Введение

«Времена года» (нем. Die Jahreszeiten, Hob. XXI:3) — светское ораторио Йозефа Гайдна, впервые исполненное в 1801 году.

История

Хайдна побудил к написанию оратории "Времена года" огромный успех его предыдущей оратории "Творение" (1798), которая приобрела широкую популярность и исполнялась по всей Европе.

Либретто

Либретто к "Временам года" было подготовлено для Гайдна, как и к "Творению", бароном Готфридом ван Свитеном, австрийским дворянином, который также оказал значительное влияние на карьеру Моцарта (в частности, заказав Моцарту переоркестровку "Мессии" Генделя). Либретто ван Свитена было основано на отрывках из длинной английской поэмы "Времена года" Джеймса Томсона (1700–1748), опубликованной в 1730 году. В то время как при работе над "Творением" Свитен мог ограничиться переводом существующего (анонимного) либретто на немецкий язык, для "Времен года" перед ним стояла гораздо более сложная задача. Ольсон пишет: "Даже когда образы Томсона сохранялись, они требовали такого сокращения и адаптации, что обычно можно было различить лишь слабые отголоски, и либретто часто полностью теряло связь с поэмой, от которой оно произошло. По мере развития оратории слова все чаще становились по сути собственными ван Свитеном или даже заимствованными из других источников". Как и "Творение", "Времена года" задумывались как двуязычное произведение. Поскольку Гайдн был очень популярен в Англии (особенно после посещений в 1791–1792 и 1794–1795 годах), он хотел, чтобы произведение можно было исполнять как на английском, так и на немецком языках. Поэтому ван Свитен перевел свое либретто обратно на английский язык, подстраивая его под ритм музыки. Ольсон отмечает, что "достаточно редко" переведенная версия действительно совпадала с оригиналом Томсона. Владение английским языком у ван Свитена было не безупречным, и созданный им английский текст не всегда удовлетворял слушателей; например, один критик пишет: "Однако, оставаясь верным переводу, мы сталкиваемся с тяжеловесностью образов искреннего, хотя и надменного, покровителя Гайдна. Исчезла свежесть оригинального Томсона". Ольсон называет английский текст "часто гротескным" и предлагает, чтобы англоязычные хоры исполняли это произведение на немецком языке: "«Времена года» лучше служатся благопристойной неопределенностью иностранного языка, чем английским первой версии". Слова ван Свитена также демонстрируют некоторую непоследовательность в тоне, варьируясь от деревенского юмора (например, сцена, изображающая хитроумную крестьянку, разыгрывающую своего богатого жениха) до возвышенного (как в нескольких масштабных хоровых частях, восхваляющих Бога за красоту природы).

Состав, премьера и публикация

Процесс сочинения давался Хайду с трудом, отчасти из-за постепенного ухудшения здоровья, а отчасти из-за того, что либретто ван Свитена показалось Хайдну довольно сложным. На завершение работы ушло два года. Как и оратория "Творение", "Времена года" имела двойную премьеру: сначала для аристократии, члены которой финансировали произведение (дворец Шварценберг, Вена, 24 апреля 1801 года), а затем для публики (Redoutensaal, Вена, 19 мая). Оратория была признана успешной, но не в такой степени, как "Творение". В последующие годы Хайдн продолжал руководить ораторскими представлениями в благотворительных целях, однако чаще всего он руководил исполнением "Творения", а не "Времен года". Пожилому Хайдну не хватало сил для повторения усилий по самостоятельной публикации, которые он предпринял для "Творения", и он поручил новое ораторское произведение своему обычному издателю того времени, Breitkopf & Härtel, опубликовавшему его в 1802 году.

Силы

"Времена года" написаны для довольно большого оркестра позднего классического периода, хора, поющего преимущественно в четыре голоса, и трех вокальных солистов, представляющих архетипичных сельских жителей: Симон (бас), Лукас (тенор) и Ханне (сопрано). Таким образом, сольные голоса те же, что и в "Сотворении мира". Оркестровые партии включают 2 флейты (первая удваивается на пикколо в одной арии), 2 гобоя, 2 кларнета, 2 фагота и контрафагот, 4 валторны, 3 трубы, 1 альт-тромбон, 1 тенор-тромбон и 1 бас-тромбон, литавры, ударные (треугольник, большой барабан, тарелки) и струнные (скрипки, альты, виолончели, контрабасы). Однако некоторые из ключевых ранних исполнений в Венском обществе любителей музыки были поставлены с гораздо большим составом (что соответствовало моде того времени); Гайдн руководил исполнением как с большими, так и с небольшими ансамблями. Сохранившиеся материалы от этих масштабных венских исполнений свидетельствуют об использовании утроенных духовых инструментов (разделенных на три отдельные группы, каждая из которых напоминала духовые ансамбли Harmonie того времени), удвоенных медных духовых и до десяти валторнистов, поддерживаемых как минимум восемьюдесятью струнными и сопоставимым количеством певцов. Кроме того, фортепиано обычно аккомпанирует секко-речитативам, как с другими инструментами оркестра, так и без них.

Критический прием

Хотя это произведение всегда привлекало гораздо меньше внимания, чем «Творение», оно, тем не менее, получило высокую оценку критиков. Чарльз Розен называет оба оратория «одними из величайших произведений века», но считает «Времена года» более музыкально удачным из них. Даниэль Хартц, завершая огромный трехтомный труд о классической эпохе, пишет: «Хоры «Охота и застолье» впервые побудили меня более углубленно изучать музыку Гайдна около сорока лет назад, и ни одна музыка не доставляла мне столько радости в старости, как «Времена года». Майкл Штайнберг отмечает, что это произведение «обеспечивает Гайдну место в одном ряду с Тицианом, Микеланджело и Тернером, Манном и Гёте, Верди и Стравинским, как одному из немногих художников, которым старость дарит дар всё более смелых изобретений». Мнения о характере взаимосвязи между «Творением» и «Временами года» расходятся: рассматриваются ли они как два отдельных произведения или как огромный религиозный диптих. В любом случае, Ван Свитен, несомненно, стремился развить успех первого, создав другое масштабное, живописное произведение в том же духе, и некоторые исследователи рассматривают оба оратория как первый и второй акт метафорической «огромной священной оперы».