Введение

Начало теории Дарвина совпало с периодом интенсивной работы, который начался после возвращения Чарльза Дарвина из исследовательского плавания на «Бигле», когда его репутация коллекционера ископаемых и геолога уже была признана. Отец выделил ему средства, чтобы он стал натуралистом, а не священнослужителем, и его первые задачи состояли в том, чтобы найти подходящих специалистов для описания его коллекций, подготовить свой «Журнал и замечания» и представить доклады о своих открытиях в Геологическое общество Лондона. При геологическом дебюте Дарвина отчеты анатома Ричарда Оуэна об ископаемых показали, что вымершие виды связаны с современными видами, обитающими в той же местности, а орнитолог Джон Гулд установил, что образцы птиц с Галапагосских островов представляют собой отдельные виды, связанные с конкретными островами, а не просто разновидности. Эти факты убедили Дарвина в том, что происходит трансмутация видов, и в своей Красной тетради он набросал свои первые эволюционные идеи. Он начал вести специальные тетради по трансмутации, рассуждая о изменчивости потомства «для адаптации и изменения расы к меняющемуся миру», и схематически изобразил «неправильно разветвленное» генеалогическое древо единого эволюционного ствола. Наблюдения за орангутаном в зоопарке показали, насколько человечными выглядят его выражения, подтверждая его мысли, возникшие во время плавания на «Бигле», о том, что пропасть между человеком и животными невелика. Он изучал селекцию животных и обнаружил параллели с тем, как природа отбраковывает слабых и сохраняет приспособленных, а фермеры сознательно отбирают животных для разведения, чтобы через «тысячу промежуточных форм» их потомки значительно изменились. Его размышления об инстинктах и психических особенностях предполагали, что привычки, убеждения и выражения лица эволюционировали, и он рассматривал социальные последствия этого. Хотя это было его «любимым занятием», он испытывал огромную нагрузку и начал страдать от болезни. После перерыва в работе его мысли обратились к браку с кузиной Эммой Уэджвуд. Чтение работ Мальтуса и о естественном праве побудило его применить мальтузианскую логику социального мышления о борьбе за выживание без посторонней помощи к своим исследованиям, и он «наконец нашел теорию, с которой можно работать». Он сделал Эмме предложение, и она согласилась. В своей теории он сравнивал селекцию, проводимую заводчиками, с естественным отбором, действующим на варианты, возникающие «случайно», и продолжал искать подтверждающую информацию в сельской местности. 24 января 1839 года он был избран членом Королевского общества, а 29 января женился на Эмме. После этого последовало развитие теории Дарвина.

Предыстория

Дарвин не был первым, кто предположил, что виды организмов могут изменяться со временем. В третьем издании «О происхождении видов» Дарвин представил исторический очерк своих предшественников в размышлениях о происхождении с изменениями или естественном отборе, включая тех, о которых он узнал лишь после публикации «О происхождении» в 1859 году. Его изложение в основном касается авторов XIX века; «Опуская авторов от классического периода до Буффона, с чьими трудами я не знаком, Ламарк был первым человеком, чьи заключения по этому предмету привлекли большое внимание». Однако в примечании он отмечает, как его дед, доктор Эразм Дарвин, Гёте и Жоффруа Сен-Илер пришли к тем же выводам о происхождении видов в 1794–95 годах, предвосхитив Ламарка. После ранних лет, проведенных в семье унитариев, Чарльз Дарвин проявил интерес к естественной истории. В Эдинбургском университете его работа под руководством Роберта Эдмунда Гранта вовлекла его в новаторские исследования идей Ламарка и Эразма Дарвина о гомологии, демонстрирующей общее происхождение, но он также увидел, насколько спорными и тревожными были подобные теории. Курс Роберта Джеймсона преподавал Дарвину стратиграфическую геологию и завершался лекциями о «Происхождении видов животных». В колледже Крайст, Кембридж, для получения квалификации англиканского священника, Дарвин увлекся коллекционированием жуков, а затем проявил себя на курсе ботаники Джона Стивенса Хенслоу. Он был убежден «Естественной теологией» Пейли, которая излагала телеологический аргумент о том, что сложность «замысла» в природе доказывает роль Бога как Творца, и взглядами Пейли и Джона Гершеля о том, что творение происходит по законам, которые может открыть наука, а не посредством прерывистых чудес. Курс геологии Адама Седжвика и летняя работа по картированию слоев в Уэльсе подчеркнули, что жизнь на Земле уходит корнями в эоны времени. Затем, во время своего путешествия на «Бигле», Дарвин убедился в униформистской теории Чарльза Лайеля о постепенном геологическом процессе и размышлял о том, как различные теории творения согласуются с увиденными им доказательствами. Однако Дарвин не сформулировал теорию эволюции во время плавания на «Бигле», позже вспоминая, что: было не менее очевидно, что ни воздействие окружающих условий, ни воля организмов (особенно растений) не могут объяснить бесчисленные случаи, когда организмы всех видов прекрасно приспособлены к своей среде обитания — например, дятел или древесная лягушка, чтобы лазать по деревьям, или семена для распространения крючками или пушинками. Меня всегда очень поражали такие приспособления, и пока их нельзя объяснить, мне казалось почти бесполезным пытаться доказать косвенными доказательствами, что виды подверглись изменениям.

