beginning of life debates, physician patient relationships, and adequate healthcare accessibility. She uses the violinist thought experiment to show that even if a fetus is a person, their right to life is not absolute, and therefore provided non theistic and rational justification for the moral permissibility of abortion under certain conditions. Another debate in medical ethics is about the moral permissibility of euthanasia, and under what conditions euthanasia is morally acceptable. Euthanasia is the intentional killing of another person in order to benefit them. One influential argument in favour of voluntary active euthanasia and voluntary passive euthanasia is put forth by Rachels (1975), who is not only able to show the permissibility of the latter in cases where someone’s life is no longer worth living, but that there mere fact that active euthanasia involves killing someone and passive euthanasia involves letting them die does not make it more just to do one over the other. He presents his argument in response to critics who argue that it is morally worse to kill someone than to merely let them die. However, he considers a case where a husband wants his wife to die, and in one case, does so by putting lethal poison in her wine, and in the second case, walks in on her drowning in a bathtub and lets her die. He argues that his thought experiment shows why killing someone is not always morally worse than letting them die, forcing defenders of only passive euthanasia to also commit themselves to the moral permissibility of active euthanasia, unless they can show why only the former option is morally acceptable. King (1989) motivates her argument by examining the historical domination of women in society, and then argues that all other domination and hierarchies flow from this. Her argument justifies the moral wrongness of environmental degradation and human exploitation of nature not by arguing in favour of its intrinsic value, but by appealing to the moral wrongness of female oppression by a male dominating culture. Historically, much of the work in political and legal philosophy has pursued more general issues, such as questions about the nature of justice, ideal forms of democracy, and how to organize political and legal institutions. Applied political and legal philosophy uses the insights of political and legal philosophy to critically examine more concrete issues within the disciplines. Some examples include philosophical inquiry into family based immigration policies, understanding the conceptual structure of civil disobedience, and discussing the bounds of prosecutorial discretion in domestic violence cases. Extreme activism is when a philosopher acts as an expert consultant and presents an argument directly to policy makers in favour of some view. Work in feminist political philosophy uses the various activist approaches to causally affect public policies and political institutions. For example, liberal feminist theorising, whose main concerns are protecting and enhancing women’s political rights and personal autonomy, has consistently used conceptual activism to further their aims. As a result, there might be different (and more preferable) methods for acquiring knowledge depending on whose values guide one’s orientation in life or what goals direct their pursuit of truth. Coady (2016) claims that social epistemology has not sufficiently addressed questions of what individuals ought to believe and how they should pursue knowledge. This branch of feminist philosophy also contributes to the scope of social epistemology as it identifies several ways in which conventional knowledge practices and processes disadvantage women, such as excluding them from inquiry, denying them epistemic authority, and producing theories of women which misrepresent them to serve patriarchal interests. Feminist epistemology is not only applied in the sense that its liberatory goals are explicitly political and, as a result, seek a certain causal effect on the world. But this branch of epistemology is also greatly relevant since, to be effective activists, Wylie (2001) stresses that it is necessary “to understand the conditions that disadvantage women with as much empirical accuracy and explanatory power as possible.”

Демонстрацией этой необходимости является то, что, начиная с черно-лесабианского феминистского теоретизирования 1980-х годов, для феминисток стало неэффективным исследовать концепции и явления, связанные с гендером, без концепции интерсекциональности: которая не только делает видимым то, как жизненный опыт человека и социальной группы формируется их взаимозависимыми и пересекающимися идентичностями, но и то, что, в конечном счете, их доступ к власти и привилегиям структурирован этими идентичностями. Crenshaw (1989) сформулировала эту интерпретативную рамку, исследуя неудачи судебных органов в делах DeGraffenreid v General Motors (1976), Moore v Hughes Helicopter (1983) и Payne v Travenol (1976) в признании того, что чернокожие женщины подвергались дискриминации как по признаку пола, так и по признаку расы.

