Франсиско Эрнандес де Кордова: Открытие Юкатана и первая экспедиция европейцев.

Введение

Франсиско Эрнандес де Кордоба (исп. Francisco Hernández de Córdoba; род. в Кордове – ум. 1517 в Санкти-Спиритусе) — испанский конкистадор и исследователь, вошедший в историю главным образом благодаря злополучной экспедиции 1517 года, в ходе которой были составлены первые европейские описания полуострова Юкатан.

1517 Экспедиция

Вместе с примерно 110 недовольными испанскими поселенцами на ранней колониальной Кубе, Эрнандес де Кордоба обратился к губернатору Диего Веласкесу де Куэльяр с просьбой разрешить организацию экспедиции в поисках новых земель и пригодных для эксплуатации ресурсов. Это разрешение было получено после торгов по условиям, и экспедиция, состоящая из трех кораблей под командованием Эрнандеса де Кордобы, покинула гавань Сантьяго-де-Куба 8 февраля 1517 года для исследования берегов южной Мексики. Главным пилотом был Антон де Аламинос, выдающийся мореплаватель региона, сопровождавший Христофора Колумба в его первых плаваниях; пилотами двух других кораблей были Хуан Альварес и Камачо де Триана. В ходе этой экспедиции многие из людей Эрнандеса погибли, преимущественно в битве близ города Шампотон против армии майя. Сам он был ранен и скончался спустя несколько дней после возвращения на Кубу. Берналь Диас дель Кастильо был участником экспедиции и описал свое путешествие. Это было первое столкновение европейцев с тем, что они считали "развитой цивилизацией" в Америке, с крепкими строениями и сложной социальной организацией, которую они сочли сопоставимой с организациями Старого Света. У них также были основания полагать, что в этой новой земле можно найти золото. О жизни Кордобы до его исследования Юкатана известно немного. Родом из Испании, он проживал на Кубе в 1517 году, что свидетельствует о его участии в завоевании острова. Он был также весьма состоятельным, поскольку владел земельным имением, включая поселение коренного населения, и финансировал свою экспедицию в Мексику.

Истоки экспедиции Эрнандеса

Берналь Диас дель Кастильо – летописец, дающий наиболее подробное описание путешествия Эрнандеса де Кордобы; его рассказ также является единственным свидетельством от первого лица человека, присутствовавшего на всем протяжении этого процесса. Кроме того, Берналь утверждает в своей хронике, что сам был инициатором проекта, вместе со еще примерно сотней испанцев, заявивших, что им необходимо «заняться делом». Эти солдаты и авантюристы уже три года находились на недавно заселенной территории Кубы, многие из них также перебрались туда из колонии Кастилья-дель-Оро (Терра-Фирме, современная Панама) под управлением губернатора Педрариаса Давилы; они жаловались, что «не сделали ничего достойного упоминания». Из повествования Берналя Диаса дель Кастильо можно предположить – возможно, вопреки намерениям автора, который предпочел бы это скрыть, – что первоначальной целью проекта был захват индейцев в рабство для увеличения или замены рабочей силы, необходимой для работы на сельскохозяйственных землях или шахтах Кубы, а также для того, чтобы испанцы, проживающие на острове и не имеющие индейцев для эксплуатации земли, такие как сам Берналь, могли бы стать землевладельцами. Берналь рассказывает, как он, подобно остальным 110 неспокойным испанцам, жившим в Кастилье-дель-Оро, решил попросить разрешения у Педрариаса отправиться на Кубу, и Педрариас охотно дал это разрешение, поскольку в Терра-Фирме «не было ничего, что можно было бы завоевать, там царил мир, и Васко Нуньес де Бальбоа, зять Педрариаса, уже завоевал эти земли». Эти испанцы из Кастильи-дель-Оро предстали перед Диего Веласкесом, губернатором (и родственником Берналя Диаса дель Кастильо) на Кубе, который пообещал им, «что даст нам индейцев, когда они появятся». Сразу после этого упоминания об обещании индейцев Берналь пишет: «И поскольку прошло уже три года [ ] и мы не сделали ничего достойного упоминания, 110 испанцев, прибывших из Дариена, и те, у кого на острове Куба нет индейцев» – снова намек на отсутствие индейцев – решили объединиться с «идальго [дворянским титулом, происходящим от hijo de algo, "сын кого-то"] по имени Франсиско Эрнандес де Кордова [ ] и что он был богатым человеком, владевшим деревней индейцев на этом острове [Куба]», который согласился быть их капитаном «для нашего предприятия по открытию новых земель и для занятия в них». Берналь Диас дель Кастильо едва скрывает, что столь часто упоминаемые индейцы имели отношение к проекту, хотя такие авторы, как Сальвадор де Мадариага, предпочитают полагать, что цель была гораздо более благородной: «открыть, занять себя и совершить дела, достойные упоминания». Но, кроме того, губернатор Диего Веласкес сам хотел участвовать в проекте и одолжил деньги на строительство лодки «с условием, что [ ] мы должны были отправиться с тремя лодками к небольшим островкам между островом Куба и Гондурасом, ныне известным как острова Лос-Гуанакс [Гуанахес], и мы должны были отправиться с оружием и заполнить лодки грузом индейцев с этих островов для использования в качестве рабов» (здесь Берналь использует слово esclavos, "рабы", в противовес Веласкесу, в то время как ранее он избегал упоминать об индейцах, которых Веласкес обещал ему). Хроникер немедленно отрицает, что признает это намерение Веласкеса: «мы ответили ему, что сказанное им не является повелением Бога или короля, превращать свободных людей в рабов». Если верить Берналу, губернатор спортивно признал это отрицание и, несмотря на это, одолжил деньги на лодку. Чтобы оценить туманную и даже противоречивую форму, в которой Берналь рассматривает вопрос о похищении индейцев как возможной цели путешествия, необходимо учитывать, что он написал свою историю завоевания примерно через пятьдесят лет после этих событий, и что, по крайней мере, его целью было признание его заслуг и заслуг его товарищей-солдат Короной. В этих обстоятельствах ему было бы трудно четко заявить, что это изначально была работорговая экспедиция. Большинство его современников, писавших ранее, менее уклончивы: в письме, отправленном королеве Хуане и императору Карлу V (Карлу I Испанскому) констеблю и городским властям Ла Рика Вилла-де-ла-Вера-Крус, капитаны Кортеса рассказывают о происхождении экспедиции Эрнандеса, говоря: «поскольку на тех островах, заселенных испанцами во имя ваших величеств, обычаем является отправляться за индейцами на необитаемые острова, чтобы получить от них услуги [то есть принудительный труд], они отправили вышеупомянутых [Франсиско Фернандеса де Кордову и его соратников Лопе Очоа де Каиседо и Кристобаля Моранте] с двумя лодками и бригантиной, чтобы они доставили индейцев с этих островов на так называемый остров Фернандина, и мы полагаем [ ], что Диего Веласкес [ ] владеет четвертой частью этой армады». В своем «Relación de las cosas de Yucatán» ("Отношении о делах Юкатана") фрае Диего де Ланда пишет, что Эрнандес де Кордова отправился «собирать рабов для шахт, поскольку население Кубы сокращается», хотя позже добавляет: «Другие говорят, что он отправился открывать земли и взял с собой Аламиноса в качестве пилота». Бартоломе де Лас Касас также утверждает, что даже если первоначальным намерением было похищение и обращение индейцев в рабство, в какой-то момент цель расширилась до открытия, что оправдывает присутствие Аламиноса. Присутствие Антона де Аламиноса в экспедиции, в действительности, является одним из аргументов против гипотезы о том, что целью была исключительно работорговля. Этот престижный пилот, ветеран плаваний Колумба и, по некоторым сведениям, знавший места, не указанные на морских картах, кажется чрезмерным ресурсом для работорговой экспедиции к островкам Гуанахес. Был еще один член экспедиции, чье присутствие еще меньше соответствует этой гипотезе: Veedor ("Надзиратель" или "Инспектор") Бернардино Иньигес. Эта должность имела функции, которые мы сегодня назвали бы финансовыми и административными. Его задачей было подсчитывать сокровища, собранные экспедициями, в металлах и драгоценных камнях, чтобы обеспечить правильное распределение "quinto real" – "королевской пятой": 20% всех сокровищ, полученных в результате завоеваний, предназначались для испанской королевской казны, что является налоговой нормой, возникшей во время Реконкисты, отвоевания Испании у мусульман, – и других юридических требований, таких как чтение индейцам перед нападением заявления о намерениях и предупреждения, чтобы легализовать агрессию в случае возможных будущих расследований. (Кортес был особенно скрупулезен в отношении этого формального требования, бесполезного, когда не хватало переводчиков, которые могли бы перевести сообщение индейцам). Если экспедиция отправилась в Гуанахес, чтобы похитить индейцев, присутствие Veedor было бы им крайне неудобным. Хотя, с другой стороны, по словам Бернала, Иньигес был всего лишь солдатом, выполнявшим роль надзирателя, сам факт его назначения заранее указывает на то, что рассматривалась возможность разведки. В заключение, исходя из имеющихся данных, можно утверждать, что Эрнандес де Кордова случайно открыл Юкатан, обнаружив, что его экспедиция – первоначально направленная на более короткое путешествие с целью похищения индейцев для гасиенд Кубы – была сбита с курса штормом. Или можно предположить, что после недобрых мыслей Диего Веласкеса, быстро осужденных и признанных виновными другими испанцами, которые, кроме того, были готовы продолжить без индейцев на Кубе, путешествие было запланировано исключительно как экспедиция по открытию и завоеванию, и для этой цели они взяли с собой Veedor и такого опытного пилота. Можно также поверить, вместе с Лас Касасом, что первоначальные...