Возвращение в Англию

Когда «Бигл» вернулся, он пришвартовался в Фалмуте, Корнуолл, 2 октября 1836 года. Той же бурной ночью Дарвин отправился на почтовом дилижансе в двухдневное путешествие домой к своей семье – в Маунт-хаус в Шрусбери, Шропшир. Он прибыл поздно ночью 4 октября и, решив, что в последний раз поедет на дилижансе, подумал, что лучше переночевать в гостинице «Львиная коляска», чем тревожить домашних «среди ночи». Он поприветствовал семью за завтраком и принялся узнавать новости о родных и о стране: «вся Англия, кажется, изменилась». Закон о реформе принес то, что тори, герцог Веллингтонский, назвал сдвигом власти от достойных англикан-тори к вигам – промышленникам, лавочникам и атеистам. Образованные люди обсуждали труды Томаса Мальтуса о перенаселении и нехватке ресурсов, в то время как новый закон о бедных, который противники называли «мальтузианским законом, призванным заставить бедных эмигрировать, работать за меньшую плату, питаться более грубой пищей», привел к строительству работных домов в южных графствах, несмотря на бунты и поджоги. Правительство еще не решилось внедрять эти меры в Лондоне и промышленном севере, а рецессия грозила массовой безработицей. Дарвин писал Хенслоу, что он все еще «в восторге и смятении. Мне нужен ваш совет по столь многим вопросам, я словно на облаках», и 15 октября отправился в Кембридж, чтобы получить совет от Хенслоу и Седжвика по организации описания и каталогизации его коллекций, собранных в экспедиции на «Бигле». Хенслоу взялся за растения, а Дарвину предоставили возможность познакомиться с лучшими лондонскими натуралистами, предупредив, что они уже будут заняты другой работой. Чарльз остановился у своего брата Эразма в Лондоне, недалеко от научных учреждений, которые находились в процессе реконструкции, в то время как сам город перекапывали для прокладки новых канализаций и установки газового освещения. Он посетил Британский музей, Королевский колледж хирургов, Линнеевское общество, Зоологическое и Геологическое общества, пытаясь убедить экспертов принять его коллекции. Хенслоу уже упрочил репутацию своего бывшего ученика во время экспедиции на «Бигле», предоставив избранным натуралистам доступ к отправленным обратно окаменелостям, а также зачитывая выдержки из писем Дарвина Хенслоу на заседаниях Кембриджского философского общества, которые были напечатаны частным тиражом для распространения. Геологические заметки Дарвина из писем Седжвик обобщил в Геологическом обществе, а выдержки публиковались в журналах. Дарвин «с большим восторгом погрузился в научные беседы с кембриджскими профессорами», и, как сообщил Чарльз Банбери, «он, кажется, универсальный коллекционер», находящий новые виды «к удивлению всех авторитетов». Геологи быстро принимали образцы горных пород, а зоологам поступало больше экспонатов, чем они могли обработать. Их институты находились в смятении, поскольку демократы выступали за реформы, заменяющие аристократических любителей профессиональными учеными, как во французских исследовательских институтах. В Зоологическом обществе реформами руководил наставник Дарвина из Эдинбурга, Роберт Эдмунд Грант. Дарвин теперь получал пособие и дивиденды от акций отца, что приносило ему около 400 фунтов стерлингов в год, и его симпатии были на стороне любителей-священнослужителей, «профессоров в науке» из Кембриджа.

Оуэн и окаменелости

Геолог Чарльз Лайелл пригласил Дарвина на ужин 29 октября 1836 года. За ужином Лайелл с нетерпением слушал рассказы Дарвина (которые подтверждали униформизм Лайелла) и представил его Ричарду Оуэну и Уильяму Бродерипу, тори, которые только что проголосовали за отстранение Гранта от должности в Зоологическом обществе. Оуэн быстро вытеснил Гранта с поста ведущего анатома страны. Дарвин навестил его в Королевском колледже хирургов, и Оуэн согласился поработать над некоторыми животными образцами в спирте и ископаемыми костями. Оуэн разделял энтузиазм Дарвина. Он был сторонником немецких идей об "организующей энергии" и резко выступал против эволюционных взглядов Гранта. Примерно в это время Грант был одним из немногих, кто предложил свою помощь в каталогизации коллекции. Дарвин отклонил предложение, не желая ассоциироваться с беспринципным радикалом, который критиковал его друзей из Кембриджа. 12 ноября Дарвин посетил своих родственников из семьи Уэдгудов в Мэре-Холле, и они посоветовали ему опубликовать книгу о своих путешествиях, основанную на его дневнике, – эту идею подхватили его сестры, когда он навещал их дома. 2 декабря он вернулся в Лондон и начал находить покупателей на свои образцы, Томаса Белла и преподобного Уильяма Бакланда интересовали рептилии. Репутация Дарвина росла благодаря окаменелостям гигантских млекопитающих. Первым удивительным открытием Оуэна стало то, что окаменелый череп размером с бегемота, длиной 2 фута 4 дюйма (710 мм), который Дарвин купил примерно за два шиллинга возле Мерседеса во время стремительной поездки в 120 милях (190 км) от Монтевидео, принадлежал вымершему грызуну, похожему на гигантскую капибару, которую Оуэн назвал Токсодон. Дарвин писал своей сестре Каролине, что "[окаменелости] оказываются настоящими сокровищами" и о Токсодоне: "Есть еще одна голова, такая же большая, как у носорога, которая, по их мнению, должна была принадлежать грызущему животному. Только представьте себе крысу или зайца таких размеров – какие замечательные кошки должны были быть в те времена!". Королевский колледж хирургов распространял гипсовые слепки окаменелостей в ведущие научные учреждения. Дарвин навестил литературную виг, подругу своего брата Эразма, мисс Гарриет Мартино, придерживавшуюся твердых взглядов на эгалитаризм, чьи труды популяризировали идеи Томаса Мальтуса. Примерно в это время она писала книгу "Общество в Америке", в которой обсуждался геологический "процесс созидания мира", который она наблюдала во время посещения Ниагарского водопада. Он просидел там почти час. "Она была очень приятна и сумела затронуть множество интересных тем, учитывая ограниченное время. Я был удивлен, обнаружив, что она не так уж и некрасива, но, по-видимому, она поглощена своими собственными проектами, мыслями и способностями. Эразм смягчил это, утверждая, что на нее не следует смотреть как на женщину". В своей автобиографии она позже вспоминала Чарльза как "простого, детского, усердного, эффективного".

