Введение

1844 год. Христианская философская работа Сорена Киркегора, другое произведение, первоначально названное «Философские фрагменты».

«Философские фрагменты» (датское название: Philosophiske Smuler eller En Smule Philosophi; иногда переводится как «Философские крошки») — это христианская философская работа, написанная датским философом Сёреном Киркегором в 1844 году. Она была второй из трех работ, написанных под псевдонимом Иоанн Климак; остальные две — «Обо всем следует сомневаться» (De omnibus dubitandum est) в 1841 году и «Заключительное ненаучное послесловие к философским фрагментам» в 1846 году.

Обзор

Кьеркегоровцы Д. Энтони Сторм и Уолтер Лоури полагают, что Кьеркегор мог иметь в виду Иоанна Климака, христианского монаха VII века, который считал, что обращение к христианству происходит постепенно, по ступеням (добродетелям). Кьеркегор же полагает, что понимание Христа достигается посредством скачка. Исследователь и переводчик Кьеркегора Дэвид Ф. Свенсон впервые перевёл эту книгу на английский язык в 1936 году. Ранее, в своей биографии Кьеркегора, опубликованной в 1921 году, он назвал её «Философскими зарисовками», а другой ранний переводчик, Ли Милтон Холландер, в своём раннем переводе отрывков из работ Кьеркегора в 1923 году – «Философскими набросками». В предисловии Кьеркегор упомянул о возможном написании «продолжения в семнадцати частях». К 22 февраля 1846 года он опубликовал продолжение своих «Фрагментов» объёмом 83 страницы, которое составило 600 страниц. Более 200 страниц «Завершающего ненаучного постскриптума» он посвятил разъяснению того, что подразумевал под «Философскими фрагментами». В своём «Постскриптуме к философским фрагментам» он сослался на цитату Платона: «Но я должен спросить тебя, Сократ, каков, по-твоему, итог всего этого? Как я уже говорил, это обрезки и стружки аргумента, нарезанные на мелкие кусочки» – «Большие Гиппий», 304a. Возможно, он думал об этой цитате, когда писал эту книгу. Платон спрашивал: «Что есть красота?», а Кьеркегор – «Что есть истина?». Кьеркегор уже задавался вопросом об истине девять дней назад, когда опубликовал «Три назидательных речи». Всего через четыре дня после публикации «Философских фрагментов» он опубликовал «Концепцию тревоги». Кьеркегор писал свои книги в полемике с Георга Вильгельма Фридриха Гегеля и Карла Вильгельма Фридриха Шлегеля, а также с философско-историческим использованием спекуляций в отношении христианства. Шлегель опубликовал книгу с тем же названием, что и у Кьеркегора, – «Философские фрагменты» в 1799 году.

Обзор

Кьеркегор использует привычную христианскую лексику для разработки собственного метода достижения Истины. Он представляет два взгляда – сократический и религиозный. Сократ считается авторитетным голосом в философском сообществе, поэтому Кьеркегор начинает с его идей. Сократ разработал учение о воспоминании, которое Кьеркегор использует в своем объяснении истины и невежества. Его цель – продвинуться дальше Сократа, интересовавшегося конечной истиной, к Другому Учителю, который объяснил Вечную Истину. Эпоха Просвещения стремилась объединить понятия Бога, природы, знания и человека в единую картину мира. Кьеркегор был писателем, противостоявшим Просвещению. Он считал, что знание о Боге – это «условие», которое может дать только «Бог», и «момент», когда Бог дарует это условие ученику, имеет «решающее значение». Он использует категорию единичного человека, чтобы помочь ищущим стать христианами. Он говорит: «Я тот, кто сам был воспитан до степени становления христианином. В том, что воспитание навязывается мне, и в той мере, в которой оно навязывается, я, в свою очередь, оказываю давление на эту эпоху; но я не учитель, а лишь соученик». И снова: «Раз и навсегда я должен настоятельно просить доброго читателя всегда помнить, что мысль, лежащая в основе всей работы, заключается в том, что значит стать христианином». Он может лишь привести человека к точке, где он станет христианином, поскольку единичный человек должен свободно выбрать, чтобы стать христианином. Кьеркегор говорит: «Либо верь, либо возмутись». Но выбирай. Философы и историки склонны пытаться доказать христианство, а не учить вере во Христа через веру. Кьеркегор говорит: «Пока я удерживаю доказательство, то есть продолжаю демонстрировать, существование не проявляется, если не по той причине, что я занят его доказательством; но когда я отпускаю доказательство, существование есть». «Если мы не будем твердо придерживаться сократического учения о Воспоминании и его принципа, что каждый отдельный человек есть Человек, Секст Эмпирик готов сделать переход, связанный с "учением", не только трудным, но и невозможным; и Протагор начнет там, где Секст Эмпирик заканчивает, утверждая, что человек является мерой всех вещей, в том смысле, что отдельный человек является мерой для других, но ни в коем случае не в сократовском смысле, что каждый человек является мерой для самого себя, ни больше, ни меньше. Философские фрагменты, стр. 29–30, 32 (См. Труды о любви, Хонг, 1995, стр. 367–368).