Bernal Díaz del Castillo is the chronicler who gives the most detail about the voyage of Hernández de Córdoba; his is also the only first person account by someone who was present for the entire process. Also, Bernal declares in his chronicle that he had been himself a promoter of the project, together with another hundred or so Spaniards who said they had to "occupy themselves". These soldiers and adventurers had been three years now in the newly settled territory of Cuba, many also having moved there from the colony of Castilla del Oro (Tierra Firme, present day Panama) under its governor Pedrarias Dávila; they complained that "they hadn't done a single thing worth the telling". From Bernal Díaz del Castillo's narrative, it appears possible to deduce — possibly against the narrator's own pretences because he would prefer to keep this hidden — that the original goal of the project was to capture Indians as slaves to increase or replace the manpower available to work the agricultural land or the mines of Cuba, and so that the Spaniards resident on the island who did not have Indians for their own exploitation of the land, such as Bernal himself, could establish themselves as hacendados. Bernal tells first how he, like the other restless 110 Spaniards who lived in Castilla del Oro, decided to ask permission of Pedrarias to travel to Cuba, and that Pedrarias granted this willingly, because in Tierra Firme "there was nothing to conquer, that every thing was peaceful, that Vasco Núñez de Balboa, Pedrarias's son in law, had conquered it". Those Spaniards from Castilla del Oro presented themselves in Cuba to Diego Velázquez, the governor (and relative of Bernal Díaz del Castillo), who promised them " that he would give us Indians when some were available". Immediately after this allusion to the promise of Indians, Bernal writes, "And as three years had already passed [ ] and we haven't done a single thing worth the telling, the 110 Spaniards who came from Darién and those who in the island of Cuba do not have Indians" — again an allusion to the lack of Indians — they decided to join up with "an hidalgo [a title of nobility or gentry, derived from hijo de algo, "son of someone"] known as Francisco Hernández de Córdoba [ ] and that he was a rich man who had a village of Indians on this island [Cuba]", who had accepted to be their captain "to go on our venture to discover new lands and in them to employ ourselves". Bernal Díaz del Castillo barely tries to conceal that the much repeated Indians had something to do with the project, although authors such as Salvador de Madariaga prefer to conclude that the objective was a much more noble one, "to discover, to occupy ourselves and do things worthy of being told". But, in addition, governor Diego Velázquez himself wanted to participate in the project and he lent the money to build a boat, " with the condition that [ ] we had to go with three boats to some little islets that are between the island of Cuba and Honduras, that are now known as the islands of Los Guanaxes [Guanajes], and we had to go in arms and fill up the boats with a cargo of Indians from those islets to serve as slaves" (here Bernal uses the word esclavos, "slaves", against Velázquez, whereas he had previously avoided speaking of the Indians whom Velázquez had promised to him). The chronicler immediately denied that he admits this pretension of Velázquez's: "we responded to him that what he said was not the command of God nor king, to make free men into slaves". If we are to believe Bernal, the governor sportingly admitted the denial and despite all this lent the money for the boat. To evaluate the vague and even contradictory form in which Bernal treats the matter of kidnapping Indians as a possible objective of the voyage, one must take into account that he wrote his history of the conquest some fifty years after the occurrence of these events, and that at least in part his objective was to have his services and those of his fellow soldiers recognized by the Crown. It would have been difficult in these circumstances for him to have clearly stated that this had originally been a slaving expedition. Most of his contemporaries, who also wrote earlier, are less evasive: in the letter sent to Queen Joanna and Emperor Charles V (Charles I of Spain) by the constable and town authorities of la Rica Villa de la Vera Cruz, Cortés's captains narrate the origin of Hernández's expedition saying: "as it is the custom in those islands that in the name of your majesties are peopled with Spaniards to go for Indians to the islands that are not peopled with Spaniards, to obtain services from them [i. e. to obtain their forced labor], they sent the abovementioned [Francisco Fernández de Córdoba and his associates Lope Ochoa de Caicedo and Cristobal Morante with] two boats and a brigantine in order that from said islands they would bring Indians to the so called Fernandina Island, and we think [ ] that said Diego Velázquez [ ] has the fourth part of said armada". In his Relación de las cosas de Yucatán ("Relation of the Things of Yucatán"), Fray Diego de Landa writes that Hernández de Córdoba went "to gather slaves for the mines, now that in Cuba the population is getting smaller", although a while later he adds, "Others say that he left to discover land and that he brought Alaminos as a pilot " Bartolomé de Las Casas also says that even if the original intent was to kidnap and enslave Indians, at some point the objective was broadened to one of discovery, which justifies Alaminos. The presence of Antón de Alaminos on the expedition is, in effect, one of the arguments against the hypothesis that the objective was exclusively one of slaving. This prestigious pilot, veteran of the voyages of Columbus and even, according to some, a man knowledgeable of places not published on the mariners' maps, would seem an excessive resource for a slaving expedition to the Guanajes islets. There was another member of the expedition whose presence conforms still less to this hypothesis: the Veedor ("Overseer" or "Supervisor") Bernardino Íñiguez. This public office had functions that we would now call fiscal and administrative. It was his job to count the treasure gathered by the expeditions, in metals and precious stones, in order to assure the correct allotment of the quinto real — the "royal fifth": 20% of all treasure gained in the conquests was destined for the Spanish royal treasury, a fiscal norm that originated in the Reconquista, the re conquest of Spain from the Muslims — and of other legal requisites, such as reading to the Indians, before attacking them, a declaration of intentions and a warning, to legalize the aggression in the face of possible future investigations. (Cortés was especially scrupulous with this formal requirement, useless when one lacked interpreters who could translate the message to the Indians). If the expedition went to Guanajes to kidnap Indians, the Veedor's presence would have been downright inconvenient for them. Although, on the other hand, according to Bernal, Íñiguez was nothing but a soldier who carried out the role of veedor, his being so designated in advance indicates that there was at least some thought of the possibility of exploration. In short, from the data in hand one could make the case that Hernández de Córdoba discovered Yucatán by accident, upon finding his expedition — initially headed on a shorter voyage to kidnap Indians for the haciendas of Cuba — driven from its course by a storm. Or one could suppose that after some evil thoughts by Diego Velázquez, promptly rebuked and found blameworthy by the other Spaniards, who furthermore were willing to continue without Indians in Cuba, the voyage was planned exclusively as one of discovery and conquest, and for that purpose they brought the Veedor, and such a good pilot. One could also believe, with Las Casas, that the project proceeded with both objectives in mind.