Геологический дебют, виды, связанные с местами

Недовольный жизнью в "грязном и отвратительном Лондоне", он вернулся в Кембридж 13 декабря, а затем написал свою первую статью, показав, что чилийское побережье и материковая часть Южной Америки медленно поднимаются, и обсудил свои идеи с Лайелем. К радости Лайеля, Дарвин пошел дальше, уравновесив поднимающийся континент опускающимися горами, что легло в основу формирования коралловых атоллов. Дарвин ненадолго вернулся в Лондон, чтобы 4 января 1837 года представить свою работу Геологическому обществу. Несмотря на волнение перед своим дебютом, доклад был встречен с таким успехом, что Дарвин почувствовал себя "как павлин, любующийся своим хвостом". В тот же день Дарвин представил Зоологическому обществу 80 экземпляров млекопитающих и 450 экземпляров птиц. Млекопитающими успешно занялся Джордж Р. Уотерхаус. Хотя птицы казались почти второстепенными, орнитолог Джон Гулд взялся за их изучение и быстро заметил важность экземпляров с Галапагосских островов. На следующем заседании 10 января он ошеломил всех заявлением, что те существа, за которых Дарвин принимал крапивников, скворцов и немного отличающиеся виды вьюрков, на самом деле являлись "серией земляных вьюрков, настолько своеобразных", что образуют "совершенно новую группу" из 11 видов. История того, что мы теперь называем "вьюрками Дарвина", была освещена в ежедневных газетах, хотя Дарвин находился в Кембридже и не располагал подробностями на тот момент. В протоколе заседания количество видов было увеличено до 12. Оуэн обнаружил неожиданные связи между ископаемыми: в партию входил Scelidotherium размером с лошадь, который, по-видимому, был тесно связан с муравьедом. Он также приступил к написанию книги о геологии Южной Америки, излагая свои и идеи Лайеля в противовес катаклизматическому объяснению образования гор, которое Алсид д'Орбиньи продвигал в многотомном труде о континенте, начатом два года ранее. В понедельник, 27 февраля, Дарвин выступил с докладом перед Кембриджским философским обществом о стеклянных трубках, найденных им среди песчаных дюн Мальдонадо, образовавшихся, по его мнению, в результате плавления песка под воздействием молнии. Сначала Дарвин жил у Эразма, а в своем дневнике (написанном позже) он указал дату переезда как 6 марта 1837 года. 13-го он переехал в близлежащее жилье, присоединившись к кругу друзей Эразма, включая Мартино и Хенсли, и наслаждаясь его камерными ужинами с такими гостями, как Лайель, Бэббидж и Томас Карлейль. На первой встрече, посвященной обсуждению его подробных находок, Гулд сообщил Дарвину, что галапагосские насмешники с разных островов являются отдельными видами, а не просто разновидностями, и что в группу вьюрков входят "крапивники". Два нанду также оказались разными видами, и 14 марта Гулд объявил об этом открытии в Лондонском зоологическом обществе, в сопровождении Дарвина, который представил доклад о том, как меняется распространение двух видов нанду при движении на юг.

Контекст

Дарвин стремился к тому, чтобы его теоретические изыскания, как опубликованные, так и частные, полностью соответствовали общепринятой научной методологии его коллег. В научных обществах и во время неформальных обедов он обсуждал методы с двумя ведущими авторитетами в этой области, Джоном Гершелем и Уильямом Уивеллом. В научных кругах активно обсуждались идеи естественной теологии. В письме Лайеллю Гершель писал о «тайне тайн – замене вымерших видов другими». Это письмо распространялось и широко обсуждалось, и ученые разделяли подход Гершеля, заключавшийся в поиске ответа посредством законов природы и отвержении объяснений, основанных на случайных чудесах. Чарльз Бэббидж в своем Девятом Бриджуотерском трактате (1837) выразил представление о «Боге Природы» как о программисте этих законов. Свободомыслящий брат Дарвина, Эразм, был частью этого виговского круга и близким другом писательницы Гарриет Мартино, которая пропагандировала мальтузианство, лежавшее в основе спорных реформ вигов в области закона о бедных (1834), направленных на предотвращение роста населения и бедности из-за пособий, которые внедрялись постепенно, несмотря на сопротивление новым работным домам. Как унитарианец, Мартино приветствовала радикальные последствия трансмутации видов, которые продвигали Грант и некоторые врачи, но которые были невыносимы для англиканских друзей Дарвина, видевших в этом угрозу общественному порядку. Трансмутация ставила под сомнение принципиальное различие между человеком и животным и подразумевала поступательное улучшение, что, в свою очередь, означало, что низшие слои общества могли претендовать на привилегии своих аристократических господ. Медицинское сообщество, контролировавшее лондонские учебные больницы, включая Королевский колледж хирургов, было ограничено англиканцами и находилось под влиянием аристократии, которая рассматривала совершенный дизайн животных как доказательство естественной теологии, подтверждающей их представления о божественном происхождении статуса и привилегий. С 1820-х годов большое количество частных медицинских школ, к которым присоединился новый Лондонский университет, представили «философскую анатомию» Жоржа Кювье, основанную на единстве плана, совместимом с трансмутацией видов, подразумевающую идеи прогрессивного улучшения и поддерживающую радикальные требования к демократии. Эта анатомия уже распространилась из Парижа в медицинские школы Эдинбурга, а новые лондонские школы привлекли шотландцев, включая Гранта. Многочисленные журналы теперь продвигали эти радикальные идеи, в том числе The Lancet Томаса Уакли (основанный в 1823 году при поддержке Уильяма Коббетта и Уильяма Лоуренса, чья публикация эволюционных идей в 1819 году была преследована Короной за богохульство). В ответ медицинское сообщество поддержало идеалистическую биологию Джозефа Генри Грина (1791–1863) и его младшего протеже Ричарда Оуэна (1804–1892), основанную на витализме немецкой натурфилософии и платоническом идеализме, которые рассматривали анатомические формы как «архетипы» в Божественном разуме, навязанные посредством «нисходящих» сил делегирования божественной власти в соответствии с традиционными иерархиями.

