Урмуз: Жизнь и творчество румынского авангардиста

Введение

Румынский писатель (1883–1923)

Урмуз (псевдоним Деметру Дем. Демитреску Бузу, также известный как Хурмуз или Чиривиш, урождённый Димитрие Дим. Ионеску Бузеу; 17 марта 1883 – 23 ноября 1923) — румынский писатель, юрист и государственный служащий, ставший культовой фигурой в авангардной среде Румынии. Его разрозненные произведения, состоящие из абсурдистской короткой прозы и поэзии, открыли новый жанр в румынской литературе и юморе, и на протяжении нескольких поколений захватили воображение модернистов. «Странные» (или «Причудливые») страницы Урмуза были во многом независимы от европейского модернизма, хотя некоторые из них могли быть спровоцированы футуризмом; их оценка бессмысленных стихов, чёрной комедии, нигилистических тенденций и исследования бессознательного разума неоднократно упоминалась как оказавшая влияние на развитие дадаизма и театра абсурда. Отдельные произведения, такие как «Воронка и Стаматэ», «Исмаил и Турнавиту», «Алгази и Груммер» или «Фуксиада», представляют собой пародийные фрагменты, повествующие о чудовищных и меняющих форму существах в обыденной обстановке и предвещающие приёмы, впоследствии использованные сюрреализмом. Биография Урмуза, от его эксцентричности в школьные годы до публичного самоубийства, остаётся во многом загадочной, и некоторые сочувствующие рассказы были описаны как намеренно вводящие в заблуждение. Неоднозначные образы его творчества породили обширный корпус различных интерпретаций. Его часто рассматривают как сатирика общественной жизни 1910-х годов, маловероятного консерватора и ностальгика, или эмоционально отстранённого эзотерика. При жизни Урмуза его рассказы ставил только его друг-актёр Джордже Чиприан и публиковал в качестве образцов в газете Cuget Românesc при поддержке писателя-модерниста Тудора Аргези. Чиприан и Аргези совместно создали связь между Урмузом и зарождающимся авангардом, их деятельность по продвижению Урмуза впоследствии была усилена такими фигурами, как Ион Виня, Гео Богза, Лучиан Боз, Саша Панэ и Эжен Ионеско. Начиная с конца 1930-х годов, Урмуз также стал объектом интереса элитарных критиков, которые либо признали его в литературе XX века, либо отвергли как комичного самозванца. К тому времени его творчество вдохновило одноимённый авангардный журнал под редакцией Богзы, а также драму Чиприана «Голова Дракона».

Urmuz (, pen name of Demetru Dem. Demetrescu Buzău, also known as Hurmuz or Ciriviș, born Dimitrie Dim. Ionescu Buzeu; March 17, 1883 – November 23, 1923) was a Romanian writer, lawyer and civil servant, who became a cult hero in Romania's avant garde scene. His scattered work, consisting of absurdist short prose and poetry, opened a new genre in Romanian letters and humor, and captured the imagination of modernists for several generations. Urmuz's Bizarre (or Weird) Pages were largely independent of European modernism, even though some may have been triggered by Futurism; their valorization of nonsense verse, black comedy, nihilistic tendencies and exploration into the unconscious mind have repeatedly been cited as influential for the development of Dadaism and the Theatre of the Absurd. Individual pieces such as "The Funnel and Stamate", "Ismaïl and Turnavitu", "Algazy & Grummer" or "The Fuchsiad" are parody fragments, dealing with monstrous and shapeshifting creatures in mundane settings, and announcing techniques later taken up by Surrealism. Urmuz's biography between his high school eccentricity and his public suicide remains largely mysterious, and some of the sympathetic accounts have been described as purposefully deceptive. The abstruse imagery of his work has produced a large corpus of diverging interpretations. He has notably been read as a satirist of public life in the 1910s, an unlikely conservative and nostalgic, or an emotionally distant esotericist. In Urmuz's lifetime, his stories were only acted out by his thespian friend George Ciprian and published as samples by Cuget Românesc newspaper, with support from modernist writer Tudor Arghezi. Ciprian and Arghezi were together responsible for creating the link between Urmuz and the emerging avant garde, their activity as Urmuz promoters being later enhanced by such figures as Ion Vinea, Geo Bogza, Lucian Boz, Sașa Pană and Eugène Ionesco. Beginning in the late 1930s, Urmuz also became the focus interest for the elite critics, who either welcomed him into 20th century literature or dismissed him as a buffoonish impostor. By then, his activity also inspired an eponymous avant garde magazine edited by Bogza, as well as Ciprian's drama The Drake's Head.

Имя

Имя Урмуза при рождении было, полностью, Димитрие Дим. Ионеску Бузеу (или Бузэу), затем изменено на Димитрия Дима. Думитреску Бузеу, когда он был еще ребенком, а впоследствии окончательно закрепилось как Деметру Дем. Деметреску Бузэу. Фамилия Деметреску по сути являлась румынской патронимической, с использованием суффикса -escu: его отца звали Димитрие (Деметру, Думитру) Ионеску Бузеу. Приставка Бузеу, изначально Бузеу, подтверждает, что род семьи восходил к одноименному городу. По словам Джорджа Чиприана, имена Ciriviș (вариация от cerviș, румынского слова, означающего "расплавленный жир") и Mitică (уменьшительное от Dumitru) были придуманы еще в школьные годы, а Urmuz возник "позже". Имя, под которым писатель известен повсеместно, не было выбрано им самим, а было отобрано и навязано общественности Аргези всего за год до самоубийства Урмуза. Написание Hurmuz, использовавшееся при упоминании писателя, было популярно в 1920-х годах, но впоследствии было признано ошибочным. Слово [h]urmuz, которое лингвисты объясняют как любопытное добавление к румынскому лексикону, обычно означает "стеклянную бусину", "драгоценный камень" или "снежный ягоду". Оно проникло в язык с Востока, и эти значения в конечном итоге связаны с международной торговлей бусинами, центром которой был остров Ормуз в Иране. В 1890-х годах он был директором больницы в Куртеа-де-Аргеш. У Урмуза было множество братьев и сестер ("очень много", по словам Чиприана).

Будущий Урмуз родился в северном мунтенском городе Куртеа-де-Аргеш и в пятилетнем возрасте провел год в Париже с родителями. Семья в конечном итоге поселилась в столице Румынии, Бухаресте, где его отец преподавал гигиену в Национальном колледже Матея Басараба. Позже он, возможно, также познакомился и испытал влияние немецкого идеализма и философских взглядов поэта XIX века Михая Эминеску. Более заметным влиянием на будущего писателя стал Ион Лука Караджале, ведущая фигура румынского комедийного театра начала XX века. Семья Ионеску Бузеу интересовалась искусством, и Урмуз вырос с увлечением классической музыкой и изобразительным искусством, научившись играть на пианино и занимаясь любительской живописью маслом. Он больше всего ладил с матерью, которая также была пианисткой. Будучи набожной дочерью православного священника, она не смогла привить своему маленькому сыну такого же уважения к Церкви. Вместо этого Урмуз предпочитал посещать концерты в Румынском Афинее и, как пишет Чиприан, уже в тринадцать лет обладал глубоким пониманием абсолютной музыки. Сообщается, что молодой человек также посещал лекции Титу Майореску, философа и эстета, который оказал влияние как на Эминеску, так и на Караджале. По словам Чиприана, эти события вскоре потеряли свою остроту, что привело его и Урмуза к "выходу на улицы", где они начали заниматься розыгрышами. Их первым экспериментом было требование от законопослушных и доверчивых прохожих предъявить удостоверения личности для проверки, и очевидный успех принес Урмузу неожиданную популярность в школе (его поклонники даже подстрекали общество "Vivat Dacia" принимать куриные головы в качестве платы, прежде чем общество самораспустилось с помпой). Другой коллега, будущий поэт-традиционалист Василе Войкулеску, вспоминал молодого Урмуза как "гениально озорного", его юмор был "интеллектуальным, трудным для обнаружения и оценки". Основная группа учеников Урмуза, организованная в качестве тайного общества, состояла из Чиприана (прозванного Урмузом "Макферланом"), Александру "Балялау" Бужореану и Костику "Пентагон" Григореску, вместе известных как pahuci. Предположительно, это малоизвестное слово произошло от еврейского слова, означающего "зевота". Чиприан также вспоминает, что философские размышления Урмуза или его бесстрастный сюрреалистический юмор служили прямым вдохновением для других розыгрышей и экспериментов. Он описывает, как Ciriviș изображал печаль из-за тяжелого положения скрипучих саней (заявив: "мое сердце в единстве со всем существующим"), но затем обманул зрителей, заставив их поверить, что скрип исходит от женщины, каким-то образом оказавшейся под транспортным средством. Сообщается, что Урмуз также обращался к старшекурсникам, обучающимся в семинариях или других традиционных учебных заведениях, привлекал их внимание, утверждая, что разделяет националистические взгляды, а затем начинал читать им бессмысленные тексты, такие как черновик его пародической басни "Хронисты". Вне школы молодой человек оставался замкнутым и, как отмечает Сандквист, "крайне застенчивым, особенно с девушками". Чиприан вспоминает его неуклюжие подкаты: он делал вид, что знаком с любой девушкой, которая привлекла его внимание, уверяя ее, что они уже встречались раньше, и, вызвав ее любопытство, ложно рассказывал о том, как они оба убивали мясные мухи ради забавы. Pahuci встретили окончание учебы одним последним актом неповиновения директору школы, которого они посетили в его кабинете и начали прыгать по кругу. Хотя их группа распалась, когда ее члены выбрали разные профессии, они регулярно встречались в таверне "Spiru Godelea", где приобрели дурную славу своим грубым и нетрадиционным поведением. Урмуз поступил в Бухарестскую медицинскую школу, предположительно, под давлением своего строгого отца. По словам Чиприана, эта учеба не подходила его другу, который жаловался на то, что "не может донести свои мысли до трупов". Вероятно, это был признак того, что молодой человек не мог выносить вид вскрытия, одновременно посещая лекции по композиции и контрапункту в Музыкально-декламационном консерватории.