Испанское исследование Юкатана: Большое Каир

Неизвестно, искали ли они индейцев на островах Гуанахес, но 8 февраля 1517 года они покинули Гавану на двух военных кораблях и бригантине, экипаж которых насчитывал более 100 человек. Капитаном экспедиции был Франсиско Эрнандес де Кордова, пилотом — Антон де Аламинос из Палоса. Камачо де Триана (фамилия указывает на происхождение из Севильи) и Жоан Альварес де Уэльва (прозванный «эль манкильо», что говорит об утрате конечности) вели два других корабля. До 20 февраля они держались побережья «Isla Fernandina» (Кубы). Достигнув мыса Сан-Антонио на Кубе, они вышли в открытое море. За этим последовало два дня и две ночи яростного шторма, по словам Берналя, настолько сильного, что он мог погубить корабли, и во всяком случае достаточного, чтобы усилить сомнения в цели экспедиции, поскольку после шторма можно было предположить, что они потеряли ориентацию. Затем наступило 21 день хорошей погоды и спокойного моря, после чего они увидели землю, и, совсем недалеко от берега и видимый с кораблей, первый крупный населённый пункт, встреченный европейцами в Америке, с первыми прочными постройками. Испанцы, которым всё развитое, но не христианское напоминало мусульман, говорили об этом первом открытом ими городе в Америке как о El gran Cairo, а позже стали называть пирамиды или другие религиозные сооружения mezquitas, «мечетями». «Эта земля была ещё не открыта, и с кораблей мы видели большой город, который, казалось, находился в шести милях от берега, и, поскольку мы никогда не видели ничего подобного ни на Кубе, ни на Испаньоле, мы назвали его Великим Каиром». Разумно считать этот момент открытием Юкатана — даже «Мексики», если под «Мексикой» понимать границы современного национального государства, — но экспедиция Эрнандеса не была первой, ступившей на землю Юкатана. В 1511 году корабль флота Диего де Никуэсы, возвращавшийся на Испаньолу, потерпел крушение у побережья Юкатана, и некоторым из его пассажиров удалось спастись. В тот момент, когда солдаты Эрнандеса увидели и назвали El gran Cairo, двое из этих моряков, переживших кораблекрушение, — Херонимо де Агилар и Гонсало Герреро — жили в районе Кампече, говорили на местном языке майя, а Гонсало Герреро, по-видимому, даже управлял местной общиной. Это не умаляет заслуг Эрнандеса как первооткрывателя: можно утверждать, что заслуга открытия должна предполагать добровольное действие, а не кораблекрушение; моряки Никуэсы, которых не принесли в жертву или не заставили работать до смерти их майяские похитители, в конечном итоге стали рабами. Два корабля с меньшей осадкой пошли вперёд, чтобы разведать, смогут ли они безопасно бросить якорь у берега. Берналь датирует 4 марта 1517 года первой встречей с индейцами Юкатана, которые приблизились к кораблям на десяти больших каноэ (называемых пирогами), используя и паруса, и вёсла. Общаясь жестами — именно этой экспедицией были получены первые переводчики, Хулиан и Мелькиор, — индейцы, всегда с «улыбающимся лицом и видом дружелюбия», сообщили испанцам, что на следующий день приплывут другие пироги, чтобы перевезти новоприбывших на сушу.