Красная тетрадь

В 1836 году Дарвин использовал свой Красный блокнот, чтобы записывать полевые наблюдения на последних этапах своего путешествия на "Бигле" – с мая по 25 сентября. На странице 113 упоминается встреча с Ричардом Оуэном после возвращения корабля в Англию в октябре. В более поздних записях упоминаются дискуссии с другими специалистами, включая географа сэра Вудбина Пэриша, геологов Чарльза Лайеля и Родерика Мёрчисона, и конхолога Джеймса Де Карла Соверби. Дарвин также делал краткие заметки о прочитанном, напоминания о запланированных публикациях, включая его "Журнал путешествия", и его развивающиеся "теории", "предположения" и "гипотезы". Он продолжал использовать блокнот до мая или июня 1837 года. В своем более позднем "Дневнике" Дарвин вспоминал, что был "сильно поражен характером южноамериканских окаменелостей и видов на Галапагосском архипелаге примерно с марта предыдущего года – эти факты, особенно последние, стали источником всех моих взглядов". Он записывал свои мысли о размножении и вымирании: "Склонен верить, что животные были созданы на определенный срок и не вымирают из-за изменения обстоятельств", а различные домашние животные "все одичали и размножались, несомненно, успешно – что показывает, что само создание не связано исключительно с адаптацией животных. Исчезновение видов, возможно, не зависит от этого. Нет ничего удивительного в вымирании видов больше, чем в гибели отдельных особей". 3 мая 1837 года на заседании Географического общества Дарвин представил свой доклад о слоях вокруг Рио-де-ла-Плата, где он обнаружил окаменелости, включая Токсодона. На том же заседании были объявлены первые находки древних ископаемых приматов: находки Проби Котли и Хью Фальконера в неогенных слоях холмов Сивалик и Эдуарда Лартета в миоценовых отложениях в Сансане (Жерс). Позже Лайель неловко пошутил своей сестре, что "по мнению Ламарка, для того чтобы их хвосты отпали и произошло превращение в людей, могли потребоваться многие тысячи веков", но Дарвин начал рассматривать эти "удивительные" окаменелости в контексте трансмутации. В записях Дарвина упоминается его "Труд о кораллах", который он первоначально подготовил в 1835 году; он представил его 31 мая 1837 года в Геологическом обществе Лондона и позже использовал в качестве основы для своей книги о структуре и распространении коралловых рифов. Сумма, эквивалентная примерно £ в современных условиях. Во время путешествия на "Бигле" Дарвин отметил распространение двух видов галапагосских игуан и предположил, что "этот род, виды которого так хорошо приспособлены к своим местам обитания, является уникальным для этой группы островов". Он идентифицировал морских игуан по книге на борту, как Amblyrhyncus Cristatus, названный Беллом по образцу, прибывшему в Мексику, вероятно, найденному на тихоокеанском побережье. В июне он передал эту информацию Уильяму Бакланду. С началом викторианской эпохи Дарвин продолжал работу над своим "Дневником" и в августе 1837 года приступил к исправлению типографских корректур.

Записки о трансмутации

В середине июля 1837 года, когда его Красная тетрадь была почти заполнена, Дарвин переорганизовал свою систему записей и начал два новых блокнота: "А", посвященный геологии, и "Б" – первый из серии, посвященной "трансмутации видов", в котором он набросал структуру для своих размышлений, делая пометки об эволюции. Как он выразился позже, это превратилось в "бурю в голове".