Аналогия: тот, кто верит в существование Бога и Промысла, легче (в сохранении веры), легче обретает определенную веру (а не иллюзию) в несовершенном мире, где страсть сохраняется бдительной, чем в абсолютно совершенном мире. В таком мире вера действительно немыслима. Даже если бы все ангелы объединились, они смогли бы произвести лишь приближение, поскольку в историческом знании приближение – единственная уверенность, но и слишком малое основание для вечного счастья. Заключительное ненаучное послесловие, 1846, перевод Хонга, стр. 29–30.

Мыслительная идея

Кьеркегор использует Доктрину Воспоминания в качестве примера того, как истина была найдена в древнегреческой философии и все еще встречается в психотерапии и современной медицине. Обе эти науки основаны на опросе пациента, "ученика", в надежде на то, что он вспомнит прошлые события. Терапевт может задать правильный вопрос и не понять, что получил ответ, который искал, это известно как парадокс Менона. Кьеркегор выражает свой парадокс следующим образом: "То, что человек знает, он не может искать, поскольку он это знает; а то, чего он не знает, он не может искать, поскольку он даже не знает, для чего искать". Проблема для "ученика" в том, что он находится в "Заблуждении", и не осознает своего Заблуждения. Он знал истину с рождения, он знал своего Создателя, но забыл. Кьеркегор называет это Заблуждение "Грехом". Как он может узнать, что посвятил свою жизнь внешним благам, а не внутренним благам Духа? Учитель должен предоставить ему "условие", необходимое для понимания Истины. Он объясняет весь процесс следующим образом: <blockquote>В той мере, в какой ученик находится в Заблуждении, но вследствие собственного действия (и никаким другим образом он не может оказаться в этом состоянии, как мы показали выше), он может казаться свободным; ибо быть тем, кем являешься благодаря собственному действию, – это свобода. И все же он на самом деле несвободен, связан и изгнан; ибо быть свободным от Истины – значит быть изгнанным от Истины, а быть изгнанным самим собой – значит быть связанным. Но поскольку он связан сам с собой, разве он не может разорвать свои узы и освободиться? Ибо то, что связывает меня, должно иметь возможность освободить меня, когда пожелает; и поскольку эта сила здесь – его собственная сущность, он должен иметь возможность освободиться. Но сначала он должен этого захотеть.</blockquote><blockquote>Ибо он кует цепи своего рабства силой своей свободы, поскольку существует в ней без принуждения; и таким образом его узы становятся крепче, и все его силы объединяются, чтобы сделать его рабом греха. Как же мы назовем такого Учителя, который восстанавливает утраченное состояние и дарует ученику Истину? Назовем его Спасителем, ибо он спасает ученика от рабства и от самого себя; назовем его Искупителем, ибо он освобождает ученика от плена, в который он сам себя поверг, и нет плена столь ужасного и неразрушимого, как тот, в котором человек удерживает себя. И все же мы не сказали всего необходимого; ибо своим самонавязанным рабством ученик наложил на себя бремя вины, и когда Учитель дает ему условие и Истину, он становится Примирением, устраняя гнев, надвигающийся на то, в чем ученик виновен. Такого Учителя ученик никогда не сможет забыть. В тот момент, когда он забывает его, он снова погружается в себя, как тот, кто, обладая изначально состоянием, забыл о существовании Бога и тем самым погрузился в рабство. Философские фрагменты, Свенсон, стр. 12–13. Теперь он обязан всем своему Учителю, но опечален тем, что ему потребовалось так много времени, чтобы осознать, что он забыл, что его душа принадлежит Богу, а не миру, и он "раскаивается". В "Момент", когда Учитель предоставляет условие, ученик переживает "Новое Рождение". Кьеркегор говорит, что "в нем произошла перемена, подобная переходу от небытия к бытию". Он называет эту перемену "преображением". Он говорит: "Когда человек, переживший рождение, размышляет о себе как о рожденном, он осознает этот переход от небытия к бытию. Тот же принцип должен применяться и к новому рождению. Или сложность возрастает из-за того, что небытие, предшествующее новому рождению, содержит больше сущего, чем небытие, предшествовавшее первому рождению? Но кто тогда может размышлять о новом рождении?" Это парадокс. Когда семя дуба посажено в глиняные сосуды, они ломаются; когда новое вино наливают в старые кожаные бурдюки, они рвутся; что должно произойти, когда Бог внедряется в человеческую слабость, если человек не станет новым сосудом и новым творением! Но это становление, какие труды будут сопутствовать переменам, как сотрясаться родовыми муками! И понимание – как непрочно, и как близко каждый момент к недоразумению, когда муки вины пытаются нарушить мир любви! И как охвачен страхом, ибо менее страшно упасть на землю, когда горы дрожат от голоса Бога, чем сидеть за столом с Ним как равный; и все же именно в этом состоит забота Бога. Философские фрагменты, стр. 27.