Эпистемология совещательной демократии

Делегирующая концепция демократии утверждает, что публичное обсуждение необходимо для обоснования этой политической системы и легитимности ее процессов принятия решений. В широком смысле, публичные обсуждения относятся к открытым пространствам, где свободные и равные граждане обмениваются и обсуждают причины, по которым они поддерживают различные политические предложения и общественные идеи. Эта область прикладной эпистемологии исследует эпистемические ценности, добродетели и пороки, которые лежат в основе и могут наблюдаться в процессе принятия решений посредством обсуждения. Например, в случае референдума или выборов, теорема жюри Кондорсе (CJT) утверждает, что: если каждый избиратель с большей вероятностью будет прав по вопросу, по которому его просят проголосовать (т.е. условие компетентности), и если каждый голосует независимо от других (т.е. условие независимости), то не только большинство людей с большей вероятностью будут правы, чем один человек в отношении результата голосования. Но также верно и то, что вероятность того, что большинство проголосует за правильный результат, возрастает с увеличением числа избирателей. С одной стороны, CJT предоставляет убедительную защиту и эмпирический аргумент в пользу важности голосования в демократии: эта процедура приводит к тому, что органы принятия решений принимают более обоснованные решения благодаря более точным эпистемическим данным. С другой стороны, это также порождает дискуссию о влиянии публичных обсуждений на эффективное функционирование процедур голосования. В то время как Эстлунд (1989) и Уолдрон (1989) утверждают, что публичное обсуждение, посредством обмена аргументами и информацией о рассматриваемых результатах, улучшает компетентность избирателей, Дитрих и Шпикерманн (2013) выражают обеспокоенность тем, что: если избиратели слишком активно взаимодействуют друг с другом до или в момент принятия решения, условие независимости CJT нарушается, а его оптимистичные результаты искажаются. Многие также выдвинули возражение о «общественном невежестве» против делегирующей концепции демократии, полагая, что большинство людей недостаточно осведомлены, чтобы делегирующая демократия была эффективной и жизнеспособной практикой. Талис (2004) отвечает на это предполагаемое ограничение, утверждая, что неясно, что именно подразумевается под «невежеством», — по его словам, это возражение смешивает состояния необразованности, дезинформации и незаинтересованности, — и что возложение вины на тех, кто «не знает», снимает ответственность с демократических институтов (таких как СМИ и академические круги), которые не обеспечивают их знаниями. В то время как социальная эпистемология более внимательно изучает роль институциональных практик в создании, опосредовании или предотвращении приобретения знаний, существенные дебаты в эпистемологии совещательной демократии касаются юридических ограничений на свободу слова, поведение и самовыражение. В этом вопросе часто ссылаются на вклад Дж.С. Милля (1859), который, в частности, поддерживал, что свобода слова и публичное обсуждение помогают устранить ошибочные мнения, позволяют правильным убеждениям восторжествовать и, как следствие, способствуют истине. Цензура и жесткие ограничения общественной сферы лишают различные стороны в споре возможности даже воспринимать правдивые элементы аргументов оппонентов и могут усилить догматические тенденции в обществе. Ландемор (2013) также утверждает, что разнообразие эпистемически полезно в совещательных демократиях; шансы достичь правильной истины выше, если рассматривать более разнообразные точки зрения, а не только несколько. Даже если можно выделить различные аспекты разнообразия, к которым обращаются социальные и феминистские эпистемологии, Каппель, Холлсон и Мёллер (2016) также выносят на передний план обсуждения: разнообразие знаний, разнообразие мнений, когнитивное разнообразие, разнообразие эпистемических норм и разнообразие неэпистемических ценностей. Если разнообразие может помочь нейтрализовать предвзятость, то «обсуждение в анклаве» — коммуникативный процесс между единомышленниками, «которые часто общаются или даже живут в изолированных анклавах», — может привести к групповой поляризации. Санстейн (2002) определяет групповую поляризацию как явление, при котором члены группы переходят к более экстремальной позиции в процессе обсуждения со своими сверстниками, чем до этого. По его мнению, статистическую закономерность этого явления объясняют две причины. С одной стороны, он указывает на то, что люди обычно не обсуждают вопросы с группами, придерживающимися иных взглядов и предрассудков по конкретной теме, что значительно ограничивает их «базу аргументов». С другой стороны, он признает, что групповая поляризация также возникает из-за желания членов группы производить благоприятное впечатление на своих сверстников. Санстейн также указывает на эмпирические данные, свидетельствующие о том, что разнообразные и гетерогенные группы склонны придавать меньший вес мнению членов с низким статусом, которые также часто более молчаливы в ходе обсуждений. Молодые (2000) и другие также высказывают подобные мысли. Прикладные философы также предлагают эпистемические добродетели и ценные практики для преодоления этих эпистемических недостатков и дисфункций в процессе обсуждения. Исходя из предпосылки, что нет ничего плохого в том, чтобы менять свои взгляды и убеждаться в чем-то другом, Питер (2013) предполагает, что важно то, как человек справляется с разногласиями. По ее мнению, хорошо проводимые обсуждения — это те, в которых участники относятся друг к другу как к эпистемическим равным, то есть признают, что они с такой же вероятностью могут ошибаться, как и их собеседники. В результате они не должны закрываться от пересмотра своих первоначальных убеждений (особенно если понимают, что их аргументы недостаточно убедительны) и должны нести взаимную ответственность друг перед другом. Другие темы, исследующие эпистемологию совещательной демократии, включают, помимо прочего: эпистемический процессуализм, ценность или обесценивание разногласий, эпистократию и социальную интеграцию.