Б. Записка

На обложке записной книжки "B" стояло название "Зоономия", отсылающее к эволюционным идеям его покойного деда, и начиналась с вопросов о причинах "порождения", при котором бесполое размножение приводило к копиям оригинала, а половое – к изменчивости потомства, и организмы имели короткую продолжительность жизни. Было известно, что мир менялся со временем, и "молодые живые существа постоянно меняются или подвергаются вариациям, в зависимости от обстоятельств". Это относилось к растениям, животным и человечеству: "в течение поколений даже разум и инстинкт подвергаются влиянию. – дитя дикаря, а не цивилизованного человека". Взрослые особи могли быть неизменными, но изменчивость их потомства "приспосабливает и изменяет расу к меняющемуся миру". Его идеи предшествовали генетическим концепциям, и он продолжал верить, что вариации возникают в процессе размножения целенаправленно, реагируя на изменения в окружающей среде. Не всем суждено было преуспеть: "Отец, акклиматизированный, акклиматизирует и ребенка. Производит ли каждое животное в течение веков десять тысяч разновидностей (возможно, под влиянием обстоятельств) и сохраняются лишь те, которые хорошо приспособлены". В середине июля 1837 года Дарвин начал свою записную книжку "B" о трансмутации видов и быстро развил уникальные идеи о разветвленном происхождении. На странице 36 он написал "Я думаю" над своей первой схемой эволюционного дерева. Уникально для своего времени, он представил эту расходящуюся адаптацию как генеалогическое разветвление от общего предка, эволюционное дерево: "Организованные существа представляют собой дерево, нерегулярно разветвленное, некоторые ветви гораздо более разветвленные – следовательно, роды. – Столько же конечных почек отмирает, сколько новых образуется". Уточняя концепцию, он предложил коралловое дерево жизни: "Древо жизни, возможно, следует назвать кораллом жизни, основание ветвей мертво; так что переходы не видны". Словами "Я думаю" он набросал схему этой схемы разветвления. Этот новый взгляд контрастировал с идеями трансмутационистов того времени (включая Ламарка и Гранта), которые представляли себе независимые параллельные линии, движимые внутренними силами к прогрессу в более высокие формы. Дарвин возражал против этих линейных идей прогресса: "Абсурдно говорить, что одно животное выше другого. – Мы считаем высшими те, у которых наиболее развиты интеллектуальные способности [или] мозговая структура. – Пчела, несомненно, считала бы так, если бы речь шла об инстинктах". Позже в записной книжке он изложил прогрессионистскую концепцию происхождения человека: "Если бы все люди умерли, то обезьяны создали бы людей. – Люди создают ангелов". Дарвин считал, что возможность общего предка "млекопитающих и рыб" нельзя исключать, учитывая такие странные формы, как утконос. Уникальные растения и животные на Галапагосских островах, имеющие общие черты с видами материковой Америки, в то время как перелетные птицы, такие как кулики, оставались неизменными, показали, как "творческая сила действовала на Галапагосах", подтверждая, "если мы верим, что Создатель создал по каким-либо законам, что, как я думаю, показано самими фактами зоологического характера этих островов". Подобные отношения во времени демонстрировал вымерший бронированный гигант глиптодон, напоминающий современного южноамериканского броненосца. Он полагал, что то, как астрономы когда-то думали, что Бог повелел движением отдельных планет, сопоставимо с индивидуальным созданием видов в конкретных странах, но божественные силы были "гораздо более простыми и возвышенными" в создании первых животных, так что виды возникли "по установленным законам размножения". Гипотезу о "новых творениях" он рассматривал как "простое предположение, она ничего не объясняет". От Оуэна он узнал о наблюдениях Джона Хантера о "производстве чудовищ" (мутантов) при рождении, и он отметил, что это может "представить аналогию производству видов". Он записал мысли о том, как организмы могут достигать новых островов: могли ли "совы транспортировать мышей живыми?". Семена могли переноситься ветром, переноситься плавающими деревьями или съедаться птицами, которые летели на острова. Он отметил напоминание о "проведении экспериментов с наземными раковинами в соленой воде и ящерицами". Под давлением организации зоологических материалов и корректировки корректур своего "Журнала" (введение которого пришлось пересмотреть, когда Фицрой пожаловался на "полное отсутствие упоминания о офицерах" за их помощь), здоровье Дарвина ухудшилось. 20 сентября 1837 года он почувствовал "неприятное сердцебиение". Его врачи настоятельно рекомендовали ему "прекратить всякую работу" и уехать за город. Через два дня он отправился в Маер-Холл, дом Веджвудов, на месяц для восстановления. Его родственники измучили его вопросами о жизни гаучо. Его немощная тетя находилась под присмотром еще не вышедшей замуж Эммы, а его дядя Джос указал на участок земли, где зола исчезла под слоем дерна, что Джос посчитал работой дождевых червей. Дарвин вернулся в Лондон 21 октября и 1 ноября выступил перед Геологическим обществом с докладом о роли дождевых червей в образовании почвы, обыденной теме, которая, возможно, показалась им эксцентричной. Уильям Бакленд впоследствии рекомендовал статью Дарвина к публикации, похвалив ее как "новую и важную теорию для объяснения явлений, повсеместно встречающихся на поверхности Земли – фактически новую геологическую силу", при этом справедливо отвергнув предложение Дарвина о том, что меловые земли могли образоваться аналогичным образом. Дарвин избегал принятия на себя официальных должностей, которые отнимали бы драгоценное время, отклонив просьбу Уильяма Вевелла стать секретарем Геологического общества, сославшись на то, что "все, что меня взволновало, полностью выбивает меня из колеи и вызывает сильное сердцебиение", но в январе 1838 года он принял эту должность. 7 марта он зачитал перед Обществом свой самый длинный доклад, в котором объяснил землетрясение, которое он наблюдал в Консепсьоне, Чили, с точки зрения постепенных движений земной коры, к большому удовольствию Лайелла. Несмотря на часы практики, как он позже вспоминал: "Я был так нервничал вначале, что как-то не мог видеть ничего вокруг себя и чувствовал, что исчезло мое тело, и осталась только голова". В то же время Дарвин размышлял о вероятной оппозиции своим идеям. Уверенный, что должно было быть "тысяча промежуточных форм" между современной выдрой и ее предком, жившим на суше, он подумал: "Оппонент скажет: покажите их мне. Я отвечу: да, если вы покажете мне каждый шаг между бульдогом и грейхаундом". Он в частном порядке высмеял веру Вевелла в человекоцентричную вселенную, идеально приспособленную для человека, и написал, что "Моя теория придаст живость недавней и ископаемой сравнительной анатомии, она приведет к изучению инстинктов, наследственности и наследственности разума, всей метафизики". Вопреки мнению своих профессоров из Кембриджа о том, что люди "подобны богам", примерно в феврале 1838 года Дарвин написал в своей записной книжке "B": "Животных, которых мы сделали своими рабами, мы не любим считать равными себе. – Не хотят ли рабовладельцы сделать чернокожего человека другим видом – животными с привязанностями, подражанием, страхом смерти, болью, скорбью по умершим. – уважением". Ожидание найти "отца человечества" было сопоставимо с поиском макраухении, и "если мы решимся дать волю своим догадкам, то наши животные, наши братья по боли, болезни, смерти и страданиям, и голоду, наши рабы в самых тяжелых работах, наши спутники в наших развлечениях, могут разделять наше происхождение от одного общего предка; мы можем быть все связаны между собой".

С тетрадь: наблюдения за животными

К февралю 1838 года Дарвин перешел к новой записной книжке, бордовой "C", и начал изучать разведение домашних животных. Он обнаружил, что торговец газетами Уильям Яррелл в Зоологическом музее – кладезь знаний, и задавался вопросом, не идут ли заводчики против природы, "отбирая разновидности". Теперь он писал о "происхождении", а не о трансмутации, и намекал на идеи "адаптации" к климату. В зоопарке 28 марта он впервые увидел обезьяну и был впечатлен выходками орангутана, "словно непослушного ребенка", когда смотритель не давал ему яблоко. В своих записях он писал: "Пусть человек посетит орангутана в неволе, услышит его выразительный плач, увидит его ум, пусть он посмотрит на дикаря – обнаженного, простодушного, не улучшающегося, но способного к улучшению – и пусть он осмелится хвалиться своим гордым превосходством". Здесь Дарвин опирался на свой опыт общения с коренными жителями Огненной Земли и осмелился предположить, что пропасть между человеком и животными невелика, несмотря на теологическое учение о том, что только человечество обладает душой. 1 апреля Чарльз написал своей старшей сестре Сьюзен, что также видел носорога в зоопарке, впервые выпущенного на волю этой весной, "взвивающегося и рвущегося" и скачущего от радости. Затем он передал сплетню о том, что мисс Мартино в последнее время была "такой же игривой, как носорог. Эразм был с ней и днем, и утром, и ночью: если бы ее характер не был таким же надежным, как горная вершина в полярных регионах, она бы, несомненно, его потеряла. Лиэлл на днях заходил к ней, и на столе стояла красивая роза, которую она небрежно показала ему и сказала: "Эразмус Дарвин подарил мне ее". Как хорошо, что она некрасива, иначе я бы испугался: она удивительная женщина". Он начал задумываться о женитьбе и на обороте старого письма (от 7 апреля 1838 года) перечислил плюсы и минусы жизни в Лондоне, Кембридже или сельской местности, отметив, что "я получаю гораздо больше удовольствия от непосредственного наблюдения, чем от того, как поступает Лайелл, исправляя и добавляя новую информацию к старым данным, и я не вижу, какую линию может выбрать человек, привязанный к Лондону. В сельской местности – эксперименты и наблюдения за низшими животными. – больше пространства –". В письме от 8 мая своему другу по Кембриджу Чарльзу Томасу Уитли, недавно женившемуся, Дарвин описал себя как "полностью превратившегося в писаку" и сказал: "О будущем я ничего не знаю, я не заглядываю дальше двух-трех глав, потому что моя жизнь теперь измеряется томами, главами и листами и мало связана с солнцем. Что касается жены, этого самого интересного экземпляра во всей серии позвоночных животных, то Провидение одно знает, смогу ли я когда-нибудь ее поймать или накормить, если мне это удастся". Дарвин нашел брошюру друга Яррелла, сэра Джона Себрайта, в которой содержался следующий отрывок: "Суровая зима или нехватка пищи, уничтожая слабых и нездоровых, оказывает все благотворное влияние умелого отбора. В холодных или бесплодных странах выживают до зрелости только животные с крепким здоровьем; слабые и нездоровые не доживают до того, чтобы передавать свои недуги". Себрайт утверждал, что самки выбирают "самых сильных самцов", и что "самые сильные особи обоих полов, изгоняя слабых, будут пользоваться лучшей пищей и наиболее благоприятными условиями для себя и своего потомства". Прочитав брошюру, Дарвин прокомментировал: "Превосходные наблюдения о том, как отсеиваются больные потомки, чтобы не размножаться в природе. Изложенные факты позволяют сделать вывод о том, как создаются разновидности".

