Сравнительное изучение политических систем и эволюция политической антропологии.

Введение

Сравнительное изучение групповых решений

Политическая антропология – это сравнительное изучение политики в широком спектре исторических, социальных и культурных контекстов.

Происхождение

Политическая антропология берет свое начало в XIX веке. В то время мыслители, такие как Льюис Г. Морган и сэр Генри Мэн, пытались проследить эволюцию человеческого общества от «примитивных» или «диких» обществ к более «развитым». Эти ранние подходы были этноцентричными, спекулятивными и часто расистскими. Тем не менее, они заложили основу для политической антропологии, предприняв современное исследование, вдохновленное современной наукой, особенно подходами, отстаиваемыми Чарльзом Дарвином. В шаге, который оказал бы влияние на будущую антропологию, эта ранняя работа сосредоточилась на родстве как на ключевом элементе политической организации и подчеркнула роль «гена» или линии как объекта изучения. Среди главных архитекторов современной социальной науки – французский социолог Эмиль Дюркгейм, немецкий социолог, юрист и политический экономист Макс Вебер, немецкий политический философ, журналист и экономист Карл Маркс. Современная литература по политической антропологии восходит к публикации 1940 года «Африканские политические системы» под редакцией Майера Фортеса и Э. Э. Эванса-Притчарда. Они отвергли спекулятивную историческую реконструкцию более ранних авторов и утверждали, что «научное изучение политических институтов должно быть индуктивным и сравнительным и направлено исключительно на установление и объяснение единообразия, обнаруженного среди них, и их взаимозависимости с другими особенностями социальной организации». Их целью была таксономия: классифицировать общества на небольшое количество отдельных категорий, а затем сравнивать их, чтобы делать обобщения о них. На авторов этой книги оказали влияние Радклифф-Браун и структурный функционализм. В результате они предполагали, что все общества являются четко определенными сущностями, стремящимися поддерживать свое равновесие и социальный порядок. Хотя авторы признавали, что «Большинство этих обществ были завоеваны или подчинились европейскому правлению из страха перед вторжением. Они не согласились бы с этим, если бы угроза применения силы была отменена; и этот факт определяет роль, которую теперь играет в их политической жизни европейская администрация», авторы в сборнике на практике склонны рассматривать африканские политические системы с точки зрения их внутренней структуры, игнорируя более широкий исторический и политический контекст колониализма. Несколько авторов отреагировали на эту раннюю работу. В своей работе «Политические системы горной Бирмы» (1954) Эдмунд Лич утверждал, что необходимо понимать, как общества меняются со временем, а не оставаться статичными и в равновесии. Особая версия политической антропологии, ориентированная на конфликты, была разработана в так называемой «манчестерской школе», начатой Максом Глюкманом. Глюкман сосредоточился на социальных процессах и анализе структур и систем на основе их относительной стабильности. По его мнению, конфликт поддерживал стабильность политических систем посредством установления и восстановления пересекающихся связей между социальными акторами. Глюкман даже предположил, что определенная степень конфликта необходима для поддержания общества, и что конфликт является конститутивным элементом социального и политического порядка. К 1960-м годам эта переходная работа превратилась в полноценную поддисциплину, которая была канонизирована в таких томах, как «Политическая антропология» (1966) под редакцией Виктора Тернера и Марка Шварца. К концу 1960-х годов политическая антропология была процветающей поддисциплиной: в 1969 году было двести антропологов, перечисляющих эту поддисциплину как одну из своих областей интересов, и четверть всех британских антропологов указали политику как тему, которую они изучали. В Соединенных Штатах политическая антропология развивалась совершенно иначе. Там такие авторы, как Мортон Фрид, Элман Сервис и Элеонора Ликок, приняли марксистский подход и стремились понять происхождение и развитие неравенства в человеческом обществе. Маркс и Энгельс опирались на этнографические работы Моргана, и эти авторы теперь расширили эту традицию. В частности, они были заинтересованы в эволюции социальных систем с течением времени. С 1960-х годов развивался «процессный подход», подчеркивающий роль агентов (Бейли, 1969; Барт, 1969). Это было значимым развитием, поскольку антропологи начали работать в ситуациях, когда колониальная система распадалась. Фокус на конфликте и социальной репродукции был перенесен в марксистские подходы, которые стали доминировать во французской политической антропологии с 1960-х годов. Работа Пьера Бурдье по кабилам (1977) была сильно вдохновлена этим развитием, и его ранняя работа была сочетанием французского постструктурализма, марксизма и процессного подхода. Интерес к антропологии рос в 1970-х годах. На Девятом Международном конгрессе антропологических и этнологических наук в 1973 году была организована сессия по антропологии, материалы которой в конечном итоге были опубликованы в 1979 году под названием «Политическая антропология: современное состояние». Вскоре после этого была создана информационная рассылка, которая со временем превратилась в журнал PoLAR: Political and Legal Anthropology Review.