The future Urmuz was born in the northern Muntenian town of Curtea de Argeș, and, at age five, spent one year in Paris with his parents. The family eventually settled in Romania's capital, Bucharest, where his father was hygiene teacher at Matei Basarab National College, At a later stage, he was also possibly familiarized with and influenced by German idealism and by the philosophical views of 19th century poet Mihai Eminescu. A more evident influence on the future writer was Ion Luca Caragiale, the main figure in early 20th century Romanian comic theatre. Ionescu Buzău's family had artistic interests, and Urmuz grew up with a fascination for classical music and fine art, learning to play the piano and taking up amateur oil painting. He got along best with his mother, who was also a pianist. The devout daughter of an Orthodox priest, she was unable to instill in her young son the same respect for the Church. Instead, Urmuz preferred to attend concerts at the Romanian Atheneum, and, Ciprian writes, had an advanced understanding of absolute music even at age thirteen. Reportedly, the young man was also in the attendance at lectures given by Titu Maiorescu, a philosopher and aesthete who had influenced both Eminescu and Caragiale. Also according to Ciprian, these events soon lost their shock value, leading him and Urmuz to "take to the streets", where they began their activity as pranksters. Their initial experiment was to pressure law abiding and credulous passers by into presenting their identity papers for inspection, and the apparent success earned Urmuz an unexpected following in school (his fans even heckled Vivat Dacia into accepting poultry heads as means of payment, before the society dissolved itself with ceremony). Another colleague, future traditionalist poet Vasile Voiculescu, recalled young Urmuz as "genially knavish", his humor being "cerebral, harder to detect and appreciate". The core group of Urmuzian disciples, organized as a secret society, comprised Ciprian (nicknamed "Macferlan" by Urmuz), Alexandru "Bălălău" Bujoreanu and Costică "Pentagon" Grigorescu, together known as the pahuci. Allegedly, the obscure word originated from the Hebrew for "yawns". Ciprian also recalls that Urmuz's philosophical musings or deadpan surreal humor were a direct inspiration for other pranks and experiments. He describes how Ciriviș acted out sadness for the plight of a screechy sledge (declaring "my heart is at one with all things in existence"), but then duped onlookers into believing that the squeaks came from a woman somehow trapped under the vehicle. Reportedly, Urmuz also approached his seniors training at seminaries or other traditionalist institutions, earned their attention by claiming to share the nationalist agenda, and then began reciting them nonsense lyrics such as an evolving draft of his mock fable "The Chroniclers". Outside school, the young man was still introverted, and, Sandqvist notes, "extremely shy, especially with girls." Ciprian recalls Ciriviș's engrossing pick up lines: he acted familiar to any young woman who caught his eye, assuring her that they had met once before, and, having stirred her curiosity, falsely recounting how they both used to kill flesh flies for sport. The pahuci welcomed their graduation with one final act of defiance against the school principal, whom they visited in his office, where they began hopping about in circles. Even though their group did not survive once its members took different career paths, they had regular reunions at the Spiru Godelea tavern, where they earned notoriety for their rude and unconventional behavior. Urmuz enrolled at the Bucharest Medical School, allegedly after pressures from his stern father. According to Ciprian, this training did not agree with his friend, who would complain of being "unable to make himself understood by the cadavers." This was probably a sign that the young man could not bear to witness dissection. while also taking lectures in composition and counterpoint at the Music and Declamation Conservatory.

Добружанская карьера и военная жизнь

Пройдя экзамен по праву в 1904 году, Урмуз был впервые назначен судьей в сельской местности Коку (Рэчицеле), в уезде Арджеш. Вероятно, примерно на этом этапе (ок. 1908), он начал записывать первые фрагменты в свою коллекцию «Странные страницы», некоторые из которых, по сообщениям, были написаны во время семейного собрания в Коку. По словам Элизы Воворьяну, он делал это в основном для развлечения матери и сестер, но Урмуз также забавлял местных влиятельных людей, один из которых даже предложил руку своей дочери (Урмуз отказался). В то время Митиче также открыл для себя страсть к современному искусству: он был поклонником примитивистского скульптора Константина Бранкузи, восхищенного его работой 1907 года «Мудрость Земли». Позже его перевели ближе к Бухаресту, в Гергани, уезд Дымбовица. Киприан рассказывает, что обнаружил писателя в Урмузе и популяризировал его и другие истории в своем кругу интеллектуалов. Он также упоминает, что в начале своей актерской карьеры он основывал некоторые свои выступления в саду Бландузия на письмах Урмуза. Эти события совпали с началом Первой мировой войны. Между 1914 и летом 1916 года, когда Румыния еще оставалась нейтральной территорией, усилия Киприана по распространению «Странных страниц», возможно, достигли своего пика. Тексты Урмуза, вероятно, распространялись в рукописных копиях, став в некоторой степени знакомыми богемному обществу Бухареста, но сам Урмуз все еще оставался анонимной фигурой. Говорят, что и Киприан, и его коллега Григоре Мэркулеску публично читали отрывки из «Странных страниц» в ресторане Casa Capșa. По словам литературного историка Пауля Черната, если слухи о ранних выступлениях Киприана с текстами Урмуза верны, это будет одним из первых примеров авангардных представлений в румынской театральной традиции. Около 1916 года Урмуз получил перевод в качестве судьи в городе Александрия, в Мунтенском регионе. Там он встретился с поэтом и школьным учителем Михаилом Кручеану, также находящимся в командировке. Как позже вспоминал Кручеану, Урмуз был очарован художественным бунтом, осуществленным в Италии группой футуристов, и в особенности поэзией лидера футуристов Филиппо Томазо Маринетти. По словам литературного историка Тома Сандквиста, Урмуз, возможно, впервые узнал об итальянских инициативах из местной газеты Democrația, которая освещала их в начале 1909 года. В результате этой или другой встречи он решил добавить в качестве подзаголовка к одной из своих рукописей слова: «Скицы и новеллы почти футуристические». Достигнув звания лейтенанта, по сообщениям, это была хорошо оплачиваемая работа со специальными привилегиями, что, возможно, вызывало у Урмуза дискомфорт из-за его другой жизни богемного героя. Фотопортрет, сделанный в тот период, один из немногих сохранившихся, был истолкован как дополнительное свидетельство того, что Урмуз стал меланхоличным и тревожным. Сандквист также считает его «катастрофически одиноким» и страдающим от бессонницы посетителем борделей, добавляя: «По всей видимости, в результате отвратительных переживаний во время войн, вернувшись в Бухарест, Деметру Деметреску Бузу выбрал жизнь чрезвычайно аскетичной и изолированной, с долгими ночными прогулками». Подвиги и выходки Урмуза тем не менее привлекали все большее общественное внимание, и он сам якобы читал свои работы богемной публике в таких местах, как трактир Габровени; по крайней мере, некоторые из этих чтений были свободными упражнениями в устной литературе и, как таковые, полностью утрачены. Газета также опубликовала манифест Аргези, в котором он изложил цель борьбы с «стерильной литературой» и намерение культивировать «волю к власти» в послевоенной литературной культуре. Позже Аргези писал, что его отношения с Урмузом были сложными, особенно потому, что секретарь опасался, что учреждение раскроет его другую карьеру: «он боялся, что Кассационный суд лучше узнает его как Урмуза, чем под его собственным именем». Из переписки между ними видно, что секретарю не нравилось даже видеть свои тексты и псевдоним в печати, на что Аргези отвечал: «из немногих, с которыми мы будем сотрудничать, ты был моим первым выбором». Некоторые ранние источники предполагают, что он, возможно, страдал от неизлечимой болезни, но также утверждается, что он был очарован оружием и его разрушительным потенциалом. Например, в 1914 году он записал в своих бумагах оду револьверам, приписывая им магическую силу над суицидальным разумом. Отчеты также показывают, что он размышлял о бессмысленности и пустоте жизни, делясь своими страхами на эту тему с членами семьи во время похорон своего брата Константина (также в 1914 году). Это перекликается с утверждениями первых последователей Урмуза: Джио Богда утверждает, что его наставник покончил с собой, когда деструктивный процесс, осуществляемый его «острым интеллектом», достиг естественного завершения; Саша Пэна утверждает, что Урмуз устал просто забавлять «кретинов» и «приспешников», которые правили литературной сценой Бухареста, и, решив превратить свой литературный образ в «звездную пыль», рискнул уничтожить свою физическую оболочку. Кроме того, академик Джордже Кэлинеску утверждал, что существовало философское обоснование, «полностью соответствующее его веку»: «он хотел умереть каким-то оригинальным способом, «без какой-либо причины». Тело было доставлено в городской морг и передано шурину Урмуза и коллеге-секретарю К. Стоическу, который заявил, что писатель страдал от невроза. И это, и другие сообщения в прессе не упомянули, что секретарь и опубликованный автор были одним и тем же лицом, и широкая публика долгое время не подозревала о такой связи. В рукописном виде окончательный корпус работ Урмуза занимает всего 40 страниц, максимум 50. Сохранились различные другие рукописи, включая дневники и сотни афоризмов, но они долгое время были неизвестны исследователям.

Having passed his law examination in 1904, Urmuz was first appointed judge in the rural locality of Cocu (Răchițele), in Argeș County. It is probable that at around this stage (ca. 1908), he was committing to paper the first fragments in his collection Bizarre Pages, some of which were reportedly written during a family reunion in Cocu. According to Eliza Vorvoreanu, he was doing this mainly to entertain his mother and sisters, but Urmuz also amused local potentates, one of whom even offered his daughter's hand in marriage (Urmuz refused). At the time, Mitică also discovered his passion for modern art: he was an admirer of primitivist sculptor Constantin Brâncuși, fascinated by his 1907 work The Wisdom of the Earth. Later, he was dispatched closer to Bucharest, at Ghergani, Dâmbovița County. Ciprian tells of having discovered the writer in Urmuz, and popularizing this and other stories in his own circle of intellectuals. He also mentions that, in his budding acting career, he was basing some of his performances at Blanduzia Garden on Urmuz's letters. These developments coincided with the outbreak of World War I. Between 1914 and summer 1916, when Romania was still neutral territory, Ciprian's efforts of circulating the Bizarre Pages may have reached a peak. Urmuz's texts were probably spread around in handwritten copies, becoming somewhat familiar to Bucharest's bohemian society, but Urmuz himself was still an anonymous figure. Both Ciprian and fellow actor Grigore Mărculescu are said to have given public readings from the Bizarre Pages at Casa Capșa restaurant. According to literary historian Paul Cernat, if rumors about Ciprian's early performances of Urmuz's texts are true, it would constitute one of the first samples of avant garde shows in Romanian theatrical tradition. Around 1916, Urmuz had obtained a relocation, as judge in the Muntenian town of Alexandria. It was there that he met with poet and schoolteacher Mihail Cruceanu, also on assignment. As Cruceanu later recalled, Urmuz was captivated by the artistic revolt carried out in Italy by the Futurist group, and in particular by the poetry of Futurist leader Filippo Tommaso Marinetti. According to literary historian Tom Sandqvist, Urmuz may have first read about the Italian initiatives in the local newspaper Democrația, which had covered them in early 1909. As a result of this or another encounter, he decided to include, as a subtitle to one of his manuscripts, the words: Schițe și nuvele aproape futuriste ("Sketches and Novellas almost Futuristic"). Having reached the rank of Lieutenant, Reportedly, this was a well paid employment with special perks, which may have made Urmuz uncomfortable about his other life as a bohemian hero. A photograph portrait taken in that period, one of the few to survive, was read as an additional clue that Urmuz had become melancholy and anxious. Sandqvist also sees him as a "catastrophically lonely" and insomniac customer of the brothels, adding: "To all appearances as a result of disgusting experiences during the wars, returning home to Bucharest Demetru Demetrescu Buzău chose to live an extremely ascetic and isolated life with long night walks." Urmuz's feats and pranks were nonetheless attracting more public attention, and he himself allegedly read his work to a bohemian public, in places such as Gabroveni Inn; at least some of these were free exercises in oral literature, and as such entirely lost. The gazette had also published a manifesto by Arghezi, in which he had outlined the goal of combating "sterile literature", and his intention of cultivating the "will to power" in post war literary culture. Arghezi later wrote that his relationship with Urmuz was difficult, especially since the grefier panicked that the establishment would discover his other career: "he feared that the Cassation Court would better detect him as Urmuz than under his own name". The letters they exchanged show that the grefier was not enthusiastic about even seeing his texts and his pseudonym in print, to which Arghezi was replying: "from among the few we'll be cooperating with, you were my first choice". Some early sources suggest that he may have been suffering from an incurable disease, but he is also argued to have been fascinated with guns and their destructive potential. In 1914 for instance, he wrote down in his papers a homage to revolvers, crediting them with a magical power over the suicidal brain. Reports also show that he was theorizing the purposelessness and hollowness of life, addressing his fears on the subject to family members during the funeral of his brother Constantin (also in 1914). This resonates with claims by the first generation followers of Urmuz: Geo Bogza suggests that his mentor killed himself once the deconstructive process, performed by his "sharp intellect", reached a natural conclusion; Sașa Pană claims that Urmuz was tired of merely amusing the "cretins" and "profiteers" who held sway over Bucharest's literary scene, and, determined to turn his literary persona into "stardust", took the risk of destroying his physical self. Additionally, academic George Călinescu argued that there was a philosophical rationale "very in tune with his century": "he wanted to die in some original way, 'without any cause'." Kept at the city morgue, the body was assigned to Urmuz's brother in law and fellow clerk C. Stoicescu, who stated that the writer had been suffering from neurosis. Both this and other press notices failed to mention that the grefier and the published author were one and the same, and the general public was for long unaware of any such connection. In its manuscript form, Urmuz's definitive corpus of works covers only 40 pages, 50 at most. Various other manuscripts survive, including diaries and hundreds of aphorisms, but have for long been unknown to researchers.