Whether or not they were in search of Indians of the Guanajes islets, on February 8, 1517 they left Havana in two warships and a brigantine, crewed by over 100 men. The captain of the expedition was Francisco Hernández de Córdoba, the pilot Antón de Alaminos, from Palos. Camacho de Triana (the name suggests he was from Seville) and Joan Álvarez de Huelva (nicknamed "el manquillo", which indicates that he was missing a limb), piloted the other two ships. Until February 20 they followed the coast of "Isla Fernandina" (Cuba). At the point of Cape San Antonio, Cuba, they took to the open sea. There followed two days and nights of furious storm, according to Bernal so strong as to endanger the ships, and in any case sufficient to consolidate the doubt about the objective of the expedition, because after the storm one may suspect that they did not know their location. Later they had 21 days of fair weather and calm seas after which they spotted land and, quite near the coast and visible from the ships, the first large populated center seen by Europeans in the Americas, with the first solidly built buildings. The Spaniards, who evoked the Muslims in all that was developed but not Christian, spoke of this first city they discovered in America as El gran Cairo, as they later were to refer to pyramids or other religious buildings as mezquitas, "mosques". "This land was as yet undiscovered from the ships we could see a large town, which appeared to lie six miles back from the coast, and as we had never seen one as large in Cuba or Hispaniola we named it the Great Cairo." It is reasonable to designate this moment as the discovery of Yucatán—even "of Mexico", if one uses "Mexico" in the sense of the borders of the modern nation state—but Hernández's expeditionaries were not the first Spaniards to tread on Yucatán. In 1511 a ship of the fleet of Diego de Nicuesa, which was returning to Hispaniola, wrecked near the coast of Yucatán, and some of its occupants managed to save themselves. At the moment in which the soldiers of Hernández saw and named El gran Cairo, two of those shipwrecked sailors, Jerónimo de Aguilar and Gonzalo Guerrero, were living in the area of Campeche, speaking the Mayan language of the area, and Gonzalo Guerrero even seems to have been governing an indigenous community. This does not remove the merit of Hernández as a discoverer: one may insist that merit of discovery ought to involve a voluntary act, not a shipwreck; Nicuesa's shipwrecked sailors who were not sacrificed or worked to death by their Maya captors ended up enslaved. The two ships of shallower draft went on ahead to investigate whether they could anchor securely near land. Bernal dates March 4, 1517 as the first encounter with the Indians of Yucatán, who approached those ships in ten large canoes (called pirogues), using both sails and oars. Making themselves understood by signs — the first interpreters, Julián and Melchior, were obtained by precisely this expedition — the Indians, always with "smiling face and every appearance of friendliness", communicated to the Spaniards that the next day more pirogues would come to bring the recent arrivals to land.

Предполагаемая этимология Юкатана и более вероятная этимология Каточе

Этот момент, когда индейцы подошли к испанским кораблям и приняли нити из зеленых бусин и другие безделушки, изготовленные для этой цели, был одним из немногих мирных контактов, которые группа Эрнандеса имела с индейцами, и даже эти жесты мира были показными со стороны индейцев. Эти контакты 4 марта, возможно, стали началом истории топонимов Юкатан и Каточе, чья удивительная и забавная история — возможно, слишком забавная, чтобы быть правдой — часто упоминается. Будь то история или легенда, рассказывают, что испанцы спросили индейцев о названии земли, которую они только что открыли, и, услышав ожидаемые ответы вроде "Я не понимаю, что вы говорите" или "Это наши дома", дали земле названия, основанные на услышанном: Юкатан, что означает "Я не понимаю тебя" для всей "провинции" (или острова, как они полагали), и Каточе, что означает "наши дома", для поселения и мыса, где они высадились. Фрай Диего де Ланда посвятил вторую главу своей Relación de las cosas de Yucatán "Этимологии названия этой провинции. Её местоположение", и в ней он подтверждает, что Каточе происходит от cotoch, "наши дома, наша родина", но не подтверждает, что Юкатан означает "Я не понимаю". Наконец, Берналь Диас дель Кастильо также затрагивает этот вопрос. Он подтверждает этимологию Каточе как "наши дома", но для Юкатана он предлагает ещё более удивительное объяснение, чем "Я не понимаю". Согласно его рассказу, индейцы, захваченные в битве при Каточе, Хулиан и Мельхиор, в своих первых беседах с испанцами на Кубе, в присутствии Диего Веласкеса, говорили о хлебе (исп. "pan"). Испанцы объясняли, что их хлеб делается из "юки" (кассавы), майя объясняли, что их хлеб называется "тлати", и из повторения "юки" (карибское слово, а не майя) и "тлати" во время этой беседы испанцы ошибочно заключили, что индейцы намеревались сообщить название своей земли: Юка тан. Вероятно, первым, рассказавшим историю о "Я не понимаю", был Фрай Торибио де Бенавенте, также известный как Мотолиния, который в конце 8-й главы третьей книги своей Historia de los indios de la Nueva España (История индейцев Новой Испании, написанной ок. 1541 года) говорит: "потому что, разговаривая с этими индейцами этого побережья, на вопрос испанцев индейцы отвечали: Tectetán, Tectetán, что означает: Я не понимаю тебя, я не понимаю тебя: христиане исказили слово, и, не понимая, что имели в виду индейцы, сказали: Юкатан — это название этой земли; и то же самое произошло с мысом, образованным землей, который они назвали мысом Коточ, а Коточ на этом языке означает дом". Схожая версия приводится Франсиско Лопесом де Гомарой, написавшим примерно одиннадцать лет спустя в своей биографии Кортеса. Однако в юкатекском языке XVI века нет чёткого когнота, близко соответствующего этой фонологии (хотя t'an или t'aan — распространённый корень майя для "языка, речи"); также было предположено, что происхождение связано со словом Chontal yokatan, означающим "язык" или регион, где на нём говорят. Анекдот настолько привлекателен, что эта история об этимологии Юкатана (вместе с точно параллельной, но апокрифической историей о том, что кенгуру происходит от выражения некоторых австралийских аборигенов "Я не понимаю вопрос") часто повторяется как занимательный факт, без особого внимания к её достоверности.