Political anthropology has its roots in the 19th century. At that time, thinkers such as Lewis H. Morgan and Sir Henry Maine tried to trace the evolution of human society from 'primitive' or 'savage' societies to more 'advanced' ones. These early approaches were ethnocentric, speculative, and often racist. Nevertheless, they laid the basis for political anthropology by undertaking a modern study inspired by modern science, especially the approaches espoused by Charles Darwin. In a move that would be influential for future anthropology, this early work focused on kinship as the key to understanding political organization, and emphasized the role of the 'gens' or lineage as an object of study. Among the principal architects of modern social science are French sociologist Emile Durkheim, German sociologist, jurist, and political economist Max Weber, and German political philosopher, journalist, and economist Karl Marx. Political anthropology's contemporary literature can be traced to the 1940 publication African Political Systems, edited by Meyer Fortes and E. E. Evans Pritchard. They rejected the speculative historical reconstruction of earlier authors and argued that "a scientific study of political institutions must be inductive and comparative and aim solely at establishing and explaining the uniformities found among them and their interdependencies with other features of social organization". Their goal was taxonomy: to classify societies into a small number of discrete categories, and then compare them in order to make generalizations about them. The contributors of this book were influenced by Radcliffe Brown and structural functionalism. As a result, they assumed that all societies were well defined entities which sought to maintain their equilibrium and social order. Although the authors recognized that "Most of these societies have been conquered or have submitted to European rule from fear of invasion. They would not acquiesce in it if the threat of force were withdrawn; and this fact determines the part now played in their political life by European administration" the authors in the volume tended in practice to examine African political systems in terms of their own internal structures, and ignored the broader historical and political context of colonialism. Several authors reacted to this early work. In his work Political Systems of Highland Burma (1954) Edmund Leach argued that it was necessary to understand how societies changed through time rather than remaining static and in equilibrium. A special version of conflict oriented political anthropology was developed in the so called 'Manchester school', started by Max Gluckman. Gluckman focused on social process and an analysis of structures and systems based on their relative stability. In his view, conflict maintained the stability of political systems through the establishment and re establishment of crosscutting ties among social actors. Gluckman even suggested that a certain degree of conflict was necessary to uphold society, and that conflict was constitutive of social and political order. By the 1960s this transition work developed into a full fledged subdiscipline which was canonized in volumes such as Political Anthropology (1966) edited by Victor Turner and Marc Swartz. By the late 1960s, political anthropology was a flourishing subfield: in 1969 there were two hundred anthropologists listing the subdiscipline as one of their areas of interests, and a quarter of all British anthropologists listed politics as a topic that they studied. Political anthropology developed in a very different way in the United States. There, authors such as Morton Fried, Elman Service, and Eleanor Leacock took a Marxist approach and sought to understand the origins and development of inequality in human society. Marx and Engels had drawn on the ethnographic work of Morgan, and these authors now extended that tradition. In particular, they were interested in the evolution of social systems over time. From the 1960s a 'process approach' developed, stressing the role of agents (Bailey 1969; Barth 1969). It was a meaningful development as anthropologists started to work in situations where the colonial system was dismantling. The focus on conflict and social reproduction was carried over into Marxist approaches that came to dominate French political anthropology from the 1960s. Pierre Bourdieu's work on the Kabyle (1977) was strongly inspired by this development, and his early work was a marriage between French post structuralism, Marxism and process approach. Interest in anthropology grew in the 1970s. A session on anthropology was organized at the Ninth International Congress of Anthropological and Ethnological Sciences in 1973, the proceedings of which were eventually published in 1979 as Political Anthropology: The State of the Art. A newsletter was created shortly thereafter, which developed over time into the journal PoLAR: Political and Legal Anthropology Review.