Авангардный вестник против консерватора

Вскоре после его смерти, творчество Урмуза было связано с возникновением авангардного бунта по всей Европе, и в особенности с подъемом румынской модернистской сцены: в 2007 году Пол Чернат описывает эту версию событий как "основополагающий миф" румынской авангардной литературы. Литературный критик и энтузиаст модернизма Люсьян Боз оценил Урмуза, подобно Артуру Рембо до него, как воплощение "лирического нигилизма" авангардных течений. В 1960-х годах литературный историк Овид Крохмальничану писал о нём как о "первом в мире пред-дадаистском опыте". Однако в 2002 году ученый Адриан Лэкатуш пересмотрел этот тезис, утверждая, что он создал "препятствие" в критическом восприятии, и что настоящий Урмуз придерживался более сложных взглядов на авангард. Контакт с футуризмом, хотя и признанный самим Урмузом, многими его комментаторами считается поверхностным и запоздалым. Литературный историк Николае Балота первым предположил, что румын лишь хотел выразить свою симпатию (а не единомыслие) футуризму; что рассматриваемые работы датируются периодом до Футуристского манифеста, до периода Коку; и что "Странные страницы" имеют больше общего с экспрессионизмом, чем с Маринетти. По словам Черната: "Судя по всему, [Странные страницы] были завершены в значительной степени независимо от влияния европейских авангардных движений [ ]. Однако мы не знаем, сколько из них было завершено уже в 1909 году, когда европейский футуризм был "изобретен". Хотя она находит различные сходства между Урмузом и Маринетти, Кармен Блага отмечает, что разочарованность первого не шла ни в какое сравнение с воинственностью второго. Различные авторы также предполагают, что Урмуз на самом деле был радикальным консерватором, чья нетерпимость к банальности в искусстве лишь маскировала его основополагающий консерватизм. Эта точка зрения нашла отражение в работах Лэкатуша, который видит в Урмузе консервативного еретика, одинаково раздраженного буржуазными и антибуржуазными дискурсами. Он пишет, что творчество Урмуза обрушивается на "человеческую природу в самых сокровенных её изгибах". Соответственно, некоторые авторы даже считают Урмуза наследником декаданса конца XIX века или зрелой александрийской чистоты. В других интерпретациях Урмуз, по-видимому, поддерживает сексистские или антисемитские идеи. В его определении источник творчества Аргези и Урмуза лежит в фольклорной традиции самопародии, где песни дойна деградируют до заклинаний или "гротескных стенаний". Образ фольклорного Урмуза вскоре был подхвачен другими критиками, включая Эудженио Кошериу и Крохмальничану.

Shortly after his death, Urmuz's work was linked to the emergence of avant garde rebellion throughout Europe, and in particular to the rise of Romania's own modernist scene: writing in 2007, Paul Cernat describes this version of events as a "founding myth" of Romanian avant garde literature. A literary critic and modernist enthusiast, Lucian Boz, assessed that Urmuz, like Arthur Rimbaud before him, embodied the "lyrical nihilism" of avant garde currents. In the 1960s, literary historian Ovid Crohmălniceanu wrote of his being "the world's first pre Dada exercises". In 2002 however, scholar Adrian Lăcătuș revised this thesis, arguing that it had created a "blockage" in critical reception, and that the actual Urmuz had more complex views on the avant garde. The contact with Futurism, although acknowledged by Urmuz, is judged by many of his commentators as superficial and delayed. Literary historian Nicolae Balotă first proposed that the Romanian had merely wanted to show his sympathy for (and not a like mindedness with) Futurism; that the works in question date back before the Futurist Manifesto, to the Cocu period; and that the Bizarre Pages have more in common with Expressionism than with Marinetti. According to Cernat: "By the looks of it, [the Bizarre Pages] were completed largely independent of influence from the European avant garde movements [ ]. We do not know, however, how many of these were already completed in 1909, the year when European Futurism was 'invented'." Although she finds various similarities between Urmuz and Marinetti, Carmen Blaga notes that the former's jadedness was no match for the latter's militancy. Various authors have also suggested that Urmuz was actually a radical conservative, whose vehemence against platitude in art only camouflaged a basic conventionalism. This perspective found its voice with Lăcătuș, who sees Urmuz as a conservative heretic, equally annoyed by bourgeois and anti bourgeois discourses. He writes that Urmuz's work lashed out at "human nature in its most intimate creases." Accordingly, some authors have even considered Urmuz the inheritor of late 19th century Decadence or of a matured alexandrine purity. In other such readings, Urmuz appears to lend his backing to the sexist or antisemitic In his definition, the source of Arghezi and Urmuz is in the folkloric tradition of self parody, where the doina songs degenerate into spells or "grotesque whines". The image of a folkloric Urmuz was soon after taken up by other critics, including Eugenio Coșeriu and Crohmălniceanu.

Буффон против профессионального писателя

Часть комментаторов Урмуза склонна классифицировать его как гениального, но поверхностного шутника, скорее скомороха, чем серьезного автора. Хотя и испытывая симпатию к творчеству Урмуза, Джордж Кэлинеску назвал «Странные страницы» «интеллектуальной литературной игрой» «умных подростков». Кэлинеску предположил, что целью было «чисто эпическое», «создающее впечатление повествования, но на самом деле ничего не рассказывающее». Другой подобный вердикт принадлежит эстетику Тудору Виану, который также считал, что Урмуз был сатириком автоматического поведения и, по сути, саркастическим реалистом. Напротив, другой междиссертационный исследователь, Перпессиций, приложил значительные усилия, чтобы реабилитировать Урмуза как вдумчивого литератора с «великим творческим порывом», на одном уровне с Аргези и поэтом Адрианом Маниу. Чиприан отметил, что Урмуз, в отличие от «нахального, дерзкого, неорганизованного» шутника, на которого он поверхностно похож, ничем во внешности не выдавал, что он каким-либо образом «испорчен». Время, по его мнению, не изменило «отношения Урмуза к жизни»: «Только теперь кульбиты стали более смелыми, а хождение по канату – гораздо более искусным». В 1925 году, комментируя талант Урмуза в изображении «общей бессмысленности [человеческого] существования», Чиприан также утверждал: «Для посредственного ума [Урмуз] может показаться непоследовательным и неуравновешенным, поэтому его творчество не предназначено для масс». Критик Адриан Г. Ромилэ пишет, что новая «парадигма» в литературной вселенной Урмуза представляется значительной и трудоемкой, но добавляет: «Мы не знаем, не играл ли писатель [ ] просто и исключительно». «включал свою жизнь в игру и забавы [ ] и поэтому его творчество более трагично, чем комично, или находится в той ничейной зоне, где трагедия и комедия пересекаются». Гео Шербан утверждает, что «порыв» Урмуза происходит от деструктивного давления на его собственную психику. Один из его афоризмов намекает на его внутреннюю драму и ее роль в творчестве: «Бывают случаи, когда Бог может помочь тебе только тем, что причинит тебе все больше и больше страданий». По словам Ромилэ, урмузианская и кафкианская литература посвящены дегуманизации, в случае Урмуза – с предпочтением механических причуд, которые колонизируют и изменяют человеческое существование. Его также описывали как эквивалент англоязычных писателей-нонсенса (Эдвард Лир, Льюис Кэрролл). В других местах его сравнивают с российским Даниилом Хармсом или польскими модернистами от Бруно Шульца до Станислава Игнация Виткевича. Те, кто говорят о его фундаментальном консерватизме или таланте юмориста, также сравнивают Урмуза и «Странные страницы» с Гюставом Фlaubert и его саркастическим «Словарём общепринятых идей». С другой стороны, те, кто сосредоточился на странных и печальных метаморфозах Урмуза, сравнили его творчество с историями Тима Бёртона об «Ойстер Бое». Основное разногласие среди критиков связано с неоднозначным положением Урмуза между литературой, антилитературой и метафикцией. В отношении «Странных страниц» Кромхэлничану ввел термин «антипроза». По мнению Кромхэлничану, антилитературный «прием», изобретенный Урмузом, является безличным и регулируемым, в манере дадаистских «готовых объектов», но как таковой гениальным и, следовательно, неподражаемым. Авторы, такие как Адриан Марино, Эуген Негричи, Лучиан Райку и Мирча Скарлат, говорили об Урмузе как о революционере языка, который освободил тексты от связности и даже семантики; в то время как другие – Ливиус Чокарли, Раду Петреску, Ион Поп, Николае Манолеску, Марин Минку, Михай Замфир – считали его главным образом текстовиком, заинтересованным в повторном использовании и переопределении границ поэзии или повествования, но создающим связную, хотя и индивидуальную, вселенную. По словам Василе Андру, урмузианская литература по определению открыта для всех этих ассоциаций, ее антилитературные аспекты иллюстрируют современный разрыв между «природой и воспитанием». Боз также провел сравнение между Урмузом и мрачными стихами Джорджа Баковиа, утверждая, что они оба отправляют читателя на «трагические исследования» и «путешествия в подземный мир». По интерпретации Боза, Урмуз вовсе не был юмористом, а скорее тем, кто произнес одинокий «призыв к порядку» и, создавая «магическое явление», возвысил своего читателя над реальностями плоти. Он впервые обсудил связь между «Странными страницами» и сюрреализмом 1930-х годов, который также обратил внимание на аномальную психологию, на «психоз» и «безумие». Теоретический протосюрреализм таких произведений, который придает меньше значения их сатирическому юмору, вызвал долгие дебаты среди ученых в конце 20-го века: некоторые отрицали урмузианский сюрреализм, в то время как другие продолжали идентифицировать его как самого раннего румынского сюрреалиста. Поэт-эссеист Симона Попеску предполагает, что внутренним мотивом Урмуза была его «психомания», которая не уважает ни конвенции, ни потомство, а только стремится зафиксировать на бумаге свои собственные «бездонные одержимости»: «смерть, Эрос, созидание и разрушение». Другие также видят в выходках Чиривиша спланированную месть за родительское и социальное давление. Его сестра Элиза подтвердила эти рассказы, отметив: «Можно понять, что он потерпел неудачу в жизни, потому что слепо повиновался своим родителям, и, возможно, также отчасти из-за отсутствия воли, его застенчивости, его страха перед публикой». Лэкатуш и другие предполагают, что мировоззрение Урмуза является современным соответствием гностицизма и манихейства: в одной из оставленных им рукописей Урмуз рассуждает о существовании двух богов, одного доброго и одного злого. Такую интерпретацию выдвинул исследователь Раду Чернэтеску, который считает, что жизнь и творчество Урмуза отражали доктрину масонства. Чернэтеску видит признаки масонского «пробуждения» во всех историях Урмуза и отмечает, что братство пахучи, вероятно, было младшей или пародийной версией румынской масонской ложи. Это предположение получило поддержку других ученых, которые включили «Странные страницы» в антологии румынской фэнтезийной литературы. Напротив, Боз обнаружил, что Урмуз был «поэтом трансцендентной абсурдности», «реформатором румынской поэзии» и аналогом национального поэта Румынии, Михай Эминеску. Сравнение Урмуза и Эминеску, которое отбрасывало все их различия в стиле и видении, было любимым у авангардных авторов и в конце века послужило вдохновением для сочувствующих ученых, таких как Марин Минку. По словам Чиприана, один из самых ранних прозаических фрагментов Урмуза был написан во время похождений пахучи, вместе с «Хроникерами». Чиприан вспоминает, что первые слова в нем были такими: «Депутат прибыл в телеге из кирпича и черепицы. Он не принес никаких новостей, но предложил своим друзьям по прибытии несколько батарей Лекланше». Тот же автор предполагает, что эти черновики значительно уступают опубликованным работам Урмуза, начиная с «Algazy & Grummer». В своей окончательной версии произведение «Algazy» дает представление о странной жизни и каннибальской смерти своих персонажей-хозяев магазинов: Алгази, «приятный старик» с бородой «аккуратно разложенной на гриле [ ] окруженной колючей проволокой», «не говорит ни на одном европейском языке» и питается муниципальными отходами; Грюммер, у которого «желчный темперамент» и «клюв из ароматного дерева», большую часть времени лежит под прилавком, но иногда нападает на покупателей во время разговоров о спорте или литературе. Когда Алгази обнаруживает, что его компаньон переварил, не подумав о том, чтобы поделиться, «все хорошее в литературе», он мстит, поглощая резиновый пузырь Грюммера. Начинается гонка, кто кого съест первым. Немногочисленные останки позже обнаруживают власти, и одна из многочисленных жен Алгази сметает их в небытие. Другой ранний вариант цитируется «по памяти» и комментируется Чиприаном. В этом рассказе Алгази, владелец магазина, убежден своей властной женой сделать своего единственного сына магистратом. Грюммер готовит мальчика к его неожиданному посвящению, привязывая его к полу пещеры, которая должна пахнуть жеребятами. Уже само название «Algazy & Grummer» отсылает к обанкротившейся фирме производителей чемоданов…