Как многие люди не спрашивали: "Что есть истина?" и в глубине души надеялись, что истина не приблизится к ним слишком быстро, чтобы в тот же миг определить, что они должны делать? Когда фарисей, "чтобы оправдать себя", спросил: "Кто мой ближний?", он, вероятно, полагал, что это может перерасти в длительное расследование, так что, возможно, потребуется много времени и, возможно, в конечном итоге признать, что невозможно точно определить понятие "ближний" – именно поэтому он задал вопрос, чтобы найти оправдание, чтобы выиграть время и оправдать себя. Но Бог ловит мудрых в их глупости, и Христос заключил вопрошающего в ответ, содержащий задачу. Так происходит со всеми ответами Христа. Сёрен Кьеркегор, Труды любви, стр. 96–97. Истина внутри меня, то есть, когда я истинно внутри себя (а не ложно вне себя), истина, если она там есть, – это бытие, жизнь. Поэтому говорится: "Это вечная жизнь, чтобы познать единственного истинного Бога и Того, Которого Он послал, Иисуса Христа" (Иоанна 14:6, Библия). То есть, только тогда я истинно познаю истину, когда она становится жизнью во мне. Поэтому Христос уподобляет истину пище, а ее усвоение – едению, как, физически, пища, будучи усвоена, становится жизненной силой, так и духовно истина является и дарителем жизни, и ее поддержанием, – жизнью. Практика в христианстве, Хонг, 1991, стр. 206. Но Кьеркегор глубоко исследовал выбор в своей первой книге, "Или-или": Позвольте мне сделать небольшое психологическое наблюдение. Мы часто слышим, как люди выражают свое недовольство жалобой на жизнь; часто мы слышим их желания. Представьте себе несчастного человека, подобного этому; пропустим желания, которые здесь не проливают свет, поскольку они связаны с совершенно случайным. Он желает: "Если бы у меня был интеллект этого человека, или талант этого человека и т. д.". Действительно, доходя до крайности: "Если бы у меня была стойкость этого человека". Такие желания часто можно услышать, но слышали ли вы, чтобы кто-то искренне желал быть другим человеком? Это настолько далеко от истины, что особенно характерно для людей, которых называют несчастными личностями, что они больше всего цепляются за себя, что, несмотря на все свои страдания, они все равно не пожелали бы быть кем-либо другим во всем мире. Это потому, что такие люди очень близки к истине, и они чувствуют вечную ценность личности не в ее благословении, а в ее мучении, даже если они сохранили это совершенно абстрактное выражение радости в ней; что они предпочитают оставаться самими собой. Но человек с многими желаниями тем не менее постоянно считает, что он был бы самим собой, даже если бы все изменилось. Следовательно, в нем есть что-то, что по отношению ко всему остальному является абсолютным, что-то, что делает его тем, кто он есть, даже если бы изменение, достигнутое его желанием, было самым большим возможным. Что он ошибается, я покажу позже, но в данный момент я хочу лишь найти наиболее абстрактное выражение этого "я", которое делает его тем, кто он есть. И это ничто иное, как свобода. По этому пути можно представить очень убедительное доказательство вечной ценности личности. Действительно, даже самоубийца на самом деле не желает уничтожить себя; он тоже желает другой формы своего я...