Антропология, связанная с государствами и их институтами

В течение целого столетия (примерно с 1860 по 1960 год) политическая антропология развивалась как дисциплина, в первую очередь занимавшаяся политикой в обществах, не имеющих государства. Однако, начиная с 1960-х годов и продолжаясь до сих пор, произошли изменения: антропологи стали все чаще изучать более «сложные» социальные структуры, в которых присутствие государств, бюрократии и рынков стало частью как этнографических описаний, так и анализа местных явлений. Это не было результатом внезапного развития или какого-либо неожиданного «открытия» контекстуальности. Еще с 1950-х годов антропологи, изучавшие крестьянские общества в Латинской Америке и Азии, все чаще стали включать местную среду (деревню) в более широкий контекст, как в знаменитом разграничении Редфилда между «малыми» и «большими» традициями (Redfield 1941). В 1970-е годы Европа также стала объектом антропологического исследования. Эссе Бойсевена «К антропологии Европы» (Boissevain and Friedl 1975) было, возможно, первой систематической попыткой начать сравнительное изучение культурных форм в Европе; антропология, осуществляемая не только в Европе, но и посвященная Европе. Переход к изучению сложного общества сделал антропологию по своей сути более политической. Во-первых, стало невозможно проводить полевые исследования, скажем, в Испании, Алжире или Индии, не учитывая, как все аспекты местной жизни связаны с государством и рынком. Ранее этнографические исследования в Европе иногда игнорировали это, проводя полевые работы в деревнях Южной Европы, как будто они были изолированными единицами или «островами». Однако с 1970-х годов эта тенденция подверглась критике, и Джереми Бойсевен (Boissevain and Friedl 1975) наиболее четко выразил это: антропологи «племенновали Европу», и если они хотели создавать релевантную этнографию, больше не могли себе этого позволить. Вопреки тому, что часто слышат коллеги из области политических и социальных наук, антропологи на протяжении почти полувека тщательно связывают свои этнографические исследования с более широкими социальными, экономическими и политическими структурами. Это не означает отказа от этнографического внимания к очень локальным явлениям и заботы о деталях. Более прямо, переход к изучению сложного общества также означал, что политические темы все чаще становились основным предметом исследования, и на двух основных уровнях. Во-первых, антропологи продолжали изучать политическую организацию и политические явления, находящиеся за пределами сферы государственного регулирования (например, отношения патронажа и клиентелизма или племенную политическую организацию). Во-вторых, антропологи постепенно стали уделять дисциплинарное внимание государствам и их институтам (и взаимосвязи между формальными и неформальными политическими институтами). Развилась антропология государства, и сегодня это очень динамично развивающаяся область. Сравнительная работа Герца о балийском государстве является ранним и известным примером. Существует богатый корпус антропологических исследований государства (см., например, Abeles 1990). Гастингс Доннан, Томас Уилсон и другие в начале 1990-х годов создали продуктивное поднаправление – «антропологию границ», которое исследует влияние государственных границ на местное