A section among Urmuz's commentators tends to classify him as a genial but superficial prankster, a buffoon rather than a serious author. Although sympathetic to Urmuz's work, George Călinescu called the Bizarre Pages "an intelligent literary game" of "witty teenagers". The goal, Călinescu suggested, was "purely epic", "seeming to tell a story without in fact recounting anything". Another verdict of this kind belongs to aesthetician Tudor Vianu, who also believed that Urmuz was a satirist of automatic behavior, and fundamentally a sarcastic realist. Contrarily, another interwar exegete, Perpessicius, made ample efforts to rehabilitate Urmuz as a thoughtful literary figure with "great creative verve", on the same level as Arghezi and poet Adrian Maniu. Ciprian noted that Urmuz was unlike the "cheeky, daring, disorganized" pranksters whom he superficially resembled, that nothing in Urmuz's exterior gave the impression that he was in any way "spoiled". Time, he suggests, did not alter Urumuz's "attitude on life": "Only now the about turns were more daring and the tightrope acts was much more savvy." In 1925, commenting on Urmuz's flair for depicting the "overall pointlessness of [human] existence", Ciprian also argued: "For the mediocre mindset, [Urmuz] may seem incoherent and unbalanced—which is why his work is not addressed to the masses." Critic Adrian G. Romilă writes that the new "paradigm" in Urmuz's literary universe appears significant and laborious, but adds: "That which we do not know is if the writer [ ] wasn't purely and simply playing around." "put his own life into play and games [ ] and that is why his work is more tragic than comedic or is nested in that no man's land where tragedy and comedy overlap." while Geo Șerban argues that Urmuz's "verve" comes from destructive pressures on his own psychology. One of his aphorisms hints to his internal drama and its role in creation: "There are cases when God can only help you by giving you more and more suffering." According to Romilă, Urmuzian and Kafkaesque literature are both about dehumanization, in Urmuz's case with a predilection for mechanical oddities which colonize and modify human existence. He was also described as an equivalent of Anglophone nonsense writers (Edward Lear, Lewis Carroll). Elsewhere, he is paralleled with Russia's Daniil Kharms, or modernist Poles from Bruno Schulz to Stanisław Ignacy Witkiewicz. Those who speak about his fundamental conservatism or his humorist's talent have also likened Urmuz and the Bizarre Pages to Gustave Flaubert and his sarcastic Dictionary of Received Ideas. At the other end, those who focus on Urmuz's bizarre and sad metamorphoses have paralleled his work to Tim Burton's Oyster Boy stories. A major disagreement among critics relates to Urmuz's ambiguous positioning, between literature, antiliterature and metafiction. In reference to the Bizarre Pages, Crohmălniceanu introduced the term "antiprose". In Crohmălniceanu's view, the antiliterary "device" Urmuz invented is impersonal and regulated, in the manner of Dada "readymades", but as such ingenious and therefore inimitable. Authors such as Adrian Marino, Eugen Negrici, Lucian Raicu and Mircea Scarlat have spoken about Urmuz as a revolutionist of language, who liberated texts from coherence and even semantics; whereas others—Livius Ciocârlie, Radu Petrescu, Ion Pop, Nicolae Manolescu, Marin Mincu, Mihai Zamfir—have regarded him as mainly a textualist, interested in reusing and redefining the limits of poetry or narration, but creating a coherent, if personal, universe. According to Vasile Andru, Urmuzian literature is by definition open to all these associations, its antiliterary aspects illustrating the modern gap between "nature and nurture". Boz also drew a comparison between Urmuz and the morose poems of George Bacovia, arguing that they both send the reader on "tragic explorations" and "journeys to the underworld". In Boz's interpretation, Urmuz was not at all a humorist, but rather one who issued a solitary "call to order" and, creating a "magical phenomenon", elevated his reader above the realities of the flesh. He first discussed the connection between the Bizarre Pages and 1930s Surrealism, which likewise turned its attention to the abnormal psychology, to "psychosis" and "dementia". The theoretical proto Surrealism of such works, which places less importance on their topical humor, has generated a long debate between scholars later in the 20th century: some have denied Urmuzian Surrealism, whereas others have continued to identify him as the earliest Romanian Surrealist. Simona Popescu, the poet essayist, presumes that Urmuz's inner motivation was his "psycho mania", which holds no respect for either convention or posterity, but only for committing one's own "abyssal obsessions" to paper: "death, the Eros, creation, and destruction." Others too see in Ciriviș's pranks a planned revenge against parental and social pressures. His sister Eliza credited such accounts, by noting: "You can tell he failed in life because he obeyed his parents blindly, and perhaps also in part due to his lack of will, his shyness, his fear of the public." Lăcătuș and others suggest that Urmuz's worldview is the modern correspondent of Gnosticism and Manichaeism: in one of the manuscripts he left behind, Urmuz speculates about there being two Gods, one good and one evil. interpretation was put forth by researcher Radu Cernătescu, who believes that Urmuz's life and work reflected the doctrine of Freemasonry. Cernătescu reads indications of Masonic "awakening" throughout Urmuz's stories, and notes that the pahuci brotherhood was probably the junior or parody version of a Romanian Masonic Lodge. This intuition was given endorsement by other scholars, who included the Bizarre Pages in anthologies of Romanian fantasy literature. Contrarily, Boz found that Urmuz was "the poet of transcendental absurdity", "the reformer of Romanian poetry", and the counterpart of Romania's national poet, Mihai Eminescu. The Eminescu Urmuz comparison, which put aside all their differences in style and vision, was a favorite of avant garde authors, and, late in the century, served to inspire sympathetic academics such as Marin Mincu. According to Ciprian, one of Urmuz's earliest prose fragments was composed, with "The Chroniclers", during pahuci escapades. Its opening words, Ciprian recalls, were: "The deputy arrived in a brick and tile cart. He was bringing no news, but offered his friends, upon arrival, a few Leclanché batteries". The same author suggests that these drafts were much inferior to Urmuz's published works, beginning with "Algazy & Grummer". In its definitive version, the Algazy piece offers a glimpse into the strange life and cannibalistic death of its storekeeper characters: Algazy, "a nice old man" with his beard "neatly laid out on a grill [ ] surrounded by barbed wire", "does not speak any European languages" and feeds on municipal waste; Grummer, who has "a bilious temper" and "a beak of aromatic wood", spends most time lying under the counter, but sometimes assaults customers in the middle of conversations about sports or literature. When Algazy discovers that his associate has digested, without giving a thought to sharing, "all that was good in literature", he takes his revenge by consuming Grummer's rubbery bladder. A race begins as to who can eat the other first. Their few remains are later discovered by the authorities, and one of Algazy's many wives sweeps them up into oblivion. A different, early variant is quoted "from memory" and commented in Ciprian. In this account, Algazy the storekeeper is persuaded by his domineering wife to make their only son a magistrate. Grummer prepares the boy for his unexpected novitiate, strapping him down to the floor of a cave that must have the scent of colts. From its very title, "Algazy & Grummer" references a defunct firm of suitcase manufacturers. Urmuz's own note to the text apologizes for this, explaining that the names' "musicality" is more suited to the two fictional characters than to their real life models, and suggesting that the company should change name (or that its patrons must adapt their physical shape accordingly). The narrative may hint to the everyday tensions between these entrepreneurs, and perhaps to the boredom of a career in sales; Beyond the mundane pretext, the story was often described as Urmuz's manifesto against any literary technique, and even a witty meditation on the signified and signifier. Carmen Blaga further proposes that Urmuz philosophic intent is to show the gap between universe, in which all things are possible and random, and man, who demands familiarity and structure.