Бог как Учитель, Спаситель и парадокс

Кьеркегор побуждает читателя задуматься о том, как человек становится учителем. Он утверждает, что жизнь и ее обстоятельства предоставляют индивиду возможность стать учителем, а он, в свою очередь, становится возможностью для ученика чему-то научиться. Сократ был таким учителем. Но что же касается Бога? Что побудило Его стать Учителем? Бог движим любовью, но любовь Его – печальна. Он желает быть понятым, подобно учителю, но Он учит тому, что не приходит к человеку из известного мира, а из мира Неизвестного. «Любовь Его – любовь к ученику, и цель Его – завоевать его. Ибо лишь в любви неравное может стать равным, и лишь в равенстве или единстве возможно достичь понимания, и без совершенного понимания Учитель не есть Бог, если только препятствие не исходит полностью от ученика, в его нежелании осознать то, что стало для него возможным». Цель Бога – быть понятым, и, согласно Кьеркегору, у Него есть три пути. Он мог бы возвысить ученика, чтобы помочь ему забыть о недоразумении. Бог мог бы явить Себя ученику и заставить его забыть о своей ошибке, созерцая Божье присутствие. Оба пути отвергаются во имя равенства. Как Бог может уподобиться человеку? Лишь став человеком, но не царем и не предводителем устоявшегося порядка – нет, ради равенства Он должен стать одним из смиреннейших, слугой. Но Бог не может быть понят, ибо Он совершенно отличен от всех людей. Бог не согрешил, тогда как каждый человек грешен. Это парадокс, но величайший парадокс в том, что один человек, похожий на всех остальных, и есть Бог. «Утверждение о том, что Бог существовал в человеческом обличии, рождался, рос, – безусловно, парадокс в самом строгом смысле, абсолютный парадокс». Христианство также есть парадокс, как и прощение грехов. Кьеркегор говорит, что «Мгновение», когда индивид соприкасается с Парадоксом, имеет первостепенное значение, ибо именно тогда принимается решение. Это его «или-или»: либо верь, либо возмутись. Разум пытается постичь Парадокс, но достигает своего предела и не может понять того, о чем ничего не знает. Как Разум может понять то, что абсолютно отличается от него самого? Если это не очевидно сразу, то станет яснее в свете последствий: ибо если Бог абсолютно не похож на человека, то человек абсолютно не похож на Бога; но как можно ожидать, что Разум это поймет? Здесь мы, кажется, сталкиваемся с парадоксом. Чтобы лишь обрести знание о том, что Бог не похож на него, человеку нужна помощь Бога; и теперь он узнает, что Бог абсолютно отличен от него. Но если Бог и человек абсолютно различны, это нельзя объяснить тем, что человек происходит от Бога, ибо в этом они схожи. Их неподобие должно быть объяснено тем, что человек получает от себя самого, или тем, что он навлекает на себя. *Философские фрагменты*, Свенсон, стр. 34 (см. 31–34). Кьеркегор говорит, что Разум «столкнется» со знанием Неизвестного. Если Разум и Бог встретятся благополучно, человек станет верующим. Если столкновение окажется неудачным, Разум оскорбится. Разум утверждает, что Парадокс абсурден и не может извлечь никакого смысла из этой встречи. Но когда «Разум уступит, а Парадокс дарует Себя, и понимание завершится в этой счастливой страсти, человек будет счастлив и ни о чем больше не попросит». Кьеркегор говорит, что Христос предлагает каждому индивиду «приглашение».