The deliberative conception of democracy claims that public deliberation is necessary for the justification of this political system and the legitimacy of its decision making processes. Broadly put, public deliberations refer to the open spaces where free and equal citizens share and discuss their reasons for supporting different policy proposals and societal ideas. This area of applied epistemology explores the epistemic values, virtues, and vices that underscore and can be observed to emerge from deliberative decision making. For instance, in the case of a referendum or an election, the Condorcet jury theorem (CJT) articulates that: if each voter is more likely than not to be correct on a topic on which they are asked to vote (i. e. the competence condition) and if each votes independently from one another (i. e. the independence condition), then it is not only the case that a majority of people is more likely to be correct than a single individual on the outcome of their vote. But it is also the case that the probability that a majority will vote for the correct outcome increases with the number of voters. On the one hand, the CJT provides a solid defense and empirical argument for the importance of voting in democracy: this procedure leads decision making bodies to make better decisions because of more accurate epistemic inputs. On the other hand, it also creates a debate on the influence of public deliberations on the well functioning of voting procedures. While Estlund (1989) and Waldron (1989) claim that public deliberation, in its exchange of reasons and information about the outcomes under discussion, improves the competence condition of the votes, Dietrich and Spiekermann (2013) raise concerns about the fact that: if voters engage with one another too much prior to or at the moment of making a decision, the independence condition of the CJT is undermined and its optimistic results become distorted. Many have also raised the ‘public ignorance’ objection to the deliberative conception of democracy: holding that most people are too ignorant for deliberative democracy to be an effective and viable practice. Talisse (2004) responds to this proposed limitation by claiming that it is unclear about what exactly ‘ignorance’ refers to — according to him, this objection conflates the states of being uninformed, misinformed, and uninterested — and that attributing culpability to those that ‘do not know’ takes responsibility away from the democratic institutions (like media and academia) that fail them. While social epistemology takes a closer look at the roles of institutional practices to generate, mediate, or prevent knowledge acquisition, a substantial debate in the epistemology of deliberative democracy concerns the legal sanctions on speech, behavior and freedom of expression. The contribution of J. S. Mill (1859) is frequently referenced on this issue, notably supporting that free speech and public deliberation help to eliminate wrong opinions, permit correct beliefs to prevail, and, as a result, promote truth. Censorship and strict limitations of the public sphere would prevent different parties, in a disagreement, from even perceiving the truthful elements of their opponent’s argument and could reinforce dogmatic tendencies in a given society. Landemore (2013) also supports that diversity is epistemically beneficial in deliberative democracies; there are higher chances to reach a correct truth if considering more diverse perspectives than few. Even if one can think of the dimensions of diversity that social and feminist epistemologies refer to, Kappel, Hallsson, and Møller (2016) also bring to the forefront of the discussion: diversity of knowledge, diversity of opinion, cognitive diversity, epistemic norm diversity, and non epistemic value diversity. If diversity may help to neutralize biases, ‘enclave deliberations’—a communicative process amongst like minded people “who talk or even live, much of the time, in isolated enclaves”— can lead to group polarization. Sunstein (2002) defines group polarization as the phenomenon in which members of a group move towards a more extreme position during the process of deliberating with their peers than before doing so. For him, two reasons explain the statistical regularity of this phenomenon. On the one hand, he points to the fact that people do not usually discuss with groups that share different inclinations and predispositions on a particular topic: greatly limiting their ‘argument pool’. On the other hand, he acknowledges that group polarization also arises from the desire of group members to be perceived favourably by their peers. Sunstein also points to the empirical evidence that diverse and heterogeneous groups tend to give less weight to the views of low status members — the latter also being frequently more quiet in deliberative bodies. and Young (2000), amongst others. Applied philosophers also propose epistemic virtues and valuable practices to cope with these epistemic vices and deliberative dysfunction. Starting from the premise that there is nothing wrong with changing and being convinced by others about our views, Peter (2013) suggests that it is how one navigates disagreements that matters. For her, well conducted deliberations are those in which participants treat each other as epistemic peers, that is, they recognize that they are as likely to make a mistake along the way as their peers. As a result, they should not be closed to revising their original beliefs (especially if they realize that their arguments are not sufficiently robust) while holding themselves mutually accountable to one another. Other topics that explore the epistemology of deliberative democracy include, but are not limited to: epistemic proceduralism, the value or disvalue of disagreement, epistocracy, and social integration, among others.