"Исмаил и Турнавиту"

В "Исмаиле и Турнавиту" Урмуз продолжает исследовать гротеск в повседневных ситуациях. Киприан отметил: "[Урмуз] вел войну с природой, творил помимо нее и вопреки ее законам. Он был одинокой вершиной, бросающей вызов небесам и вопрошающей: "И это все?" Всегда одни и те же склоны? Одни и те же циркули? Одни и те же люди? Одни и те же бороды?" Результат, по словам Сандквиста, "стремительный, абсурдный и чрезмерно гротескный". Кэлинеску выделил это произведение: "Лучшее из его абсурдных творений – "Исмаил и Турнавиту", торжественный академический портрет и пародия на буржуазные манеры, где постоянно происходит путаница между тремя царствами – животным, растительным и минеральным". Как и "Алгазы и Груммер", "Исмаил и Турнавиту", вероятно, имеет каркас, заимствованный из реальной жизни: Турнавиту был знатным кланом в греческой знати Бухареста, восходящим к эпохе Фанариотов. Полувымышленный мир населен другими символами связи Румынии с Востоком, призванными вызвать "банальность характерного балканского пейзажа" (Кармен Блага). Другие интерпретации видят в двух главных героях карикатуры на политическую коррупцию и нравственность выскочек. Как ранний сторонник Урмуза, Киприан говорил о "Воронке и Стамате" как о "не имеющем аналогов" в своей сатире на семейную жизнь, предполагая, что сцена, где все Стаматы привязаны к одному колу, "более выразительна, чем сотни страниц романа" (часть истории также трактуется как сексистская шутка о модной андрогинии, поскольку у Стамата есть "постриженная и законная жена"). По мнению Иоаны Пэрвулеску, это определение следует воспринимать всерьез, и оно делает текст ("возможно, самый короткий [роман] в европейской литературе") "микроскопическим" румынским эквивалентом модернистских произведений Джеймса Джойса. Считается, что основная тема – сексуальная: перефразировка "Ромео и Джульетты", где Стамат выступает в роли нелепо абстрактного мыслителя, влюбленного в деградированную замену женственности; главный герой Фукс – выдающееся музыкальное существо, которое появилось на свет не из материнской утробы, а через ухо бабушки. В консерватории он становится "идеальным аккордом", но из скромности проводит большую часть своего обучения, прячась под фортепиано. Наступает половое созревание, и у него вырастают "какие-то гениталии" – фактически "фиговый лист", который постоянно омолаживается. Собственно история начинается с одной ночи, проведенной Фуксом на открытом воздухе: под чарами его тайн композитор находит дорогу на улицу Траян (район красных фонарей Бухареста). Там группа "весталок" увозит его, молясь показать красоту "нематериальной любви" и умоляя сыграть сонату. Его музыку слышит богиня Венера. Мгновенно "побежденная страстью", она просит Фукса присоединиться к ней на горе Олимп. Акт любовных утех между ничего не подозревающим, чрезмерно тревожным Фуксом и гигантской богиней оказывается под угрозой, когда Фукс решает ввести все свое тело в ухо Венеры. Смущенная и разгневанная аудитория унижает гостя и изгоняет его на планету Венера; милосердная Афина позволяет ему вернуться домой, но при условии, что он не будет размножаться. Однако Фукс все же решает потратить некоторое время на практику любовных утех на улице Траян, надеясь, что Венера даст ему второй шанс, и веря, что он и богиня смогут породить расу Сверхлюдей. В конце концов, проститутки также отвергают его ухаживания, считая его "грязным сатиром", больше не способным на нематериальную любовь. История заканчивается бегством Фукса в "безграничную природу", откуда его музыка "излучается с равной силой во всех направлениях", исполняя свою судьбу врага низкого искусства. История Урмуза была по-разному описана как его восхваление художественной свободы. На более прозрачном уровне она отсылает к классическому композитору Теодору Фуксу, изображенному потомками как "юношеский" и "неуклюжий" человек, и известному как опальный фаворит румынской королевы Елизаветы Видской. "Фуксиада" также может содержать межтекстовые отсылки к "Сну в летнюю ночь". Гейк, всегда бдительный, вооруженный, похожий на птицу гражданский, который спит в своем фраке, но в остальном носит только украшенный драпировкой плащ, плавает только в одном направлении ("из страха выйти из своего нейтралитета") и вдохновляется военными музами. Его карьера связана с международными отношениями, которые он революционизирует такими новыми идеями, как переговоры об аннексии одномерной, стреловидной территории в Нэсауде – направленной в сторону Люксембурга, в память о вторжении 1914 года. У Гейка есть приемная дочь, воспитанная от его имени официантами, которая устраивает свой дом в полях и в конечном итоге требует доступа к морю. Разгневанный этим требованием, Гейк начинает масштабную войну против нее; конфликт заканчивается патовой ситуацией, поскольку Гейк больше не может дополнять свою маршальскую форму, а у девушки закончились запасы бензина и бобов. Отца успокаивают регулярными подарками кормового зерна, в то время как дочери разрешают двухсантиметровую полосу побережья. В подтексте "Эмиль Гейк" дразнит ирредентистские амбиции интервенционистского лагеря в отношении Трансильвании. Урмуз цитирует юмористический лозунг, распространяемый как пародию на националистические настроения: "Трансильвания без трансильванцев". Это, вероятно, отсылает к тому факту, что, хотя трансильванские интеллектуалы были румынами по культуре или этнической принадлежности, многие из них были прежде всего верными подданными Габсбургской монархии. По словам Крохмэлничану, истинная цель – ниспровергнуть "окостенелые" конструкции, как в случае с территориальными претензиями, которые не охватывают реальную поверхность. Аналогично, Шербан говорит об "Эмиле Гейке" как о произведении, в котором увеличенные "жалкие аспекты" и "аномалии" должны ввести читателя в "состояние бодрствования". История заканчивается рифмованной "мораль":

In "Ismaïl and Turnavitu", Urmuz further explores the bizarre in its everyday settings. This was noted by Ciprian: "[Urmuz] waged war on nature, he created besides nature and against its laws. He was a solitary summit defying heaven and asking: That's all? [ ] Always the same slopes? the same compasses? the same people? the same beards?" The result, Sandqvist writes, is "breakneck, absurd, and inordinately grotesque." Călinescu singled out the work: "The best of his absurd pieces is 'Ismaïl and Turnavitu', the solemnly academic portraiture and parody of bourgeois mannerisms, where there's always a confusion being made between the three kingdoms, the animal, the vegetal and the mineral". Like "Algazy & Grummer", "Ismaïl and Turnavitu" probably has a skeletal structure borrowed from real life: Turnavitu was a distinguished clan within Bucharest's Greek nobility, tracing its origin back to the Phanariote era. The semi fictional world is populated by other symbols of Romania's connection to the Orient, that are meant to evoke "the banality of a distinctively Balkan scenery" (Carmen Blaga). Other interpretations have seen in the two protagonists caricatures of political corruption and parvenu morals. As an early supporter of Urmuz, Ciprian spoke of "The Funnel and Stamate" as "without parallel" in its satire of family life, suggesting that the scene were all the Stamates are tied to a single stake is "more evocative than hundreds of pages from a novel" (part of the story has also been read as a sexist joke on fashionable androgyny, since Stamate has a "tonsured and legitimate wife"). according to Ioana Pârvulescu, the definition needs to be taken seriously, and makes the text ("perhaps the shortest [novel] in European literature") a "microscopic" Romanian equivalent of modernist works by James Joyce. The core theme is believed to be sexual: a paraphrase of Romeo and Juliet, with Stamate as the ridiculously abstract thinker falling for the debased stand in of femininity; The protagonist Fuchs is an eminently musical creature, who came into the world not out of his mother's womb, but through his grandmother's ear. At the conservatory, he turns into "the perfect chord", but out of modesty spends most of his education hiding at the bottom of a piano. Puberty comes and he grows "some kind of genitalia"—in fact a "fig leaf" which keeps rejuvenating. The actual story begins on the one night Fuchs spends in the open air: under the spell of its mysteries, the composer finds his way into Traian Street (Bucharest's red light district). There, a group of "vestals" whisks him away, praying to be shown the beauty of "immaterial love" and begging him to play a sonata. His music is overheard by the goddess Venus. Instantly "defeated by passion", she asks Fuchs to join her on Mount Olympus. The act of lovemaking between clueless, overanxious Fuchs and the giant goddess is compromised when Fuchs decides to enter his whole body into Venus' ear. The embarrassed and angered audience humiliates the guest and banishes him to the planet Venus; merciful Athena allows him to return home, but on condition he does not reproduce. However, Fuchs still decides to spend some of his time practicing his lovemaking on Traian Street, hoping that Venus will grant him a second chance, and believing that he and the goddess could breed a race of Supermen. In the end, the prostitutes also reject his advances, deeming him a "dirty satyr", no longer capable of immaterial love. The story ends with Fuchs' flight into "boundless nature", whence his music "has been beaming away with equal force in all directions", fulfilling his destiny as an enemy of inferior art. Urmuz's story has been variously described as his praise of artistic freedom, On a more transparent level, it references classical composer Theodor Fuchs, depicted by posterity as a "puberal" and "clumsy" man, and known as a disgraced favorite of Romanian Queen Consort Elisabeth of Wied. "The Fuchsiad" may also contain intertextual nods to A Midsummer Night's Dream. Gayk, the ever vigilant, gun toting, bird like civilian, who sleeps in his tailcoat but otherwise wears only a festooned drape, swims about in just one direction ("for fear of coming out of his neutrality") and gets inspired by the military muses. His career is in foreign relations, which he revolutionizes with such novel ideas as the negotiated annexation of a unidimensional, arrow like, territory at Năsăud—pointed toward Luxembourg, in memory of the 1914 invasion. Gayk has an adoptive daughter, educated on his behalf by waiters, who makes her home in the fields and eventually demands access to the sea. Angered by this claim, Gayk begins a large scale war against her; the conflict ends in a stalemate, as Gayk can no longer accessorize his marshal's uniform, and the girl has lost her supplies of gasoline and beans. The father is placated with regular gifts of feed grain, whereas the daughter is allowed a two centimeter wide littoral. In its subtext, "Emil Gayk" teases the irredentist ambitions of the interventionist camp, in respect to Transylvania province. Urmuz quotes a humorous slogan, circulated as a lampoon of nationalist attitudes: "Transylvania without the Transylvanians". This probably references the fact that, although Romanian by culture or ethnicity, many Transylvanian intellectuals were primarily the loyal subjects of the Habsburg monarchy. According to Crohmălniceanu, the actual purpose is to overturn "ossified" constructs, as in the case of territorial demands which cover no real surface. Similarly, Șerban speaks about "Emil Gayk" as a piece in which magnified "paltry aspects" and "anomalies" are supposed to send the reader into a "state of vigil". The story ends with a rhyming "moral":

"Going Abroad" is possibly about Urmuz's own difficulties in deciding his own fate, transposed into a faux sample of travel literature, an example of what Balotă calls the failed homo viator ("human pilgrim") in Urmuz. According to critics, "After the Storm" should be seen as a caricature of minor Romanticism, of conventional fantasy, or of travel literature. Simona Vasilache likens it to "an Odyssey covering some twenty lines", "a misalliance of heroism and pilferage" with echoes from Urmuz's hero Ion Luca Caragiale. "A Little Metaphysics and Astronomy", which is structured like a treatise, opens with a pun on the creation narrative, postulating that God created fingerspelling before "the Word", and venturing to suggest that "the heavenly bodies", like abandoned children, are in fact nobody's creation, that their spin is really a form of attention seeking. Here, Urmuz questions the possibility of a single cause in the universe, since God's interest is in unnecessary duplications or multitudes in stars, men and fish species. Beyond the jokes on scientific pretense, Vasilache reads "A Little Metaphysics " as a clue to Urmuz's own disillusioned worldview, which she traces back to the suicidal warnings in Urmuz's notebooks. She argues that such a melancholy and lonely diarist is in contrast with Urmuz's literary persona, as known from the Bizarre Pages. Among the last Urmuzian works to be discovered is "Cotadi and Dragomir". The first in the duo is a muscular but short and insect like merchant, who wears dandruff, tortoiseshell combs, a lath armor which greatly hiders his movements, and a piano lid screwed to his buttocks. The descendant of Macedonian nobility, Cotadi feeds on ant eggs and excretes soda water, except when he corks himself to solve the "agrarian question". For fun, he lures his clients into angry conversations—these end with him banging the piano lid, which is also a urinating wall, on the shop's floor. Dragomir is long, crooked, brownish and kind hearted; he intervenes in the disputes between Cotadi and the more stubborn customers, imposing respect with his main prop: a cardboard contraption that extends upwards from his neck. Cotadi rewards such attentions with servings of octopus, sorb pears and paint, granting Dragomir the right to nest inside his gate wall. They plan to be buried together, "in the same hole", with French oil as a daily supply. From such an oily grave, Cotadi hopes, an olive tree plantation may spring up, to benefit of his descendants. Like "Algazy & Grummer", "Cotadi and Dragomir" can be read as alluding to the triteness of business life. The lyrical convention breaks down toward the end, which states:

Ciprian simply discussed the piece as "Urmuz's idiotic lyrics", Cernat also described its "moral" as "empty" and "tautological", but other critics see a hidden layer of meaning in the seemingly random cultural imagery. Ion Pop, commenting on Urmuz's hypertextuality, assumes that the "pelican and pouchbill" motif comes from a book once used as teaching aid. He also suggests that the passion and hunger which ties together the various characters is in fact the thirst for freedom, for movement and for exotic settings: "Rapaport" is the Wandering Jew, Aristotle is the mentor of a great conqueror, and Galilei is invoked for his remark "And yet it moves".