Ученик и ученик в прошлом

Кьеркегор исследует, как современник Христа и последующие поколения обретают "условие", необходимое для понимания парадокса, что Бог допустил себя родиться и быть пеленаемым. Современник мог жить за границей, и в этом случае ему пришлось бы услышать историю от очевидцев. Насколько можно было бы им доверять? Единственное, что они видели, – смиренный слуга. Непосредственный современник может "служить поводом для приобретения исторических знаний", поводом, помогающим человеку понять себя в сократическом смысле, или современник мог получить условие от Бога и стать верующим. "Условие" возникает. Кьеркегор говорит, что "возникновение – это своего рода изменение, но не изменение сущности, а бытия, переход от несуществования к существованию. Но это небытие, которое оставляет позади субъект возникновения, должно само обладать некоторым бытием. Он просит своего читателя рассмотреть, может ли необходимое возникнуть, или необходимое "есть", поскольку все, что возникает, исторично. Но для Кьеркегора "все возникновение происходит в свободе". Ученик свободно выбирает следовать за Христом, когда Святой Дух убеждает его в том, что он грешник. Наконец, он раскрывает, что это "условие" приносит человеку "Момент". Он говорит: "Вера обладает именно требуемым характером; ибо в уверенности веры всегда присутствует отрицаемая неопределенность, во всех отношениях соответствующая неопределенности возникновения. Вера верит в то, чего не видит". Через объективную неопределенность и невежество парадокс отталкивает во внутренность существующего человека. Но поскольку парадокс сам по себе не является парадоксом, он не отталкивает достаточно интенсивно. Без риска нет веры, чем больше риска, тем больше веры. Чем больше объективной достоверности, тем меньше внутренности (поскольку внутренность – это субъективность). Чем меньше объективной достоверности, тем глубже возможна внутренняя интенциональность. Когда парадокс сам по себе является парадоксом, он отталкивает в силу абсурда, а соответствующая страсть внутренности – вера. Когда Сократ верил в существование Бога, он держался за объективную неопределенность со всей страстью внутренности, и вера находится именно в этом противоречии, в этом риске. Теперь все иначе. Вместо объективной неопределенности здесь есть уверенность, что, объективно рассматривая, это абсурд, и этот абсурд, удерживаемый в страсти внутренности, есть вера. Что же тогда абсурд? Абсурд в том, что вечная истина возникла во времени, что Бог возник, родился, вырос, возник как индивидуальный человек, неотличимый от любого другого человека. Заключительный ненаучный постскриптум, Хонг, стр. 209–210.