Спекуляции

Размышления Дарвина в его записных книгах углублялись, когда он задумывался о том, как инстинкты и психические особенности передаются потомству; "Мысль (или скорее желания) будучи наследственными, трудно представить себе что-либо, кроме наследственной структуры мозга, аналогия указывает на это. – любовь к божеству – эффект организации, о ты, материалист!", и напомнил себе прочитать Баркли "Об организации!!". Он продолжал работу над геологией "Бигля", переутомленный, обеспокоенный и страдающий от расстройств желудка и головных болей, из-за которых он был прикован к постели на несколько дней. Втайне он размышлял о социальных последствиях эволюции, написав: "Образовать все слои населения. Избегать смешения каст, улучшить положение женщин (двойное влияние) и человечество должно улучшиться". Это было созвучно позиции радикальных ламаркистов, но образование женщин уже поддерживалось всей семьей Дарвина-Уэджвудов и активно пропагандировалось Мартино. Дарвин писал: "Человек в своей гордыне считает себя великим творением, достойным вмешательства божества, но более скромно и, я верю, правдивее – рассматривать его как созданного из животных". В раннем преддверии своей работы "Выражение эмоций у человека и животных" Дарвин перевернул теологическую идею Чарльза Белла о том, что люди были созданы, чтобы обнажать свои клыки, когда ухмыляются, и объяснил это выражение общим происхождением: "несомненно, привычка, приобретенная в прошлом, когда он был бабуином с большими клыками. – Соедините этот аргумент с тем, что у него вообще есть клыки. – Этот взгляд на предмет важен. Смех – это модифицированный лай, улыбка – модифицированный смех. Лай, чтобы сообщить другим животным близких видов о хороших новостях, об обнаружении добычи, возникающее, несомненно, из-за потребности в помощи. – Плач – это загадка. – С этой точки зрения выражение всех животных становится очень любопытным – собака рычит во время игры". Дарвин в частных беседах обсуждал с кузеном Хенсли Уэджвудом взаимосвязь человека и животных: "Хенсли говорит, что любовь к божеству и размышления о нем или о вечности – единственное различие между разумом человека и животных. – но как слабо это выражено у фуэгианца или австралийца!". Собственный опыт Дарвина с "дикарями", с которыми он встретился во время экспедиции на "Бигле", показал, что не все люди разделяют эти религиозные убеждения. Пока он размышлял над этими идеями и геологией, его болезнь усилилась: расстройства желудка, головные боли и сердечные недуги, из-за чего он переутомлялся и был прикован к постели на несколько дней. В мае он написал своей сестре Кэролайн Уэджвуд, надеясь навестить родственников в июле или начале августа, "но я буду сильно спешить, так как мне нужно ехать в Шотландию для геологических работ", а также каждые два месяца бывать в Лондоне для публикации его "Зоологии". "Надеюсь, я смогу упорно работать в течение следующих трех лет, иначе я никогда не закончу, – но я обнаружил, что мозг и желудок – силы-антагонисты, и что думать слишком много в день гораздо легче, чем думать слишком мало. – Что мысль имеет общего с перевариванием ростбифа, – я не могу сказать, но они – родственные способности". Двоюродный брат Дарвина Уильям Дарвин Фокс дал полезные ответы на его вопросы о скрещивании домашних пород, и в своем ответе от 15 июня Дарвин впервые признал, что "Это мое главное увлечение, и я действительно думаю, что когда-нибудь смогу сделать что-то по этому самому сложному вопросу видов и разновидностей". Одновременно с этим Дарвин укреплял свои общественные позиции, и 21 июня 1838 года был избран в престижный клуб Athenæum Club вместе с Чарльзом Диккенсом. С начала августа Дарвин начал посещать его ежедневно, чтобы "ужинать в Афинее как джентльмен, или скорее как лорд, потому что я уверен, что в первый вечер, когда я сидел в этой большой гостиной, один на диване, я чувствовал себя как герцог. Я восхищаюсь Афинеем; там можно встретить так много интересных людей. Мне это нравится еще больше, потому что я полностью ожидал возненавидеть его".