население и то, как люди из приграничных районов формируют и направляют государственный дискурс и государственное строительство (см., например, Alvarez, 1996; Thomassen, 1996; Vereni, 1996; Donnan and Wilson, 1994; 1999; 2003). С 1980-х годов особое внимание уделялось этничности и национализму. «Идентичность» и «политика идентичности» вскоре стали определяющими темами дисциплины, частично вытеснив прежний фокус на родство и социальную организацию. Это сделало антропологию еще более явно политической. Национализм в определенной степени является просто культурой, созданной государством, и его следует изучать как таковую. А этничность в определенной степени является просто политической организацией культурных различий (Barth 1969). В книге Бенедикта Андерсона «Воображаемые сообщества: размышления о происхождении и распространении национализма» обсуждается, почему возник национализм. Он считает изобретение печатного станка основной искрой, позволяющей воображать общие национальные эмоции, характеристики, события и историю через общее чтение газет. Интерес к конструированию культурной/политической идентичности распространился и за пределы национального государства. К настоящему времени было проведено несколько этнографических исследований в международных организациях (например, в ЕС), изучающих функционеров как культурную группу со специальными нормами поведения, одеждой, взаимодействием и т. д. (Abélès, 1992; Wright, 1994; Bellier, 1995; Zabusky, 1995; MacDonald, 1996; Rhodes, 't Hart, and Noordegraaf, 2007). Все чаще антропологические полевые исследования проводятся внутри бюрократических структур или в компаниях. И бюрократию можно изучать, только живя в ней – она далека от рациональной системы, которую мы и практики склонны представлять, как давно указывал сам Вебер (Herzfeld 1992). Заинтересованность в политических институтах также способствовала сосредоточению внимания на политической деятельности, обусловленной институтами. Появилась антропология разработки политики (Shore and Wright 1997). Это направление наиболее заметно в антропологии развития, которая за последние десятилетия стала одним из крупнейших поднаправлений дисциплины. Государственные акторы, такие как государства, правительственные учреждения, НПО, международные организации или корпорации, здесь являются основными объектами анализа. В своих этнографических работах антропологи критически оценивают дискурсы и практики, создаваемые институциональными агентами развития в их взаимодействии с «местной культурой» (см., например, Ferguson 1994). Антропология развития связана с глобальной политической экономией и экономической антропологией, поскольку она касается управления и перераспределения как идейных, так и реальных ресурсов (см., например, Hart 1982). В этом ключе Эскобар (1995) утверждал, что международное развитие во многом способствовало воспроизводству прежних колониальных структур власти. За последние два десятилетия было открыто множество других тем, которые в совокупности делают антропологию все более политической: постколониализм, посткоммунизм, гендер, мультикультурализм, миграция, гражданство, не говоря уже об общем термине «глобализация». Поэтому логично сказать, что хотя антропология всегда в определенной степени касалась политики, это еще более очевидно сегодня.