Человек может знать, что такое христианство, не будучи христианином. Кьеркегор говорит: "При крещении христианство дает ему имя, и он христианин по имени (de nomine); но в решении он становится христианином и дает христианству свое имя. Было бы действительно нелепым противоречием, если бы существующий человек спрашивал, что такое христианство с точки зрения существования, а затем потратил всю свою жизнь на размышления об этом, ибо в таком случае когда он должен существовать в нем?" Вера – это не форма знания, а свободный акт, выражение воли, это не отношения к доктрине, а отношения к Богу. Кьеркегор говорит: "Вера, самоактивная, относится к невероятному и парадоксу, самоактивна в его открытии и в удержании его в каждый момент, чтобы быть способной верить". От самого Бога каждый получает условие, которое в силу этого условия становится учеником. Ибо тот, кто имеет то, что у него есть от Самого Бога, несомненно, имеет это из первых рук; а тот, у кого этого нет от Бога, не является учеником. Если современный ученик дарует условие преемнику, последний поверит в него. Он получает условие от него, и таким образом современник становится объектом веры для преемника; ибо тот, кто дарует индивидууму это условие, eo ipso (фактически) является объектом веры и Богом. Философские фрагменты, стр. 60–61.

Кьеркегор упомянул Иоганна Георга Хамана (1730–1788) в своей книге "Повторение", стр. 149 (1843), и в этой книге, "Философские фрагменты" (стр. 38 и далее, Свенсон), то, что пишет Кьеркегор, также написано Хаманом в его книге "Сократические памятники" следующим образом: Мнение Сократа можно обобщить в этих резких словах, когда он сказал софистам, ученым людям своего времени: "Я ничего не знаю". Все идеи Сократа, которые были не более чем плевками и выделениями его невежества, казались им столь же ужасными, как волосы Медузы Горгоны, шишка на щите Эгиды. Невежество Сократа было чувствительностью. Но между чувствительностью и теоретическим положением существует большая разница, чем между живым животным и его анатомическим скелетом. Древние и современные скептики могут сколько угодно укрываться львиной шкурой сократического невежества; тем не менее они выдают себя своими голосами и ушами. Если они ничего не знают, зачем миру нужно ученое доказательство этого? Их лицемерие смехотворно и нагло. Тот, кому нужно столько проницательности и красноречия, чтобы убедить себя в своем невежестве, тем не менее, должен лелеять в своем сердце сильную неприязнь к его правде. Наше собственное существование и существование всего вокруг нас должно быть принято на веру и не может быть определено никаким другим способом. Что более достоверно, чем конец человека, и какое знание истины более всеобще и лучше подтверждено? Тем не менее, никто не мудр достаточно, чтобы поверить в это, кроме того, кому, как ясно показывает Моисей, Бог сам научил считать свои дни. То, во что верит человек, поэтому не нуждается в доказательстве, и предложение может быть доказано настолько неопровержимо, что это не означает, что в него поверят. Существуют доказательства истины, которые не имеют такой же ценности, как применение самой истины; действительно, можно верить в доказательство предложения, не одобряя само предложение. Рассуждения Юма могут быть настолько убедительными, а опровержения их – лишь предположениями и сомнениями; таким образом, вера выигрывает и проигрывает одинаково с самым хитрым адвокатом и самым почетным юристом. Вера – это не дело разума, потому что вера возникает так же мало из разума, как вкус и зрение. "Сократические памятники" Хамана (Составленные для скуки публики любителем скуки), перевод и комментарии Джеймса К. О'Флаэрти, 1967, Johns Hopkins Press, стр. 167–169.

Только тот, кто получает условие от Бога, является верующим. (Это точно соответствует требованию, что человек должен отказаться от своего разума, и, с другой стороны, раскрывает единственную форму авторитета, соответствующую вере.) Если кто-то предлагает поверить, то есть воображает, что верит, потому что многие добрые и честные люди, живущие здесь на холме, верили, то есть говорили, что верили (ибо никто не может контролировать исповедание другого дальше этого; даже если другой выносил, переносил, страдал все ради веры, посторонний не может выйти за рамки того, что он говорит о себе, ибо ложь может быть растянута ровно настолько же, насколько и правда – в глазах людей, но не в глазах Бога), то он глупец, и по существу безразлично, верит ли он из-за своего собственного и, возможно, широко распространенного мнения о том, во что верят добрые и честные люди, или верит Мюнхгаузену. Если достоверность современника должна иметь для него какой-либо интерес – и, увы! можно быть уверенным, что это вызовет огромную сенсацию и послужит поводом для написания фолиантов; ибо эта фальшивая серьезность…