"Поездка за границу", возможно, посвящена собственным трудностям Урмуза в определении своей судьбы, перенесенным в фальшивый образец туристической литературы, пример того, что Балота называет неудавшимся homo viator ("человеком-паломником") у Урмуза. По мнению критиков, "После шторма" следует рассматривать как карикатуру на минорный романтизм, на условную фантазию или на туристическую литературу. Симона Василаке сравнивает ее с "Одиссеей, охватывающей около двадцати строк", "несоответствием героизма и воровства" с отголосками от героя Урмуза Иона Луки Караджале. "Немного метафизики и астрономии", которая структурирована как трактат, начинается с каламбура на рассказ о сотворении мира, постулируя, что Бог создал дактильную азбуку раньше "Слова", и осмеливается предположить, что "небесные тела", как брошенные дети, на самом деле ничье творение, что их вращение – это на самом деле форма привлечения внимания. Здесь Урмуз ставит под сомнение возможность единой причины во вселенной, поскольку интерес Бога заключается в ненужных дублированиях или множествах звезд, людей и видов рыб. Помимо шуток о научном притворстве, Василаке читает "Немного метафизики" как ключ к собственному разочарованному мировоззрению Урмуза, которое она прослеживает до суицидальных предупреждений в записных книжках Урмуза. Она утверждает, что такой меланхоличный и одинокий дневнист контрастирует с литературной личностью Урмуза, известной из "Странных страниц". К последним обнаруженным произведениям Урмуза относится "Котади и Драгомир". Первый из дуэта – мускулистый, но короткий и похожий на насекомое торговец, который носит перхоть, гребни из черепашьего панциря, доспехи из реек, которые сильно затрудняют его движения, и крышку пианино, прикрученную к ягодицам. Потомок македонской знати, Котади питается яйцами муравьев и выделяет содовую воду, за исключением случаев, когда он закупоривает себя, чтобы решить "аграрный вопрос". Для развлечения он заманивает своих клиентов в гневные разговоры – они заканчиваются тем, что он бьет крышкой пианино, которая также является стеной для мочеиспускания, по полу магазина. Драгомир – длинный, кривой, коричневатый и добросердечный; он вмешивается в споры между Котади и более упрямыми покупателями, навязывая уважение своим главным реквизитом: картонной конструкцией, которая поднимается вверх от его шеи. Котади вознаграждает такие а...

Контимпоранульский круг

Пол Сернат отмечает, что "посмертная судьба" Сиривиша, приведшая к неожиданной славе, сама по себе была "урмузианским" делом. Он заключает, что авангардные "апологеты" проецировали собственные ожидания на "Странные страницы", в которых видели антитезу "высокого романтизма", и на писателя, ставшего румынским вариантом поэта-проклятого. Ион Поп также предполагает: "В человеческой судьбе [Урмуза] и в его творчестве [авангардные писатели] находят вопросы, которые волнуют их самих и предвосхищают их собственные судьбы. Он удовлетворяет гордость тех, кто продолжает жить в неопределенности и тревоге, в бесконечном конфликте с миром". Со временем различные исследователи отмечали, что модернистские аспекты прозы Арджези, написанной после 1923 года, свидетельствуют о его долге перед абсурдизмом и бессмысленным юмором Урмуза. Рецензия Арджези "Bilete de Papagal" также служила инструментом продвижения "Странных страниц": в 1928 году, продолжая проект Cuget Românesc, она распространяла "Algazy & Grummer". В первые годы румынский авангард обычно не упоминал Урмуза вне круга Арджези, но всплеск популярности происходил поэтапно после широкого европейского влияния дадаизма и особенно после отчуждения Цара от некоторых своих румынских соратников. Так было с поэтом Ионом Винеа и художником Марселем Янко, которые вместе основали журнал модернистского искусства Contimporanul. В конце 1924 года Contimporanul объединился с Киприаном, который публично читал произведения Урмуза во время Международной художественной выставки Contimporanul. В следующем году одноименный текст Киприана "Хурмуз", опубликованный в Contimporanul, перечислил основные утверждения о новаторской роли Урмуза. В то же время футуристический журнал Punct, близкий союзник Винеи и Янко, опубликовал различные неизвестные страницы в стиле Урмуза. В декабре 1926 года редакционная статья Contimporanul, подписанная Винеа, объявила миру, что Урмуз – "скрытый революционер", ответственный за переосмысление литературного ландшафта Европы: "Урмуз, дадаизм, сюрреализм – эти три слова создают мост, расшифровывают родство, проясняют истоки мировой литературной революции 1918 года". В освещении международной сцены журнал продолжал предполагать, что самоубийственный автор предвидел литературную фронду, например, называя Мишеля Сеуфора писателем "à la Urmuz". Помимо переиздания некоторых "Странных страниц" в своих выпусках, журнал проявил инициативу в знакомстве Урмуза с международной аудиторией: берлинский журнал Der Sturm включил отрывки из Урмуза в свой специальный выпуск, посвященный Румынии (август-сентябрь 1930 года), отражая список "Кто есть кто" Contimporanul. Примерно в то же время поэт Дзёдьё Дсида завершил полный перевод "Странных страниц" на венгерский язык. В период сотрудничества с Contimporanul Янко создал знаменитый чернильный портрет Урмуза. В старости тот же художник завершил несколько циклов гравюр и картин, отсылающих к "Странным страницам". Проза Винеа 1920-х годов заимствовала стиль Урмуза, который он соединил с новыми техниками европейских авангардных групп. Он последовал за обманчивым "романским" жанром Урмуза "Воронка и Стамат", который также стал характерным для работ других авторов Contimporanul: Феликса Адерки, Ф. Бруне Фокса, Филипа Корсы, Серджиу Дана и Ромулуса Диану. Кроме того, Жака Г. Костина, который работал как с Contimporanul, так и с международной сценой дадаизма, долгое время считали подражателем стиля Урмуза. Однако некоторые критики пересмотрели этот вердикт, отметив, что работа Костина основана на различных источниках, Урмуз – лишь один из них.

Paul Cernat notes that the Ciriviș's "posthumous destiny", leading to an unexpected glorification, was itself an "Urmuzian" affair. He concludes that the avant garde "apologetes" were projecting their own expectations into the Bizarre Pages, in which they read the antithesis of "High Romanticism", and into the writer, who became Romanian version of a poète maudit. Ion Pop also suggests: "In [Urmuz's] human destiny, and in his writing too, [the avant garde writers] find issues which trouble them as well in prefiguring their own destinies. He satisfies the pride of those who carry on with an uncertain and anxious existence, endlessly in conflict with the world " Over time, various exegetes have noted that the modernist aspects of Arghezi's prose, written after 1923, show his debt to Urmuz's absurdism and nonsense humor. Arghezi's Bilete de Papagal review was also a promotional instrument for the Bizarre Pages: in 1928, continuing the Cuget Românesc project, it circulated "Algazy & Grummer". During its first years, the Romanian avant garde would generally not mention Urmuz outside Arghezi's circle, but a surge in popularity came in stages after the European wide impact of Dadaism, and especially after Tzara alienated some of his Romanian partners. This was the case of poet Ion Vinea and painter Marcel Janco, who together founded a modernist art magazine called Contimporanul. Late in 1924, Contimporanul teamed up with Ciprian, who gave a public reading from Urmuz during the Contimporanul International Art Exhibit. The following year, Ciprian's eponymous text "Hurmuz", published in Contimporanul, listed the main claims about Urmuz's pioneering role. Also then, the Futurist journal Punct, a close ally of Vinea and Janco, gave exposure to various unknown Urmuzian pages. In December 1926, a Contimporanul editorial signed by Vinea announced to the world that Urmuz was "the discreet revolutionist" responsible for the reshaping of Europe's literary landscape: "Urmuz Dada Surrealism, these three words create a bridge, decipher a parentage, clarify the origins of the world's literary revolution in the year 1918." In its coverage of the international scene, the journal continued to suggest that the suicidal author had anticipated the literary fronde, for instance calling Michel Seuphor a writer "à la Urmuz". In addition to republishing some of the Bizarre Pages in its own issues, it took the initiative in making Urmuz known to an international audience: the Berlin based magazine Der Sturm included samples from Urmuz in its special issue Romania (August–September 1930), reflecting a Contimporanul who's who list. At around the same time, poet Jenő Dsida completed the integral translation of the Bizarre Pages into Hungarian. In his Contimporanul stage, Janco drew a notorious ink portrait of Urmuz. In old age, the same artist completed several cycle of engravings and paintings that alluded to the Bizarre Pages. Vinea's own prose of the 1920s was borrowing from Urmuz's style, which it merged with newer techniques from the avant garde groups of Europe. He followed Urmuz's deceptive "novel" genre of "The Funnel and Stamate", which also became a characteristic of works by other Contimporanul writers: Felix Aderca, F. Brunea Fox, Filip Corsa, Sergiu Dan and Romulus Dianu. In addition, Jacques G. Costin, who moved between Contimporanul and the international Dada scene, was for long thought an imitator of Urmuz's style. Several critics have nevertheless revised this verdict, noting that Costin's work builds on distinct sources, Urmuz being just one.