This moment in which the Indians came up to the Spanish ships and accepted strings of green beads and other trifles fashioned for this purpose was one of the few peaceful contacts that Hernández's group had with the Indians, and even these gestures of peace were feigned on the part of the Indians. These contacts of March 4 may have been the birth of the toponyms Yucatán and Catoche, whose surprising and amusing history — perhaps too amusing to be true — is often cited. Be it history or legend, the story is that the Spaniards asked the Indians for the name of the land they had just discovered and on hearing the predictable replies to the effect of "I don't understand what you said", "those are our houses" gave the land names based on what they had heard: Yucatán, meaning "I don't understand you" for the whole "province" (or island, as they thought), and Catoche, meaning "our houses", for the settlement and the cape where they had debarked. Fray Diego de Landa dedicated the second chapter of his Relación de las cosas de Yucatán to "Etymology of the name of this province. Its situation," and in it he confirms that Catoche derives from cotoch, "our houses, our homeland", but does not confirm that Yucatán means "I don't understand". Finally, Bernal Díaz del Castillo also takes up the matter. He confirms the etymology of Catoche as "our houses", but for Yucatán he provides an even more surprising explanation than "I don't understand". According to his account, the Indians captured in the Battle of Catoche, Julian and Melchior, in their first conversations with the Spanish in Cuba, at which Diego Velázquez was present, had spoken of bread (Spanish: "pan"). The Spaniards explaining that their bread was made of "yuca" (cassava), the Maya Indians explaining that theirs was called "tlati", and from the repetition of "yuca" (a Carib word, not a Mayan word) and "tlati" during this conversation the Spaniards falsely deduced that they had intended to teach the name of their land: Yuca tán. It is probable that the first narrator of the "I don't understand" story was Fray Toribio de Benavente, a. k. a. Motolinia, who at the end of chapter 8 of the third book of his Historia de los indios de la Nueva España (History of the Indians of New Spain, written c. 1541) says: "because speaking with those Indians of that coast, to that which the Spaniards asked the Indians responded: Tectetán, Tectetán, which means: I don't understand you, I don't understand you: the Christians corrupted the word, and not understanding what the Indians meant, said: Yucatán is the name of this land; and the same happened with a cape made by the land there, which they named the Cape of Cotoch, and Cotoch in that language means house." A similar version is given by Francisco López de Gómara, writing about eleven years later in his biography of Cortés. However, there is no clear cognate in 16th century Yucatec which closely matches this phonology (although t'an or t'aan is a common Mayan root for "language, speech"); it has also been suggested that the derivation comes from the Chontal word yokatan meaning "language" or the region where the language is spoken. The anecdote is so attractive that this story of the etymology of Yucatán (together with an exactly parallel, but apocryphal, story that kangaroo comes from some Aboriginal Australian's expression for "I don't understand the question") is often repeated as trivia without much concern as to whether it is true.

Битва при Каточе, исследование "острова" Юкатан, открытие Лазаро (Кампече)

На следующий день, как и было обещано, местные жители вернулись с большим количеством каноэ, чтобы переправить испанцев на берег. Они были встревожены тем, что берег был полон туземцев, и, следовательно, высадка могла оказаться опасной. Тем не менее, они высадились, как их просил до сих пор дружелюбный хозяин, кацик (вождь) Эль-гран-Каиро, но решили высадиться всем отрядом, используя также собственные шлюпки в качестве меры предосторожности. По-видимому, они вооружились арбалетами и мушкетами (эскопетами); «пятнадцать арбалетов и десять мушкетов», если верить удивительно точной памяти Берналя Диаса дель Кастильо. Опасения испанцев почти сразу же подтвердились. Вождь приготовил засаду для испанцев, когда те приближались к городу. На них напало множество индейцев, вооруженных копьями, щитами, пращами (Берналь упоминает пращи; Диего де Ланда отрицает, что индейцы Юкатана владели пращами; он говорит, что они бросали камни правой рукой, прицеливаясь левой; но праща была известна в других частях Мезоамерики, и показания тех, в кого бросали камни, кажутся достойными доверия), луками со стрелами и хлопчатобумажными доспехами. Лишь неожиданность, вызванная эффективностью испанского оружия — мечей, арбалетов и огнестрельного оружия — обратила более многочисленных индейцев в бегство и позволила испанцам вернуться на корабли, понеся первые ранения в экспедиции. Во время этой битвы при Каточе произошло два события, которые оказали значительное влияние на дальнейший ход событий. Первым было захват двух индейцев, которых взяли на борт испанских кораблей. Эти люди, крещенные впоследствии в католическую веру, получили имена Хулианильо и Мельхорехо (англицизированные — Хулиан и Мельхиор), и позже стали первыми переводчиками с языка майя для испанцев в последующей экспедиции Грихальвы. Второе было вызвано любопытством и храбростью священника Гонсалеса, капеллана отряда, который, высадившись с солдатами, предпринял исследование — и разграбление — пирамиды и некоторых святилищ, пока его товарищи пытались спасти свои жизни. Гонсалес первым увидел идолов майя и принес с собой куски «половину золота, а остальное — медь», чего было бы достаточно, чтобы разжечь жадность кубинских испанцев по возвращении экспедиции. По меньшей мере два солдата погибли от ран, полученных в этом бою. Вернувшись на корабли, Антон де Аламинос приказал вести медленную и бдительную навигацию, двигаясь только днем, поскольку был уверен, что Юкатан — это остров. Величайшим лишением для путешественников была нехватка питьевой воды на борту, что усугубляло их страдания. Запасы воды, бочки и кувшины были ненадлежащего качества для длительных плаваний («мы были слишком бедны, чтобы купить хорошие», — сетует Берналь); бочки постоянно протекали и не сохраняли воду свежей, поэтому кораблям де Кордобы требовалось пополнять запасы на берегу. Испанцы уже заметили, что в этом регионе, казалось, не было пресноводных рек. Через пятнадцать дней после битвы при Каточе экспедиция высадилась, чтобы наполнить свои сосуды водой возле деревни майя, которую они назвали Ласаро (в честь воскресенья святого Лазаря, дня их высадки; «правильное индейское название — Кампече», — уточняет Берналь). Опять к ним подошли индейцы, казавшиеся миролюбивыми, и теперь подозрительные испанцы держали свои высаженные силы под усиленной охраной. Во время неспокойной встречи местные индейцы повторили слово (по словам Берналя), которое должно было быть загадкой для испанцев: «кастильяно». Этот любопытный случай, когда индейцы, по-видимому, знали собственное название испанцев, они позже приписали присутствию потерпевших кораблекрушение моряков из несчастного флота де Никуэсы 1511 года. Неизвестно людям де Кордобы, что два оставшихся в живых, Херонимо де Агилар и Гонсало Герреро, жили всего в нескольких днях пути от нынешнего места. Испанцы узнали об этих двух людях только во время экспедиции Эрнан Кортеса два года спустя. Испанцы обнаружили прочный колодец, из которого индейцы обеспечивали себя пресной водой, и наполнили им свои бочки и кувшины. Индейцы, снова с дружелюбным видом и манерами, привели их в свою деревню, где они снова увидели прочные постройки и множество идолов (Берналь намекает на изображенные фигуры змей на стенах, столь характерные для Мезоамерики). Они также встретили своих первых жрецов, в белых туниках и с длинными волосами, пропитанными человеческой кровью; это положило конец дружелюбному поведению индейцев: они созвали большое количество воинов и приказали поджечь сухие тростники, давая понять испанцам, что если они не уйдут до того, как огонь погаснет, на них нападут. Люди Эрнандеса решили отступить к лодкам со своими бочками и кувшинами воды, прежде чем индейцы нападут, безопасно оставив за собой открытие Кампече.