Обзоры и оценки

Кьеркегора критиковал его бывший учитель и пастор Ханс Лассен Мартенсен, и он заключает из сочинений Кьеркегора, здесь и в "Заключительной ненаучной постскриптуме", что Кьеркегор утверждает, будто человек может быть спасен без помощи Церкви. Мартенсен полагал, что социализм XIX века разрушит индивидуальность, но считал акцент Кьеркегора на отдельной личности чрезмерно односторонним. Кьеркегор отвечал гегельянским авторам, таким как Людвиг Фейербах и Давид Штраус, которые подчеркивали объективную природу Бога. Бог – это всего лишь человеческая идея. Человек является объектом для Бога, прежде чем Бог ощутимо являет себя человеку; Он размышляет о человеке; определяет его действия в соответствии с природой человека и его потребностями. Бог действительно свободен в Своей воле; Он может явить Себя или нет; но Он не свободен в понимании; Он не может открыть человеку все, что пожелает, а лишь то, что соответствует природе человека, соизмеримо с его реальным состоянием; Он открывает то, что должен открыть, чтобы Его откровение было откровением для человека, а не для иного существа. То, что Бог думает о человеке, определяется идеей человека – она возникла из размышлений о человеческой природе. Бог ставит Себя на место человека и думает о Себе так, как это другое существо может и должно думать о Нем; Он думает о Себе не Своим разумом, а человеческим. В схеме Своего откровения Бог должен исходить не из Себя, а из способности человека к пониманию. То, что приходит от Бога к человеку, приходит к человеку лишь от человека в Боге, то есть от идеальной природы человека к феноменальной, от вида к индивидууму. Таким образом, между божественным откровением и так называемым человеческим разумом или природой нет иного различия, кроме иллюзорного; содержание божественного откровения имеет человеческое происхождение, поскольку оно исходит не от Бога как Бога, а от Бога, определяемого человеческим разумом, человеческими потребностями, то есть непосредственно от человеческого разума и человеческих желаний. И таким образом, в откровении человек выходит из себя, чтобы по обходному пути вернуться к себе! Здесь мы имеем убедительное подтверждение того, что тайна теологии – это не что иное, как антропология, а познание Бога – не что иное, как познание человека! "Сущность христианства", Людвиг Фейербах, 1841. Отто Пфлейдер опубликовал оценку взглядов Кьеркегора в 1877 году, назвав свою работу "аскетическим индивидуалистическим мистицизмом". Роберт Л. Перкинс написал книгу о произведениях Кьеркегора, используя Иоганна Климака в качестве псевдонима. А биограф Кьеркегора, Аластер Ханней, обсуждает "Философские фрагменты" 36 раз в своей книге "Сорен Кьеркегор, биография". Йирки Кивеля задается вопросом, является ли парадокс Кьеркегора чудом Дэвида Юма. Гегель и его последователи принимали христианство без чудес или какого-либо сверхъестественного. Роберт Соломон выражает это так: "Что такое христианство, "открытая религия", лишенная своей "образности"? Это вера без икон, образов, историй и мифов, без чудес, без воскресения, без Рождества, без Шартрских соборов и Фра Анжелико, без вина и просфор, без рая и ада, без Бога-судьи и без суда. С философской концептуализацией Троица сводится к категориям Канта: Универсальности (Бог-Отец), Особенность (Христос-Сын) и Индивидуальность (Святой Дух). Воплощение больше не относится только к Христу, а лишь к философскому тезису о том, что нет Бога, кроме человечества. Дух, то есть человечество, возведенное в абсолют, есть Бог, что означает, что нет ничего, кроме человечества. Что остается после философской концептуализации религии? Для ортодоксального христианина – ничего, кроме терминологии, лишенной своего традиционного значения. От "выпотрошенного" христианства Гегеля до эстетического атеизма Гейне и Ницше – очень короткий путь. "От Гегеля