Мысли о браке

Теперь Хенсли Веджвуды жили по соседству с Эразмом. В начале июня 1838 года их на неделю посетили Кэтрин Дарвин и Эмма Уеджвуд, возвращавшиеся из семейной встречи в Париже. Как Эмма сообщила своей тете спустя несколько недель, "Чарльз часто приходил из соседнего дома, и мы составили очень приятную и веселую компанию". Болезнь заставила Дарвина сделать перерыв в напряженной работе: 15 июня он написал своему кузену Уильяму Дарвину Фоксу: "В последнее время я неважно себя чувствую, что внезапно решило меня покинуть Лондон раньше, чем я планировал. Я отправляюсь пароходом в Эдинбург, – прогуляюсь в одиночестве по скалам Солсбери и вспомню прежние времена, затем поеду в Глазго и великую долину Инвернесса, – возле которой я намереваюсь задержаться на неделю, чтобы изучить геологию параллельных дорог Глен-Роя, – оттуда в Шрусбери, Мэр на один день и в Лондон – за дымом, из-за плохого здоровья и тяжелой работы". Под заголовком "Жениться" он перечислил преимущества: "Дети – если на то будет воля Божья, – постоянный спутник и друг в старости, который будет интересоваться мной, – объект любви и игр, лучше, чем собака", а под "Не жениться" он написал: "Свобода путешествовать, куда захочется, – не быть вынужденным навещать родственников, – расходы и заботы о детях, – полнота и праздность, – если много детей, необходимость зарабатывать на хлеб". Он записал еще несколько мыслей, а затем заключил: "Боже мой, невыносимо думать о том, чтобы провести всю жизнь, как бесплодная пчела, работая, работая и ничего не достигнув. – Нет, нет, так не пойдет. – Представьте себе одинокую жизнь в дымном грязном лондонском доме. – Только представьте себе милую, нежную жену на диване у хорошего камина, с книгами и, может быть, музыкой. – Сравните это видение с унылой реальностью Граттон-стрит. Жениться – жениться – жениться. Что и требовалось доказать". Затем он провел две недели, "очень бездельничая в Шрусбери", что означало начало его тетради "D" о последовательности трансмутаций и тетради "M" об эволюционной основе морального и социального поведения, заполнив шестьдесят страниц заметками и историями, рассказанными отцом о его пациентах. 29 июля он поехал навестить свою кузину Эмму. Он не решился сделать предложение, но не смог скрыть свои мысли о трансмутации. Эмма заметила: "Он самый открытый и искренний человек, которого я когда-либо встречала, и каждое его слово выражает его истинные мысли". Когда она спросила о первоначальном происхождении, он уклонился от ответа, понимая, что "потребуется показать, как образовался первый глаз", что он пока не мог сделать.

Мальтус и естественный закон

После возвращения в Лондон 1 августа 1838 года Дарвин прочитал рецензию на «Положительную философию» Огюста Конта в клубе «Афинеум». Это укрепило его пантеистические представления о естественных законах, заставив его воскликнуть: «Какой великолепный взгляд на мир открывается!», когда всё синхронизировано «определёнными законами гармонии» – видение «гораздо более величественное», чем индивидуальное создание Всемогущим «длинной череды презренных моллюсков – как это недостойно Его!» Только «ограниченное воображение» видит Бога «воюющим против тех самых законов, которые Он установил во всей органической природе». Его работа над Коралловыми рифами и статья с теорией о том, что Глен-Рой был морским заливом, продолжались. Он посетил зоопарк для экспериментов, наблюдая за реакциями обезьян и замечая эмоции, такие как «месть и гнев», что наводило его на мысль: «Наше происхождение, таким образом, [является корнем] наших порочных страстей». Ему нужен был союзник, и он намекнул Лайеллу, что его работа «касается вопроса о видах», накапливая «факты, которые начинают чётко группироваться в соответствии с частными закономерностями». Затем, в конце сентября, он начал читать «для развлечения» 6-е издание «Опыта о принципе народонаселения» Мальтуса, которое напомнило ему о статистическом доказательстве Мальтуса, согласно которому человеческие популяции размножаются сверх своих возможностей и борются за выживание, в момент, когда он был готов применить эти идеи к животным видам. Мальтус смягчил пессимизм предыдущих изданий, теперь признавая, что давление населения можно смягчить образованием, безбрачием и эмиграцией. Уже радикальные толпы протестовали против жёсткого применения мальтузианских идей в Законах о бедных, а экономический спад приводил к массовой эмиграции. Лайелль был убеждён, что животных также побуждает к расширению территории перенаселение, но Дарвин пошёл дальше, применив виговское социальное мышление о борьбе за выживание без помощи. Его взгляды были секулярными, но не атеистическими. Он спрашивал, как законы Бога могли породить «такой высокий разум», как наш, с целью, проявляющейся в происхождении, направленном на «производство более высоких животных», предполагая, что «мы [являемся] ступенью к какой-то высшей цели». В эссе Мальтуса, исходя из рождаемости, человеческая популяция могла удваиваться каждые 25 лет, но на практике рост сдерживается смертностью, болезнями, войнами и голодом. Дарвин был хорошо подготовлен к тому, чтобы сразу же увидеть связь с концепцией де Кандюля о «войне природы», а также с борьбой за существование среди диких животных, так что когда численность популяции превышает ресурсы, благоприятные вариации, позволяющие организму лучше использовать ограниченные ресурсы, как правило, сохраняются, а неблагоприятные уничтожаются из-за неспособности обеспечить своё существование, что приводит к образованию новых видов. 28 сентября 1838 года он зафиксировал это прозрение, описав его как своего рода клиновидное внедрение, заставляющее адаптированные структуры занимать ниши в экономике природы, образовавшиеся по мере вытеснения более слабых. Теперь у него была теория, с которой он мог работать.