The following day, as promised, the natives returned with more canoes, to transfer the Spaniards to land. They were alarmed that the shore was full of natives, and that consequently the landing might prove to be dangerous. Nonetheless, they landed as they were asked to by their until now friendly host, the cacique (chief) of El gran Cairo, deciding however to land en masse using also their own launches as a precaution. It also appears they armed themselves with crossbows and muskets (escopetas); "fifteen crossbows and ten muskets", if we credit the remarkably precise memory of Bernal Díaz del Castillo. The Spaniards' fears were almost immediately confirmed. The chief had prepared an ambush for the Spaniards as they approached the town. They were attacked by a multitude of Indians, armed with pikes, bucklers, slings (Bernal says slings; Diego de Landa denies that the Indians of Yucatán were familiar with slings; he says they threw stones with their right hand, using the left to aim; but the sling was known in other parts of Mesoamerica, and the testimony of those at whom the stones were aimed seems worth crediting), arrows launched from a bow, and cotton armor. Only the surprise resulting from the effectiveness of the Spaniards' weapons — swords, crossbows, and firearms — put the more numerous Indians to flight, and allowed the Spaniards to re embark, having suffered the first injuries of the expedition. During this battle of Catoche two things occurred that were to greatly influence future events. The first was the capture of two Indians, taken back on board the Spanish ships. These individuals, who once baptized into the Roman Catholic faith received the names Julianillo and Melchorejo (anglicized, Julián and Melchior), would later become the first Maya language interpreters for the Spanish, on Grijalva's subsequent expedition. The second originated from the curiosity and valor of the cleric González, chaplain of the group, who having landed with the soldiers, undertook to explore — and plunder — a pyramid and some adoratorios while his companions were trying to save their lives. González had the first view of Maya idols and he brought away with him pieces "half of gold, and the rest copper", which in all ways would suffice to excite the covetousness of the Spaniards of Cuba upon the expedition's return. At least two soldiers died as a result of their injuries in this battle. Returning in the ships, Antón de Alaminos imposed slow and vigilant navigation, moving only by day, because he was certain that Yucatán was an island. The travellers' greatest hardship, a scarcity of potable water aboard, added to their woes. The stores of water, casks and jugs were not of the quality required for long voyages ("we were too poor to buy good ones", laments Bernal); the casks were constantly losing water and they also failed to keep it fresh, and so de Córdoba's ships needed to replenish their supplies ashore. The Spaniards had already noted that the region seemed to be devoid of freshwater rivers. Fifteen days after the battle at Catoche, the expedition landed to fill their water vessels near a Maya village they called Lázaro (after St Lazarus' Sunday, the day of their landing; "The proper Indian name for it is Campeche", clarifies Bernal). Once again they were approached by Indians appearing to be peaceable, and the now suspicious Spaniards maintained a heavy guard on their disembarked forces. During an uneasy meeting, the local Indians repeated a word (according to Bernal) that ought to have been enigmatic to the Spaniards: "Castilan". This curious incident of the Indians apparently knowing the Spaniards' own word for themselves they later attributed the presence of the shipwrecked voyagers of de Nicuesa's unfortunate 1511 fleet. Unbeknownst to de Córdoba's men, the two remaining survivors, Jerónimo de Aguilar and Gonzalo Guerrero, were living only several days' walk from the present site. The Spaniards would not learn of these two men until the expedition of Hernán Cortés, two years later. The Spaniards found a solidly built well the Indians used to provide themselves with fresh water from which the visitors filled their casks and jugs. The Indians, again with friendly aspect and manner, brought them to their village, where once more they could see solid constructions and many idols (Bernal alludes to the painted figures of serpents on the walls, so characteristic of Mesoamerica). They also met their first priests, with their white tunics and their long hair impregnated with human blood; this was the end of the Indians' friendly conduct: they convoked a great number of warriors and ordered them to burn some dry reeds, indicating to the Spaniards that if they weren't gone before the fire went out, they would be attacked. Hernández's men decided to retreat to the boats with their casks and jugs of water before the Indians could attack them, leaving safely behind them the discovery of Campeche.