Ану и литераторы 1930-х годов

Другой поток урмузианства проник в сюрреалистический журнал unu. Его основными участниками, включая Пану, Гео Богзу, Иларие Воронку, Иона Кэлъугэру, Молдова и Стефана Ролла, были все энтузиасты Урмуза из крайне левого лагеря. В 1930 году Пана собрала и опубликовала в виде тома полное собрание сочинений Урмуза под названием Algazy & Grummer, в которое, в частности, вошли "Фуксиада". Пана и Богза посетили неопубликованный архив, что дало им возможность признать, но и замолчать более консервативный и антисемитский аспект Урмуза, проявившийся в его афоризмах. Другие представители этой группы включили "урмузианские" метаморфозы в свою технику, а на этом этапе "Странные страницы" также были имитированы в стиле сестрой Паны, Магдаленой "Маддой Холдой" Биндер, и в романах обособленного сюрреалиста Х. Бончу. В середине 1930-х годов иллюстратор журнала unu Жюль Перахим создал собственную версию портрета Урмуза. После раскола группы Contimporanul и ассимиляции модернизма молодым поколением в рамках спиритуалистической концепции (Trăirism), критик Лучиан Боз стал первым профессионалом, не обнаружившим недостатков в "Странных страницах", и сделал Урмуза интересным для мейнстрима и элитарной критики. Между сюрреалистами unu и версией модернизма Боза находились такие фигуры, как Ион Бибери (популяризировавший Урмуза во Франции) и Марсель Аврамеску. Аврамеску (более известный тогда как Ионатан X. Уран) был особенно вдохновлен до-дадаистской прозой Урмуза, которую он порой имитировал. Другими авторами в этой последовательности были Григоре "Апунаке" Куглер, широко признанный как Урмуз 1930-х годов, и Константин Фантанеру. В начале 1930-х годов были опубликованы несколько новых мемуаров, упоминающих Деметреску Бузэу, в том числе тексты Кручеану и Василе Войкулеску – последний впервые упомянул Урмуза на румынском радио (январь 1932 года); позже аналогичную радио-дань памяти написал Пана. Особенно значимо было отношение Кэлинеску: снисходительное, но популяризирующее изображение Урмуза, вошедшее в его руководство по румынской литературе 1941 года (самое раннее упоминание Урмуза в подобном синтезе), впервые было сформулировано в его литературном журнале Capricorn (декабрь 1930 года) и в его университетских лекциях 1938 года. Хотя он признавался в неспособности воспринимать Деметреску Бузэу как настоящего писателя, Кэлинеску предпочитал его традиционализму и, как отмечают критики, даже допускал влияние "Странных страниц" на собственное творчество как романиста. Тем временем, академический деятель Помпилиу Константинеску вновь заявил о категорическом отрицании вклада Урмуза, однако отметил его "гениальность". Евгений Ловинеску, другой влиятельный литературный теоретик, вызвал недовольство авангарда общим игнорированием Урмуза, но отметил чтения Киприана "из репертуара Урмуза" на литературных сессиях Sburătorul. Урмуз мог оказывать прямое или косвенное влияние на авторов мейнстрима, например, на сатирика Тудора Мушатеску. Аналогичные наблюдения были сделаны в отношении творчества современных романистов Анишоары Одеану или Антона Холбана.

Another stream of Urmuzianism bled into the Surrealist magazine unu. Its main contributors, including Pană, Geo Bogza, Ilarie Voronca, Ion Călugăru, Moldov and Stephan Roll, were all Urmuz enthusiasts from the far left. In 1930, Pană collected and published as a volume the complete works of Urmuz: titled Algazy & Grummer, it notably included "The Fuchsiad". Pană and Bogza visited the unpublished archive, which gave them a chance to acknowledge, but also to silence, the more conventional and antisemitic Urmuz revealed through the aphorisms. Others in this group incorporated "Urmuzian" metamorphoses into their technique and, at that stage, the Bizarre Pages were also imitated in style by Pană's sister, Magdalena "Madda Holda" Binder, and novels by the isolated Surrealist H. Bonciu. In the mid 1930s, unu illustrator Jules Perahim drew his own version of Urmuz's portrait. After the Contimporanul group split and a young generation reassimilated modernism into a spiritualistic framework (Trăirism), critic Lucian Boz was the first professional to find no fault with the Bizarre Pages, and made Urmuz interesting for mainstream and elitist criticism. Between the unu Surrealists and Boz's version of modernism were figures such as Ion Biberi (who popularized Urmuz in France) and Marcel Avramescu. Avramescu (better known then as Ionathan X. Uranus) was notably inspired by Urmuz's pre Dadaist prose, which he sometimes imitated. Other authors in this succession were Grigore "Apunake" Cugler, widely credited as a 1930s Urmuz, and Constantin Fântâneru. The early 1930s also brought the publication of several new works of memoirs mentioning Demetrescu Buzău, including texts by Cruceanu and Vasile Voiculescu—the latter was also the first to mention Urmuz on Romanian Radio (January 1932); another such Radio homage was later authored by Pană. Călinescu's attitude was particularly relevant: the condescending but popularizing portrayal of Urmuz, which became part of Călinescu's 1941 companion to Romanian literature (Urmuz's earliest mention in such a synthesis), was first sketched in his literary magazine Capricorn (December 1930) and his 1938 university lectures. Although he confessed an inability to view Demetrescu Buzău as a real writer, Călinescu preferred him over traditionalism, and, critics note, even allowed the Bizarre Pages to influence his own work as novelist. Meanwhile, a blunt negation of Urmuz's contribution was restated by the academic figure Pompiliu Constantinescu, who nevertheless commented favorably on the writer's "ingeniousness". Eugen Lovinescu, another mainstream literary theorist, angered the avant garde by generally ignoring Urmuz, but made note of Ciprian's readings "from Hurmuz's repertoire" at the Sburătorul literary sessions. Urmuz may have acted as a direct or indirect influence of mainstream authors of fiction, one case being that of satirist Tudor Mușatescu. Similar observations were made regarding the work of modern novelists Anișoara Odeanu or Anton Holban.

Голова драка

К концу 1930-х годов Киприан также зарекомендовал себя как ведущий драматург и режиссер модернизма, с такими пьесами, как «Человек и его мул». Хотя его работы в этой области описываются как продукт экспрессионистского театра 1920-х годов, его иногда обвиняли в плагиате сочинений его покойного друга. Это утверждение было прослежено до Аргези и, вероятно, было рекламным трюком, призванным повысить известность Урмуза, но серьезно воспринято другим влиятельным человеком, журналистом Константином Белди. Последовавший скандал был усилен молодыми дадаистами и сюрреалистами, которые приняли слух за правду: Аврамеску Уран, сам обвиняемый в плагиате Урмуза, иронически упомянул об этом в своей статье для «Bilete de Papagal» в 1929 году. Непреднамеренно, обвинения Аргези бросили тень сомнения на все творчество Киприана для сцены. Пьеса была своего рода личным посвящением Киприана «пахучи»: в ней показан повзрослевший Киривиш, главный герой, возвращающийся из заграничной поездки и воссоединяющийся со своими приятелями на ночной вечеринке. Братство «Голова Дракона» проводит ранние утренние часы, запугивая прохожих, преследуя их «как хищные птицы» и докучая им абсурдными предложениями. Довольно разочарованный и стремящийся разрушить самые «основы логики», Киривиш убеждает своих друзей последовать за ним в более дерзком предприятии: проникнув на частную территорию, они захватывают яблоню и обращаются с ней как с новым домом. Утверждая, что право собственности на землю распространяется только на горизонтальную плоскость, они даже заключают соглашение с ошеломленным владельцем. Однако надменный и возмущенный «Бородатый господин» берется за защиту приличий и подстрекает румынскую полицию вмешаться. Премьера пьесы состоялась в начале 1940 года. В оригинальный состав вошли Николае Бэлтэцеану в роли Киривиша и Ион Финтештеану в роли Макферлана, а также Ион Ману, Евгения Попович, Чирил Эконому. Цернат рассматривает «Голову Дракона» как образец урмузской мифологии: «Киривиш [ ] показан как квазимифологическая фигура, глава пародийного подрывного сообщества, стремящегося реабилитировать поэтическую, невинную, кажущуюся абсурдной свободу». Некоторые отождествляли «Бородатого господина» с Николае Йоргой, традиционным критиком культуры, — однако позже Киприан отверг это утверждение как простое «намекание», объяснив, что его персонаж олицетворяет всех «демагогов» того времени.

By the late 1930s, Ciprian had also established himself as a leading modernist dramatist and director, with plays such as The Man and His Mule. Although his work in the field is described as the product of 1920s Expressionist theater, he was sometimes branded a plagiarist of his dead friend's writings. This claim was traced back to Arghezi, and was probably a publicity stunt meant to increase Urmuz's exposure, but taken with seriousness by another opinion maker, journalist Constantin Beldie. The ensuing scandal was amplified by the young Dadaists and Surrealists, who took the rumor to be true: Avramescu Uranus, himself accused of plagiarizing Urmuz, made an ironic reference to this fact in a 1929 contribution to Bilete de Papagal. Unwittingly, Arghezi's allegations cast a shadow of doubt on Ciprian's overall work for the stage. was Ciprian's personal homage to the pahuci: it shows a grown up Ciriviș, the main protagonist, returning from a trip abroad and reuniting with his cronies during an overnight party. The Drake's Head brotherhood spends the small hours of the morning bullying passers by, chasing them "like birds of prey" and pestering them with absurd proposals. Quite jaded and interested in wrecking the very "pillars of logic", Ciriviș convinces his friends to follow him on a more daring stunt: trespassing private property, they take over an apple tree and treat it as a new home. Claiming that land ownership only covers the actual horizontal plane, they even strike out an agreement with the stupefied owner. Nevertheless, a pompous and indignant "Bearded Gentleman" takes up the cause of propriety and incites the Romanian Police to intervene. The play premiered in early 1940. The original cast included Nicolae Băltățeanu as Ciriviș and Ion Finteșteanu as Macferlan, with additional appearances by Ion Manu, Eugenia Popovici, Chiril Economu. Cernat sees The Drake's Head as a sample of Urmuzian mythology: "Ciriviș [ ] is shown as a quasi mythological figure, the boss of a parodic subversive fellowship which seeks to rehabilitate a poetic, innocent, apparently absurd freedom". Some have identified the "Bearded Gentleman" as Nicolae Iorga, the traditionalist culture critic—the claim was later dismissed as mere "innuendo" by Ciprian, who explained that his creation stood for all "demagogue" politicians of the day.

Коммунистический запрет и восстановление диаспоры

После окончания Второй мировой войны Румыния попала под коммунистическое правление, и последовала чистка межвоенных модернистских ценностей: произведения Урмуза были среди многих, которым в 1950-х годах было отказано в imprimatur. До того, как коммунистическая цензура стала полной, Урмуз все еще находил последователей в последней волне авангарда. В качестве примеров можно привести Гео Думитреску, Димитрие Стелару и Константа Тонегару. В то же время писатель Дину Пиллат передал партию рукописей Урмуза в библиотеку Румынской академии. Антиурмузианское течение, являвшееся частью более широкой антимодернистской кампании, нашло неожиданного сторонника в лице Джордже Кэлинеску, ставшего сочувствующим коммунизму. В его новой интерпретации «Странные страницы» были представлены как фарс и совершенно бесполезные. В течение некоторого времени «Странные страницы» культивировались только румынской диаспорой. Обнаружив книгу в межвоенной Румынии, драматург и культуролог Эжен Ионеско поставил перед собой задачу подчеркнуть связь между Урмузом и европейским модернизмом. Работа Ионеско для театра, внесшая значительный вклад в международное движение «Театр абсурда», сознательно опиралась на различные источники, включая румын Иона Луку Караджале и Урмуза. Контекстуальная значимость этих влияний, которые остаются относительно неизвестными международной аудитории Ионеско, по-разному оценивалась различными интерпретаторами, как однажды заявил сам Ионеско: «Ничто в румынской литературе никогда по-настоящему на меня не влияло». Предположительно, его попытка опубликовать работы Урмуза в Éditions Gallimard была саботирована Тристаном Тцара, который, возможно, опасался, что его предыдущие заявления об абсолютной оригинальности могут быть пересмотрены. Переведя произведения Урмуза, Ионеско также написал эссе «Urmuz ou l'Anarchiste» («Урмуз или анархист», ок. 1950 г.) с новым рисунком Урмуза, выполненным Димитрием Вэрбэнеску (коллекция Гая Левиса Мано). Полное собрание сочинений Урмуза было переиздано на английском языке писателем Мироном Гриндеа и его женой Каролой в журнале ADAM Review (1967 г., в том же году новые немецкие переводы были опубликованы в мюнхенском журнале Akzente). Из своего нового дома на Гавайях румынский писатель Штефан Бачу, чья собственная поэзия вдохновлена Урмузом, с помощью Боза продолжал популяризировать «Странные страницы». Еще одной фигурой антикоммунистической диаспоры была Моника Ловинеску, которая использовала урмузианскую эстетику в некоторых своих сатирических эссе. Позже к диаспоре присоединился Андрей Кодреску, ставший неодадаистом и писавший рассказы, которые он называл «à la Urmuz».