Предложение

Мысли и работа Дарвина продолжались, и он неоднократно заболевал. 11 ноября он вернулся в Мейр-Холл и сделал предложение Эмме. Он вновь обсудил с ней свои идеи, и вскоре она написала ему, выражая свой "страх, что наши мнения по самому важному вопросу могут сильно расходиться. Мой разум говорит мне, что искренние и добросовестные сомнения не могут быть грехом, но я опасаюсь, что это создаст болезненную пустоту между нами. Я от всего сердца благодарю вас за вашу откровенность, и мне было бы страшно, если бы вы скрывали свои взгляды из боязни причинить мне боль". Она продолжала: "Мой дорогой Чарли, мы теперь принадлежим друг другу, и я не могу не быть с тобой откровенной. Сделай мне одолжение: да, я уверена, что ты это сделаешь, – прочитай прощальную речь нашего Спасителя своим ученикам, которая начинается в конце 13-й главы Евангелия от Иоанна. Она так полна любви и преданности к ним, и каждого прекрасного чувства". В прощальной речи из Евангелия от Иоанна Иисус наставляет своих учеников "любить друг друга" – это центральная часть христианского учения, подчеркивающая необходимость веры. Для Эммы важность веры была усилена смертью ее сестры Фанни в 1832 году и ее желанием вновь встретиться с ней в загробной жизни. Она отчетливо чувствовала, что Дарвин сможет преодолеть сомнения и поверить. В Иоанне 15 также сказано: "Если кто не пребывает во Мне, он будет брошен и сгорит". Теплый ответ Дарвина успокоил ее, и она ответила: "Увидеть твою искренность в этом вопросе будет для меня величайшим утешением, и я уверена, что ты искренен. Я думаю, что согласна с каждым твоим словом, и мне было приятно, что ты почувствовал склонность более подробно обсудить эту тему". Однако это напряжение сохранялось. Отец Эммы обещал приданое в размере 5000 фунтов стерлингов плюс 400 фунтов в год, а доктор Дарвин добавил 10 000 фунтов стерлингов для Чарльза, которые должны были быть вложены. Они решили переехать в Лондон, пока Чарльз не "утомит геологическую общественность" своим желанием писать, а затем "решат, что предпочтительнее – удовольствия от уединения и сельской жизни или общество".

Теория

Чарльз искал дом днем. Ночью он размышлял о "бесчисленных вариациях" (которые он по-прежнему считал приобретенными каким-то образом), о конкурентной природе, отбирающей лучшие и приводящей к постепенным изменениям, в то время как рудиментарные органы, такие как копчик человека (хвост), были не тем, что обычно представляется – Богом, "завершающим свою изначальную мысль [до] исчерпания", а остатками предков, указывающими на "прародителя человека". Дарвин рассматривал аргумент Мальтуса о том, что человеческие популяции размножаются сверх своих возможностей и конкурируют за выживание, в связи со своими открытиями о связи видов с ареалами, предыдущими исследованиями в области селекции животных и идеями о естественных "законах гармонии". Около конца ноября 1838 года он сравнил селекционеров, отбирающих признаки, с мальтузианской природой, отбирающей из случайных вариантов, возникающих теперь "случайно", а в середине декабря описал это сравнение как "прекрасную часть моей теории, заключающуюся в том, что одомашненные породы организмов создаются теми же средствами, что и виды, но последние гораздо более совершенны и бесконечно медленнее", так что в "видах каждая часть вновь приобретенной структуры полностью функциональна и совершенна". Второе издание "Девятого Бриджуотерского трактата" Чарльза Бэббиджа, опубликованное в том же году, включало копию письма Джона Гершеля к Чарльзу Лайелю, датированного 1836 годом, незадолго до визита Дарвина к Гершелю в Кейптаун. 2 декабря Дарвин записал в своей тетради E: "Babbage 2d Edit. С. 226 – Гершель называет появление новых видов тайной тайн и приводит впечатляющий отрывок о проблеме! Ура – 'промежуточные причины'!". Письмо Гершеля призывало искать естественные, а не чудесные причины и давало философское обоснование проекту Дарвина.

Стресс

"Зоология" столкнулась с трудностями: Ричарду Оуэну пришлось приостановить работу над "Fossil Mammalia", а Джон Гулд отплыл в Тасманию, оставив Дарвину завершить незаконченные "Птицы". "Что может сказать человек, который все утро описывает ястребов и сов, а потом выбегает и, в растерянности, бродит по улицам, высматривая объявление 'Сдается'?" Эмма договорилась приехать с Хенсли Веджвудами в Лондон на неделю, чтобы помочь в поиске дома, и написала ему: "Как хорошо, что я приезжаю, чтобы позаботиться о тебе, мой бедный старик", – прежде чем прибыть 6 декабря. 19 декабря 1838 года, будучи секретарем Лондонского геологического общества, Дарвин стал свидетелем резкой критики Оуэна и его сторонников, включая Седжвика и Бакланда, в адрес старого учителя Дарвина Роберта Эдмунда Гранта, когда они высмеивали его ламарковские идеи, что служило явным напоминанием о неприязни истеблишмента к эволюционизму. Во время визита Эмма заметила, что Дарвин выглядит нездоровым и переутомленным. В конце декабря она написала ему, настоятельно прося "немедленно уехать из города и отдохнуть. Ты уже какое-то время выглядишь так плохо, что я боюсь, что ты заболеешь. Ничто не принесло бы мне большей радости, чем чувствовать, что я могу быть полезной или утешить моего дорогого Чарльза, когда ему нездоровится. Так что, пожалуйста, больше не болей, мой дорогой Чарли, пока я не смогу быть рядом и ухаживать за тобой".

Брак

29 декабря 1838 года Дарвин арендовал обставленное жильё по адресу: 12 Верхняя Говер-стрит. Он написал Эмме, что "Говер-стрит – наша, вместе с жёлтыми занавесками", и выразил восторг от того, что стал "владельцем коттеджа «Макао»". Эмма обрадовалась, что они нашли дом, который ей нравится, и надеялась, что они избавились от "мёртвой собаки в саду". 31 декабря Дарвин нетерпеливо перевёз свой "музей", удивив себя, Эразма и носильщиков весом своего багажа, содержащего геологические образцы. 24 января 1839 года он был удостоен чести быть избранным членом Королевского общества и представил свою работу о дорогах Глен-Роя. На следующий день он поехал на поезде домой в Шрусбери, а 28-го отправился в Мейр-Холл. 29 января 1839 года Чарльз женился на Эмме в Мэйре, Стаффордшир, в англиканской церемонии, организованной с учётом и унитарианских традиций, которую проводил викарий, их кузен Джон Аллен Уэджвуд. Мать Эммы, прикованная к постели, спала во время церемонии, избавляя Эмму от "боли разлуки". Сразу после этого Чарльз и Эмма поспешили на железнодорожную станцию, вызвав удивление родственников, съели бутерброды и выпили за своё будущее из "бутылки воды" в поезде. Вернувшись в коттедж «Макао», Чарльз записал в дневнике: "Женился в Мэйре и вернулся в Лондон, мне 30 лет", а в тетради "E" зафиксировал взгляды дяди Джона Уэджвуда на репу. Подробности развития теории Дарвина и последующие события можно найти в контексте его жизни, работы и внешних влияний того времени.