Шампотон Потончан и "Борьба злых сражений"

Они плыли около шести дней в хорошую погоду и еще четыре дня в шторм, который едва не погубил их корабли. Их запас пресной питьевой воды вновь иссяк из-за неисправности контейнеров. Оказавшись в критической ситуации, они остановились, чтобы набрать воду в месте, которое Берналь иногда называет Потончан, а иногда и современным названием Шампотон, где река с тем же именем впадает в море. Наполнив кувшины, они обнаружили, что окружены огромными толпами индейцев. Они провели ночь на суше, соблюдая крайнюю осторожность и не смыкая глаз. На этот раз испанцы решили не бежать, как в Лазаро Кампече: вода была жизненно необходима, и любое отступление, затрудняемое индейцами, казалось более опасным, чем сражение. Они решили остаться и сражаться, но исход был для них плачевным: с наступлением рассвета стало очевидно, что их численно превосходят во много раз (по словам Берналя, триста к одному), и вскоре после начала битвы Берналь упоминает о восьмидесяти раненых испанцах. Учитывая, что в экспедиции изначально было около ста человек, и не все из них были солдатами, можно предположить, что в тот момент экспедиция находилась на грани уничтожения. Вскоре они поняли, что ряды индейцев постоянно пополняются свежими силами, и если поначалу хорошие мечи, арбалеты и мушкеты приводили их в изумление, то теперь они оправились от шока и держались на некотором расстоянии от испанцев. При крике "Calachuni", который конкистадоры вскоре выяснили, означал "вождь" или "капитан", индейцы особенно яростно нападали на Эрнандеса де Кордобу, которого пронзили двенадцать стрел. Испанцы также узнали о стремлении противника брать пленных живыми: двоих взяли в плен и, несомненно, принесли в жертву; об одном известно, что его звали Алонсо Бото, а о другом Берналь может лишь сказать, что он был "старым португальцем". В конце концов, когда невредимым остался лишь один испанский солдат, капитан был практически без сознания, а натиск индейцев только усиливался, они решили, что единственный выход – сомкнуть ряды в фалангу и прорваться сквозь окружение в направлении шлюпок, вернуться на них – оставив кувшины с водой – и добраться до кораблей. К счастью для них, индейцы не стали отбирать лодки или выводить их из строя, хотя могли бы легко это сделать. Атакуя отступающие шлюпки стрелами, камнями и копьями, они особенно старались нарушить их равновесие весом и ударом, в результате чего некоторых испанцев сбросили в воду. Выжившие из отряда Эрнандеса должны были быстро добраться до кораблей, наполовину плывя и цепляясь за борта шлюпок, но в итоге их спасла лодка с наименьшей осадкой, и они достигли безопасности. Испанцы потеряли 57 товарищей, включая двоих, взятых в плен живыми. Выжившие были тяжело ранены, за исключением одного солдата по имени Беррио, который, к удивлению, остался невредимым. Пять человек умерли в последующие дни, их тела были похоронены в море. Испанцы назвали это место "La Costa de Mala Pelea" – "берег злой битвы", и это название на протяжении многих лет оставалось на картах.

They sailed some six days in good weather and another four in a tempest that almost wrecked their ships. Their supply of good drinking water was now yet again exhausted, owing to the poor condition of the containers. Being now in an extreme situation, they stopped to gather water in a place that Bernal sometimes calls Potonchán and sometimes by its present day name of Champotón, where the river of the same name meets the sea. When they had filled the jugs, they found themselves surrounded by great assemblies of Indians. They passed the night on land, with great precautions and wakeful vigilance. This time the Spaniards decided not to take flight as in Lázaro Campeche: they needed water, and any retreat, hindered by the Indians, seemed more dangerous than attack. They decided to stay and fight, but the outcome was bad for them: when dawn broke, they were evidently vastly outnumbered (by three hundred to one, claims Bernal), and only shortly into the ensuing battle Bernal speaks of eighty injured Spaniards. Keeping in mind that the original number of the expedition was about a hundred, not all soldiers, this suggests that at that moment the expedition was close to destruction. They soon discovered that the legions of Indians were being continually replenished by fresh reinforcements, and if good swords, crossbows, and muskets had astonished them at first, they had now overcome the surprise and maintained a certain distance from the Spaniards. At the cry of "Calachuni", which the conquistadors soon learned was a word for "chief" or "captain", the Indians were particularly merciless in attacking Hernández de Córdoba, who was hit by twelve arrows. The Spanish also learned the dedication of their opponents to capturing people alive: two were taken prisoner and certainly sacrificed afterwards; of one we know that his name was Alonso Boto, and of the other Bernal is only able to say of him that he was "an old Portuguese". Eventually, with only one Spanish soldier remaining unhurt, the captain practically unconscious, and the aggression of the Indians only increasing, they decided then that their only recourse was to form a close phalanx and break out of their encirclement in the direction of the launches, and to return to board them — leaving behind the water jugs — and get back to the ships. Fortunately for them, the Indians hadn't concerned themselves to take away the boats or to render them useless, as they might easily have done. When attacking the retreating boats with arrows, stones, and pikes they made a particular effort to interfere with their balance by weight and impact, and ended up dumping some of the Spaniards into the water. The survivors of Hernández's men had to get quickly out to their ships, half swimming and hanging onto the edges of the launches, but in the end they were recovered by the boat with the shallowest draught, and reached safety. The Spaniards had lost 57 companions, including two who were taken alive. The survivors were badly injured, with the sole exception of a soldier named Berrio, who was surprisingly unscathed. Five died in the following days, the bodies being buried at sea. The Spanish called the place the "La Costa de Mala Pelea" "coast of the evil battle", a name it would have on maps for many years.

Жажда, и возвращение через Флориду

Экспедиционеры вернулись на корабли, не добыв пресной воды, которая и была изначальной причиной высадки. Более того, их экипаж уменьшился более чем на пятьдесят человек, многие из которых были моряками, а в сочетании с большим числом тяжелораненых это делало невозможным управление тремя кораблями. Они разобрали корабль с наименьшей осадкой, сожгли его в открытом море, предварительно распределив между остальными два паруса, якоря и канаты. Жажда начала становиться невыносимой. Берналь пишет, что у них "пересохли рты и потрескались губы", и о солдатах, которых отчаяние заставило пить солоноватую воду в месте, которое они назвали Эль Эстеро де лос Лагартос из-за обилия аллигаторов. Пилоты Аламинос, Камачо и Альварес, по инициативе Аламиноса, решили плыть во Флориду, а не напрямую на Кубу. Аламинос вспомнил свою экспедицию во Флориду с Хуаном Понсе де Леоном и считал этот путь самым безопасным, хотя по прибытии во Флориду он сразу же предупредил своих спутников о воинственности местных индейцев. В итоге, двадцать человек – среди них Берналь и пилот Аламинос – высадились на поиски воды и подверглись нападению туземцев, но на этот раз одержали победу, однако Берналь получил третье ранение в этом плавании, а Аламинос был ранен стрелой в шею. Часовой Беррио, единственный солдат, избежавший ран в Шампотоне, пропал без вести. Остальные же смогли вернуться к лодке и, наконец, привезти пресную воду, чтобы облегчить страдания тех, кто остался с ней, хотя один из них (по словам Берналя) выпил так много, что разбух и умер через несколько дней. Обзаведясь пресной водой, они направились в Гавану на двух оставшихся судах, и, несмотря на трудности – лодки были повреждены и набирали воду, а некоторые мятежные моряки отказывались работать у насосов – смогли завершить плавание и высадиться в порту Каренас (Гавана). Франсиско Эрнандес де Кордова едва добрался до Кубы; страдая от смертельных ран, он скончался через несколько дней после прибытия в порт вместе с тремя другими моряками.

