Рава: Жизнь и учение вавилонского раввина

Введение

Вавилонский еврейский талмудист

Абба бен Иосиф бар Хама (ок. 280 – 352 гг. н.э.), который в Талмуде упоминается исключительно под именем Рава (רבא), был вавилонским раввином, принадлежавшим к четвертому поколению амораимов. Он известен своими спорами с Абаем и является одним из наиболее часто цитируемых раввинов в Талмуде.

Биография

Он родился около 280 года н.э. в Махозе (пригород Ктесифона, столицы Персии), где его отец был богатым и выдающимся ученым. В юности Рава отправился в Суру, где посещал лекции Рав Чисды и общался с Рами бар Хамой. Примерно через десять лет после смерти Рами Рава женился на его вдове, дочери Рав Чисды. Рассказывают, что дочь Рав Чисды раньше сидела в классе своего отца, а его ученики, Рава и Рами бар Хама, стояли перед ней. Когда Рав Чизда спросил её, за кого из них она хочет выйти замуж, она ответила: «За обоих», а Рава добавил: «Я буду последним» (комментаторы сообщают нам, что она действительно вышла замуж за Рами первым, а за Раву — вторым). У них родилось пять сыновей, старший из которых, Иосиф, умер при жизни своих родителей. Рава учился в Талмудской академии в Пумбедите, ныне Фаллудже, Ирак. Учителями Равы были раввины Иосиф бар Хия, Рабба и, главным образом, раввин Нахман, который жил в Махозе. Его главным спутником по учебе был Абайе, который был примерно того же возраста, и оба они развили диалектический метод, который Иуда бар Иезекииль и их учитель Рабба установили в своих обсуждениях традиции; их дебаты стали известны как Хавайот де Абайе ве-Рава. Рава пользовался особой защитой матери Шапура II, десятого сасанидского императора, согласно Таанит 24b, которая называет её «Ифра Хормиз» (אִיפְרָא הוֹרְמִיז). По этой причине, а также ввиду больших сумм, которые он тайно жертвовал двору, упомянутых в Хагиге 5b, ему удалось смягчить жестокое притеснение евреев Шапуром в Вавилонии. Когда после смерти Рав Йосефа Абайе был избран главой Академии Пумбедиты (Хораёт 14a), Рава основал свою собственную школу в Махозе. Многие ученики, предпочитая лекции Равы лекциям Абайе, последовали за Равой в Махозу. После смерти Абайе Рава был избран главой школы, и академия была перенесена из Пумбедиты в Махозу, которая, при жизни Равы, была единственным центром еврейского обучения в Вавилонии. Согласно Шерире Гаону, Рава умер в 352 году н.э. В некоторых текстах Талмуда говорится, что он умер в возрасте 40 лет, будучи одним из потомков Илия, которые были прокляты преждевременной смертью; но, скорее всего, правильная версия текста относится к Раббе, а не к Раве.

He was born about 280 CE in Mahoza (a suburb of Ctesiphon, the capital of Persia), where his father was a wealthy and distinguished scholar. In his youth Rava went to Sura, where he attended the lectures of Rav Chisda and associated with Rami bar Hama. About ten years after Rami's death Rava married his widow, the daughter of Rav Chisda. It is said that earlier Rav Chisda's daughter sat in her father's classroom, while his students, Rava and Rami bar Hama, stand before them. When Rav Chisda asked her which of the two she wants to marry, she replied "both of them," and Rava added, "I'll be the last one" (commentators let us know that she indeed married Rami first and Rava second). They had five sons, the eldest of whom, Yoseph, died during his parents' lifetime. Rava studied at the Talmudic Academy of Pumbedita, now Falluja, Iraq. Rava's teachers were Rav Yosef bar Hiyya, Rabbah, and, chiefly, Rav Nachman, who lived in Mahoza. His chief study companion was Abaye, who was about the same age, and both of them developed the dialectic method which Judah bar Ezekiel and their teacher Rabbah had established in their discussions of tradition; their debates became known as the Havayot de Abaye ve Rava. Rava enjoyed the special protection of the mother of Shapur II, the tenth Sasanian emperor according to Ta'anit 24b, who calls her "Ifra Hormiz" ( אִיפְרָא הוֹרְמִיז). For this reason, and in consideration of the large sums which he secretly contributed to the court noted in Hagiga 5b, he succeeded in making less severe Shapur's oppressions of the Jews in Babylonia. When, after the death of Rav Yosef, Abaye was chosen head of the Academy of Pumbedita (Horayot 14a), Rava founded a school of his own in Mahoza. Many pupils, preferring Rava's lectures to Abaye's lectures, followed Rava to Mahoza. After Abaye's death Rava was elected head of the school, and the academy was transferred from Pumbedita to Mahoza, which, during the lifetime of Rava, was the only seat of Jewish learning in Babylonia. According to Sherira Gaon, Rava died in 352 CE. Some texts of the Talmud say that he died at age 40, being one of the descendants of Eli who were cursed with early death; but in all likelihood the correct version of the text refers to Rabbah not Rava.

