Введение

Сказка Эзопа "Живот и конечности" – одна из басен Эзопа, под номером 130 в Индексе Перри. На протяжении веков она интерпретировалась в различных политических контекстах.

Сказка

Есть несколько версий этой басни. В ранних греческих источниках речь идет о споре между желудком и ногами, а в более поздних латинских версиях – между желудком и руками и ногами. Они ропщут, потому что желудок получает всю пищу, отказываясь обеспечивать их питанием. Они осознают, что сами себя истощают. В средневековых версиях остальное тело настолько ослабевает, что умирает, а позднейшие иллюстрации почти повсеместно изображают изнеможенного человека, умирающего на земле. Современное понимание состоит в том, что мораль этой истории поддерживает командную работу и признание важной роли, которую играет каждый участник. Однако в более авторитарные времена басня использовалась для подтверждения централизованного руководства. Исследования указывают на ранние восточные басни, повествующие о подобных конфликтах. Особенно примечателен фрагментарный египетский папирус, датируемый вторым тысячелетием до нашей эры, принадлежащий к ближневосточному жанру споров в стихах; в этом случае спор происходит между животом и головой. Таким образом, это один из первых известных примеров метафоры политического тела.

Позднее применение

В Писании встречается использование концепции сотрудничества между различными частями тела, предложенное Павлом из Тарса, получившим образование как в еврейской, так и в эллинской мысли. В своем Первом послании к Коринфянам он отходит от политического применения басни и придает ей духовный контекст – тело Церкви. Эта метафора используется для утверждения, что это тело представляет собой множество талантов, работающих сообща. Хотя в нем может сохраняться иерархия, все должны быть одинаково ценны за ту роль, которую они играют: «Ибо тело не есть один член, но много». Если нога скажет: «Потому что я не рука, то не принадлежу телу», разве она не принадлежит телу? И если ухо скажет: «Потому что я не глаз, то не принадлежу телу», разве оно не принадлежит телу? Если бы все тело было глазом, где был бы слух? Если бы все было слухом, где было бы обоняние? Но Бог расставил членов в теле, каждому назначив место, как Ему угодно. Если бы все были одним членом, где было бы тело? А теперь члены многие, но тело одно. И глаз не может сказать руке: «Ты мне не нужен», и голова – ногам: «Вы мне не нужны». Напротив, члены тела, кажущиеся слабее, необходимы. И тем членам, которые мы считаем менее достойными, уделяется больше почета. Латинский историк Ливий первым применил эту басню к гражданским беспорядкам. Он рассказывает, что в контексте сецессии Авентина в 495–93 гг. до н.э. член римского сената убедил плебеев, покинувших Рим в знак протеста против жестокого обращения со стороны патрициев, вернуться, рассказав им эту историю. В этой политизированной форме, где патриции играли роль желудка, басня стала «образцовой парадигмой» для последующей римской философии политического тела. Ту же басню позже повторил Плутарх в «Жизни Кориолана». «Однажды, – сказал Менений Агриппа, – все остальные части тела взбунтовались против желудка, обвиняя его в том, что он единственный бездельник, не приносящий пользы всему телу, в то время как остальные испытывают трудности и несут большие затраты, чтобы удовлетворить его аппетит. Однако желудок лишь высмеял глупость членов, которые, казалось, не понимали, что желудок, конечно, получает общее питание, но лишь для того, чтобы вернуть его и перераспределить среди остальных». «Так вот, – сказал он, – граждане, между вами и сенатом. Советы и планы, которые там тщательно обдумываются, обеспечивают каждому из вас надлежащую выгоду и поддержку». Уильям Шекспир взял этот источник и драматизировал его в начальной сцене своей пьесы «Кориолан». Во французских источниках история была применена аналогичным образом. Версия конца XII века, написанная Мари де Франс, завершается феодальным размышлением о том, что «никто не имеет чести, если он позорит своего господина, и господин не имеет чести, если не чтит своих вассалов». В конце XIV века Эсташ Дешам выразил сожаление о гражданской войне в балладе под названием «Comment le chef et les membres doyvent amer l'un l'autre» (Как голова и члены должны любить друг друга). В ней басня использовалась для утверждения, что земля ослабевает, когда нарушаются феодальные обязательства. Голова не должна угнетать подчиненных, а те, в свою очередь, должны ей повиноваться. Три столетия спустя Лафонтен интерпретировал басню в терминах абсолютной монархии своего времени. Перевернув порядок древних историков, он начинает с басни, делает длинный вывод, и только потом приводит контекст, в котором она была впервые рассказана. Для него королевская власть является центральной и поддерживает государство. Так было и для Джона Огилби в контексте неспокойной истории Англии XVII века. Единственный член, изображенный на иллюстрации басни, выполненной Венцесласом Холларом (см. выше), – это сломанная голова статуи, поврежденная слепым, вооруженным мечом животом. Ссылка на парламентское обезглавливание короля Карла I и распад правительства в последующий республиканский период не может быть яснее. В начале XIX века английский переводчик Лафонтена, Джон Мэтьюз, значительно расширил басню. Начиная с римского контекста, он изображает социальную борьбу в более или менее современных терминах и таким образом намекает, что басня поддерживает власть аристократического парламента его времени, не говоря об этом прямо. Амброз Бирс применил басню к трудовым спорам в своих «Фантастических баснях» (1899). Когда рабочие обувной фабрики бастуют за улучшение условий труда, владелец, в своей сатирической переделке, поджигает ее, чтобы получить страховку и оставить их без работы. Чуть ранее японская гравюра на дереве, выполненная Каванабэ Кёсаем в серии «Isoho Monogotari» (1870–80 гг.), также дала басне коммерческое применение. Называясь «Ленивый в середине», она изображает сидящий живот, курящий трубку, в то время как разобщенные части тела ползают по полу вокруг него. Его широкий галстук помечен словом «Financier» латинскими буквами, чтобы подчеркнуть смысл. В обоих этих случаях аргумент о центре как о поддерживающем элементе переворачивается. Вместо того чтобы поддерживать жизнь членов, эгоистичные заботы и жадные требования живота лишают их энергии.