The expeditionaries had returned to the ships without the fresh water that had been the original reason to land. Furthermore, they saw their crew reduced by more than fifty men, many of them sailors, which combined with the great number of the seriously injured made it an impossibility to operate three ships. They broke up the ship of least draught burning it on the high sea, after having distributed to the others two its sails, anchors, and cables. The thirst began to become intolerable. Bernal writes that their "mouths and tongues were cracked", and of soldiers who were driven by desperation to drink brackish water at a place which they called El Estero de los Lagartos, because of the large alligators. The pilots Alaminos, Camacho, and Álvarez decided, on the initiative of Alaminos, to navigate to Florida rather than head directly for Cuba. Alaminos remembered his exploration of Florida with Juan Ponce de León, and believed this to be the safest route, although promptly upon arriving in Florida he advised his companions of the bellicosity of the local Indians. In the event, the twenty people — among them, Bernal and the pilot Alaminos — who debarked in search of water were attacked by natives, although this time they came out victorious, with Bernal nonetheless receiving his third injury of the voyage, and Alaminos taking an arrow in the neck. A sentry Berrio, the only soldier to escape from Champotón unscathed disappeared. But the rest were able to return to the boat, and finally brought fresh water to alleviate the suffering of those who had remained with the boat, although one of them (according to Bernal) drank so much that he swelled up and died within a few days. Now with fresh water, they headed to Havana in the two remaining ships, and not without difficulties — the boats were deteriorated and taking on water, and some mutinous sailors refused to work the pumps — they were able to complete their voyage and disembark in the port of Carenas (Havana). Francisco Hernández de Córdoba barely reached Cuba; suffering from his mortal wounds, he expired within days of reaching the port, along with three other sailors.

Последствия прибытия испанцев на Юкатан

Открытие Великого Каира в марте 1517 года, без сомнения, стало переломным моментом в восприятии испанцами коренного населения Америки: до этого момента ничто не походило на рассказы Марко Поло или обещания Колумба, предсказывавшие Катай или даже Райский сад, скрывающиеся за каждым мысом или рекой. Даже больше, чем последующие контакты с культурами ацтеков и инков, Великий Каир соответствовал мечтам конкистадоров. Когда весть достигла Кубы, испанцы вновь разбудили свое воображение, создавая новые фантазии о происхождении встреченных ими людей, которых они называли "язычниками" или представляли себе как "евреев, изгнанных из Иерусалима Титом и Веспасианом". Все это послужило стимулом для двух последующих экспедиций: первой в 1518 году под командованием Хуана де Гриальвы и второй в 1519 году под командованием Эрнан Кортеса, что привело к испанским исследованиям, военному вторжению и, в конечном итоге, к заселению и колонизации, известным как испанское завоевание империи ацтеков и последующая испанская колонизация современной Мексики. Эрнандес не дожил до продолжения своего дела; он умер в 1517 году, в год своей экспедиции, от ран и сильной жажды, полученных во время плавания, и разочарованный тем, что Диего Веласкес отдал предпочтение Гриальве в качестве капитана следующей экспедиции на Юкатан. О значимости новостей, предметов и людей, привезенных Эрнандесом на Кубу, свидетельствует скорость, с которой была подготовлена следующая экспедиция. Губернатор Диего Веласкес поручил руководство этой второй экспедицией своему родственнику Хуану де Грихальве, которому он полностью доверял. Весть о том, что на этом "острове" Юкатане есть золото, в которой сомневался Берналь, но которую с энтузиазмом подтверждал Джулианильо, майяский пленник, захваченный в битве при Каточе, послужила толчком к последовательности событий, завершившихся завоеванием Мексики третьей флотилией, отправленной Эрнан Кортесом.

The discovery of El Gran Cairo, in March 1517, was without a doubt a crucial moment in the Spanish perception of the natives of the Americas: until then, nothing had resembled the stories of Marco Polo, or the promises of Columbus, which prophesied Cathay, or even the Garden of Paradise, just past every cape or river. Even more than the later encounters with the Aztec and Inca cultures, El Gran Cairo resembled the conquistadors' dreams. When the news arrived in Cuba, the Spaniards gave new energy to their imaginations, creating again fantasies about the origin of the people they had encountered, whom they referred to as "the Gentiles" or imagined to be "the Jews exiled from Jerusalem by Titus and Vespasian". All of this encouraged two further expeditions: the first in 1518 under the command of Juan de Grijalva, and the second in 1519 under the command of Hernán Cortés, which led to the Spanish exploration, military invasion, and ultimately settlement and colonization known as the Spanish conquest of the Aztec Empire and subsequent Spanish colonization in present day Mexico. Hernández did not live to see the continuation of his work; he died in 1517, the year of his expedition, as the result of the injuries and the extreme thirst suffered during the voyage and disappointed in the knowledge that Diego Velázquez had given precedence to Grijalva as the captain of the next expedition to Yucatán. The importance given to the news, objects, and people that Hernández brought to Cuba can be gleaned from the speed with which the following expedition was prepared. The governor Diego Velázquez placed his relative Juan de Grijalva in charge of this second expedition, who had his entire confidence. The news that this "island" of Yucatán had gold, doubted by Bernal but enthusiastically maintained by Julianillo, the Maya prisoner taken at the battle of Catoche, fed the subsequent series of events that was to end with the Conquest of Mexico by the third flotilla sent, that of Hernán Cortés.