Upon the end of World War II, Romania came under communist rule, and a purge of interwar modernist values followed: Urmuz's works were among the many denied imprimatur by the 1950s. Before communist censorship became complete, Urmuz still found disciples in the last wave of the avant garde. Cited examples include Geo Dumitrescu, Dimitrie Stelaru and Constant Tonegaru. Also at the time, writer Dinu Pillat donated a batch of Urmuz's manuscripts to the Romanian Academy Library. The anti Urmuzian current, part of a larger anti modernist campaign, found an unexpected backer in George Călinescu, who became a fellow traveler of communism. In his new interpretation, the Bizarre Pages were depicted as farcical and entirely worthless. For a while, the Bizarre Pages were only cultivated by the Romanian diaspora. Having discovered the book in interwar Romania, the dramatist and culture critic Eugène Ionesco made it his mission to highlight the connections between Urmuz and European modernism. Ionesco's work for the stage, a major contribution to the international Theater of the Absurd movement, consciously drew upon various sources, including the Romanians Ion Luca Caragiale and Urmuz. The contextual importance of such influences, which remain relatively unknown to Ionesco's international audience, has been assessed differently by the various exegetes, as Ionesco himself once stated: "Nothing in Romanian literature has ever truly influenced me." Allegedly, his attempt to publish Urmuz's work with Éditions Gallimard was sabotaged by Tristan Tzara, who may have feared that previous claims about his absolute originality would come under revision. Upon translating Urmuz's writings, Ionesco also drafted the essay Urmuz ou l'Anarchiste ("Urmuz or the Anarchist", ca. 1950), with a new drawing of Urmuz by Dimitrie Vârbănescu (Guy Lévis Mano collection). The entirety of Urmuz's work was republished in English by writer Miron Grindea and his wife Carola, in ADAM Review (1967, the same year when new German translations were published in Munich's Akzente journal). From his new home in Hawaii, Romanian writer Ștefan Baciu, whose own poetry borrows from Urmuz, further popularized the Bizarre Pages with Boz's assistance. Another figure of the anti communist diaspora, Monica Lovinescu, adopted Urmuzian aesthetics in some of her satirical essays. The diaspora community was later joined by Andrei Codrescu, who became a neo Dadaist and wrote stories he calls "à la Urmuz".

От ониризма к оптецисти

В 1950-х и 1960-х годах в Румынии начали формироваться литературные подполья, противопоставлявшие себя коммунистическому мировоззрению. Они стремились вернуться к модернизму и в процессе заново открыли Урмуза. Внутри мета- и автофикционной группы, известной как школа Тырговиште, стиль Урмуза в основном поддерживал Мирча Хория Симионеску. «Странные страницы» также вдохновили других писателей из этой же группы: Раду Петреску, Костаке Оляреану и уроженца Бессарабии Тудора Цопу. В других местах творчество Урмуза возродило румынскую поэзию и прозу, повлияв на некоторых писателей-ониристов и постсюрреалистов – от Леонида Димова, Винтилы Иванчану и Думитру Цепенеага до Йордана Чимета и Эмиля Брумару. Иконой неомодернистской поэзии был Ничита Станеску, чьи работы включают дань уважения Урмузу и пастиши его текстов, представленные в Manuscriptum в 1983 году. В период с 1960 по 1980 год «Странные страницы» стимулировали работу изолированных модернистских авторов, таких как Марин Сореску, Мариус Тупан, Михай Урсачи и, особенно, Шербан Фоарцэ. Несмотря на сохранявшийся запрет на Урмуза, Джордж Чиприан совершил смелый (и, возможно, подрывной) жест, опубликовав в 1958 году свои теплые воспоминания о нем. Спустя несколько лет эпизодическое ослабление коммунистической цензуры позволило переиздать «Странные страницы», ошибочно включенные в полное собрание сочинений Чиприана (1965). Тогда же Пана получил возможность распространить новое пересмотренное издание своей антологии межвоенного периода, переизданное в сотрудничестве с Editura Minerva. Позже она была дополнена корпусом Урмуза, в котором были собраны разрозненные дневники, обнаруженные критиком Георге Глодеану. В те годы «Странные страницы» вдохновили также получившие признание критиков иллюстрации Нестора Игната и Иона Минку.

В 1960-х годах в Румынии была официально установлена национальная коммунистическая идеология, что способствовало подъему «протохронизма» как культурного феномена. Протохронисты преувеличивали прошлые достижения Румынии и раздували прежние утверждения о фольклорных корнях литературы Урмуза. Некоторые протохронисты также представляли Урмуза как позитивного, шутливого «сельского дурачка», более приемлемого, чем европейский мизантропический авангард. Ведущим представителем этого направления был литературный теоретик Эдгар Папу, который преувеличивал почитание Урмуза и Караджале Винеа и Ионеско, чтобы доказать, что Румыния является истинным источником европейских авангардных движений. Эта идея оказалась популярной и за пределами протохронизма и, возможно, встречается в эссе Ничиты Станеску. Многие европейские интеллектуалы отвергали протохронизм, но, стремясь сделать Урмуза более приемлемым для культурных чиновников, часто интерпретировали его исключительно через призму марксистского гуманизма (как это делали Балота, Матей Калинеску или Николае Манолеску). Третий лагерь, состоявший из более или менее ярых противников Урмуза, присоединился к литературным дебатам после 1970 года; в него входили Александру Георге, Гелу Ионеску, Александру Пиру и Марин Ницеску. Спустя несколько лет в Румынии родилось поколение «Оптезиштов», которые рассматривали Караджале, Урмуза и авангард 1930-х годов в качестве образцов для подражания и вновь активизировали едкий юмор как способ борьбы с угнетением. Среди «Оптезиштов», которые черпали особое вдохновение из «Странных страниц», – Мирча Кэртэреску, Ничита Данилов, Флорин Яру, Ион Стратан и «сентиментальный Урмуз» Флорин Тома. Диссидентский поэт Мирча Динеску также отдал дань уважения Урмузу, подражая его стилю в одном из своих обращений к коммунистическим цензорам. Вслед за этим влияние Урмуза вновь распространилось за пределы румыноязычного пространства: поэт Оскар Пастиор перевел «Странные страницы» на немецкий язык, а Герта Мюллер, немецко-румынская писательница и диссидентка, предположительно находилась под влиянием некоторых приемов письма Урмуза. Марин Минку и Марко Куньо также представили литературу Урмуза италоязычной публике, издав сборник в 1980 году. Другие переводы с Урмуза были впервые осуществлены на английском языке Ставросом Делигиоргисом (стандартное двуязычное издание, 1985), на голландском языке Яном Виллемом Босом и на шведском языке Дэном Шафраном.

With the 1960s, a national communist ideology was officially established in Romania, and this encouraged the rise of "protochronism" as a cultural phenomenon. The protochronists exaggerated past Romanian achievements, and magnified previous claims about the folkloric roots of Urmuz's literature. Some protochronists also described a positive, jocular, "village idiot" Urmuz, more presentable than Europe's misanthropic avant garde. A leading representative of this trend was literary theorist Edgar Papu, who exaggerated Vinea and Ionesco's homage to Urmuz and Caragiale to argue that Romania was the actual origin of Europe's avant garde movements. The idea proved popular beyond protochronism, and was arguably found in essays by Nichita Stănescu Many Europeanist intellectuals rejected protochronism, but, in their bid of making Urmuz palatable to cultural officials, often interpreted him strictly through the grid of Marxist humanism (as used by Balotă, Matei Călinescu or Nicolae Manolescu). A third camp, comprising more or less vehement opponents of Urmuz, joined the literary debates after 1970; it includes Alexandru George, Gelu Ionescu, Alexandru Piru and Marin Nițescu. Some years later, Romania witnessed the birth of the Optzeciști generation, whose interest was in recovering Caragiale, Urmuz and the 1930s avant garde as its models to follow, and who reactivated corrosive humor as a way of fighting oppression. Among the individual Optzeciști who took special inspiration from the Bizarre Pages are Mircea Cărtărescu, Nichita Danilov, Florin Iaru, Ion Stratan and "the sentimental Urmuz" Florin Toma. Dissident poet Mircea Dinescu also paid homage to Urmuz, imitating his style in one of his addresses to the communist censors. With that, the influence of Urmuz again radiated outside the Romanian speaking circles: while poet Oskar Pastior translated the Bizarre Pages into German, Herta Müller, a German Romanian novelist and dissident, is thought to have been influenced by some of Urmuz's writing techniques. Marin Mincu and Marco Cugno also introduced Urmuz's literature to the Italophone public, with a 1980 collection. Other translations from Urmuz were pioneered in English by Stavros Deligiorgis (standard bilingual edition, 1985) The same effort was undertaken in Dutch by Jan Willem Bos and in Swedish by Dan Shafran.

Постмодернистский урмузианство

Заметный рост интереса к литературе Урмуза последовал за революцией 1989 года. В 2011 году опрос среди румынских литераторов, организованный журналом Observator Cultural, включил роман "Фуннель и Стамат" в список 22 лучших румынских романа, что вновь вызвало споры о том, следует ли вообще считать это произведение романом. С появлением новых «альтернативных» учебников в 1990-х годах, Урмуз получил большее признание и стал предлагаться в качестве дополнительного материала к стандартной учебной программе. Новые издания его различных произведений выходили быстрыми темпами как в Румынии, так и в соседней Молдове: всего за два года (2008–2009) было издано три отдельных печатных версии его собрания сочинений – академические и в массовом оформлении, а также две аудиокниги. В марте 2006 года город Куртеа-де-Аргеш отдал дань уважения писателю серией специальных мероприятий и выставок. Литературные течения постмодернизма часто обращались к Урмузу как к своему вдохновителю. Эту тенденцию продемонстрировали работы новых авторов в румынской литературе: минималистов и нео-натуралистов (Сорин Гергуц, Андрей Мокуца, Калин Торсан), нео-сюрреалистов (Кристиан Попеску, Юлия Милитару, Космин Перца, Юлиан Тэнасе, Стеллиан Тэнасе), феминисток (Катринел Попа, Иаромира Попович), Павела Шушара.

Существовали также вольные сценические и мультимедийные адаптации "Странных страниц", в том числе работы Моны Чирилэ (2000), Габора Томпа (2002), Раду Макриничи (2005), ансамбля Pro Contemporania (2006), Кристиана Фекса (2007); румынский драматург Дэвид Эсриг также упоминал Урмуза как источник вдохновения и использовал его произведения в своих мастерских. Театральная труппа, носящая имя Урмуза, некоторое время существовала в Казимчеа, где проходил фестиваль Zilele Urmuz.