While for a whole century (1860 to 1960 roughly) political anthropology developed as a discipline concerned primarily with politics in stateless societies, a new development started from the 1960s, and is still unfolding: anthropologists started increasingly to study more "complex" social settings in which the presence of states, bureaucracies and markets entered both ethnographic accounts and analysis of local phenomena. This was not the result of a sudden development or any sudden "discovery" of contextuality. From the 1950s anthropologists who studied peasant societies in Latin America and Asia, had increasingly started to incorporate their local setting (the village) into its larger context, as in Redfield's famous distinction between 'small' and 'big' traditions (Redfield 1941). The 1970s also witnessed the emergence of Europe as a category of anthropological investigation. Boissevain's essay, "towards an anthropology of Europe" (Boissevain and Friedl 1975) was perhaps the first systematic attempt to launch a comparative study of cultural forms in Europe; an anthropology not only carried out in Europe, but an anthropology of Europe. The turn toward the study of complex society made anthropology inherently more political. First, it was no longer possible to carry out fieldwork in say, Spain, Algeria or India without taking into account the way in which all aspects of local society were tied to state and market. It is true that early ethnographies in Europe had sometimes done just that: carried out fieldwork in villages of Southern Europe, as if they were isolated units or 'islands'. However, from the 1970s that tendency was openly criticised, and Jeremy Boissevain (Boissevain and Friedl 1975) said it most clearly: anthropologists had "tribalised Europe" and if they wanted to produce relevant ethnography they could no longer afford to do so. Contrary to what is often heard from colleagues in the political and social sciences, anthropologists have for nearly half a century been very careful to link their ethnographic focus to wider social, economic and political structures. This does not mean to abandon an ethnographic focus on very local phenomena, the care for detail. In a more direct way, the turn towards complex society also signified that political themes increasingly were taken up as the main focus of study, and at two main levels. First of all, anthropologists continued to study political organization and political phenomena that lay outside the state regulated sphere (as in patron client relations or tribal political organization). Second of all, anthropologists slowly started to develop a disciplinary concern with states and their institutions (and on the relationship between formal and informal political institutions). An anthropology of the state developed, and it is a most thriving field today. Geertz's comparative work on the Balinese state is an early, famous example. There is today a rich canon of anthropological studies of the state (see for example Abeles 1990). Hastings Donnan, Thomas Wilson and others started in the early 1990s a productive subfield, an "anthropology of borders", which addresses the ways in which state borders affect local populations, and how people from border areas shape and direct state discourse and state formation (see for example Alvarez, 1996; Thomassen, 1996; Vereni, 1996; Donnan and Wilson, 1994; 1999; 2003). From the 1980s a heavy focus on ethnicity and nationalism developed. 'Identity' and 'identity politics' soon became defining themes of the discipline, partially replacing earlier focus on kinship and social organization. This made anthropology even more obviously political. Nationalism is to some extent simply state produced culture, and to be studied as such. And ethnicity is to some extent simply the political organization of cultural difference (Barth 1969). Benedict Anderson's book Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism discusses why nationalism came into being. He sees the invention of the printing press as the main spark, enabling shared national emotions, characteristics, events and history to be imagined through common readership of newspapers. The interest in cultural/political identity construction also went beyond the nation state dimension. By now, several ethnographies have been carried out in the international organizations (like the EU) studying the fonctionnaires as a cultural group with special codes of conduct, dressing, interaction etc. (Abélès, 1992; Wright, 1994; Bellier, 1995; Zabusky, 1995; MacDonald, 1996; Rhodes, 't Hart, and Noordegraaf, 2007). Increasingly, anthropological fieldwork is today carried out inside bureaucratic structures or in companies. And bureaucracy can in fact only be studied by living in it – it is far from the rational system we and the practitioners like to think, as Weber himself had indeed pointed out long ago (Herzfeld 1992). The concern with political institutions has also fostered a focus on institutionally driven political agency. There is now an anthropology of policy making (Shore and Wright 1997). This focus has been most evident in Development anthropology or the anthropology of development, which over the last decades has established as one of the discipline's largest subfields. Political actors like states, governmental institutions, NGOs, International Organizations or business corporations are here the primary subjects of analysis. In their ethnographic work anthropologists have cast a critical eye on discourses and practices produced by institutional agents of development in their encounter with 'local culture' (see for example Ferguson 1994). Development anthropology is tied to global political economy and economic anthropology as it concerns the management and redistribution of both ideational and real resources (see for example Hart 1982). In this vein, Escobar (1995) famously argued that international development largely helped to reproduce the former colonial power structures. Many other themes have over the last two decades been opened up which, taken together, are making anthropology increasingly political: post colonialism, post communism, gender, multiculturalism, migration, citizenship, not to forget the umbrella term of globalization. It thus makes sense to say that while anthropology was always to some extent about politics, this is even more evidently the case today.