к экзистенциализму", Роберт С. Соломон, Oxford University Press US, 1989, с. 61. Эдуард Гайсмар провел семинар о религиозной мысли Кьеркегора в 1933 году. Он сказал: "Кьеркегор развивает концепцию экзистенциального мыслителя. Задача такого мыслителя – понять себя в своем существовании, с его неопределенностью, риском и страстью. Сократ был таким экзистенциальным мыслителем. У Сократа он научился своему методу общения, косвенному методу. От Сократа он научился воздерживаться от предоставления читателю объективного результата для запоминания, систематической схемы для организации в абзацы, все это актуально только для объективной науки, но не для экзистенциальной мысли. От Сократа он научился ставить читателя перед вопросом, представлять идеал как возможность. От Сократа он научился держать читателя на расстоянии, возвращать его к его индивидуальной ответственности, заставлять его самостоятельно находить путь к решению. Кьеркегор не просто говорит о самодостаточности; все его литературное искусство посвящено ее продвижению". Жан-Поль Сартр резко не соглашался с субъективистскими идеями Кьеркегора. Он был гегельянцем и не находил места для веры в своей системе. Кьеркегор, казалось, полагался на веру в ущерб интеллекту. Он разработал идею "дурной веры". Эта идея связана с идеей Кьеркегора о "Моменте". Если ситуация (понятие Кьеркегора) заставляет человека осознать свою подлинную сущность, а человек не выбирает эту сущность, это и есть "дурная вера". Сартр выступал против точки зрения Кьеркегора о том, что к Богу можно приблизиться только субъективно. По сравнению с Гегелем, Кьеркегор едва ли имеет значение. Он, безусловно, не философ; более того, он сам отказался от этого звания. Фактически, он христианин, который не желает быть заключенным в систему и который, против "интеллектуализма" Гегеля, неуклонно утверждает нередуцируемость и специфичность переживаемого опыта. Нет сомнений, как заметил Жан Валь, что гегельян бы ассимилировал это романтическое и упрямое сознание к "несчастному сознанию", моменту, который уже был преодолен и известен в его существенных характеристиках. Но именно это объективное знание Кьеркегор ставит под сомнение. Для него преодоление "несчастного сознания" остается чисто словесным. Существующий человек не может быть ассимилирован системой идей. Что бы ни говорили или думали о страдании, оно ускользает от знания, поскольку оно переживается само по себе, для себя, и в той мере, в которой знание оказывается бессильным его изменить. "Философ строит дворец идей и живет в лачуге". Разумеется, именно религию Кьеркегор хочет защитить. Гегель не желал, чтобы христианство было "превзойдено", но именно поэтому он сделал его высшей точкой человеческого существования. Кьеркегор, напротив, настаивает на трансцендентности Божественного; между человеком и Богом он устанавливает бесконечное расстояние. Существование Всемогущего не может быть объектом объективного знания; оно становится целью субъективной веры. И эта вера, в свою очередь, со своей силой и спонтанным утверждением, никогда не будет сведена к моменту, который можно преодолеть и классифицировать, к знанию. Таким образом, Кьеркегор приходит к защите дела чистой, уникальной субъективности против объективной универсальности сущности, узкой, страстной непреклонности немедленной жизни против спокойного опосредования всей реальности, веры, которая упорно утверждает себя, против научного доказательства – вопреки скандалу. "Экзистенциализм от Достоевского до Сартра; Поиск метода (1-я часть). Введение в критику диалектического разума, I. Марксизм и экзистенциализм", Жан-Поль Сартр, 1960.

Журнал Time суммировал интерпретацию Кьеркегора Сартром и Камю следующим образом: Современные "экзистенциалисты", такие как Сартр и Камю, "похитили" "абсурдность" Кьеркегора, лишив ее всякого религиозного значения и...