Халача

Дебаты между Равой и Абае считаются классическими примерами талмудической диалектической логики. Из сотен их зафиксированных споров, закон определяется согласно мнению Равы во всех случаях, кроме шести. Его методология оказала значительное влияние не только на его учеников, но и на стаммаим. Рава считался более авторитетным, чем Абайе, и в случаях разногласий между ними обычно придерживались мнения Равы; лишь в шести случаях предпочтение было отдано решению Абайе. Рава "соединял практическое понимание повседневной жизни" со своими учениями, в то время как учения Абайе основывались исключительно на "последовательной и систематической логике халахической интерпретации"; таким образом, халаха определялась в соответствии с Равой почти во всех случаях. Рава занимал видное место среди передатчиков халахи и установил множество новых решений и постановлений, особенно в области ритуального права. Он стремился распространять знания о халахе посредством лекций, открытых для публики, и многие из его халахических решений прямо указывают, что они были вынесены на основе этих дискуссий. Он был мастером халахической экзегезы, часто прибегая к ней, чтобы продемонстрировать библейское обоснование правовых норм. Он принял определенные герменевтические принципы, которые были частично модификацией более ранних правил, а частично – его собственными разработками. Рава, очевидно, должен был отвечать на глубоко укоренившийся скептицизм по отношению к раввинской власти и защищать подлинность раввинской устной традиции. Скептицизм еврейской общины Махозан был отчасти вызван принятием маникейской полемики против зороастризма и ее акцентом на устной передаче, а также серьезной обеспокоенностью проблемой теодицеи, усиленной знакомством с зороастрийской теологией. Творчество Равы подпитывалось его космополитической городской средой. Например, он постановил, что человек, регулярно употреблявший определенные некошерные продукты из-за их вкуса, все же заслуживает доверия в качестве свидетеля по гражданским делам. Он также предположил, что найденная вещь принадлежит нашедшему ее, даже до того, как владелец осознает потерю, поскольку это предотвращает обращение потерявшего к городским судам для возврата имущества и устраняет период неопределенности владения. Это также привело к юридической концепции, согласно которой "будущий [психологический] отказ [от владения] при отсутствии [знания о потере] [тем не менее ретроспективно считается] отказом". В конечном итоге, взгляды Равы были определяющими в формировании подхода Бавли к проблеме теодицеи, юридического мидраша и концептуализации, которые резко контрастируют с подходом "Ерушальми".

The debates between Rava and Abaye are considered classic examples of Talmudic dialectical logic. Of their hundreds of recorded disputes, the law is decided according to the opinion of Rava in all but six cases. His methodology greatly influenced not only his students, but the stammaim, as well. Rava was regarded as a greater authority than Abaye, and in cases where there was a difference of opinion between them Rava was generally followed; there are only six instances in which Abaye's decision was preferred. Rava "would join the practical awareness of daily existence" to his teachings, while Abaye's teachings relied only on "the consistent and systematic logic of halakhic interpretation"; thus halakha was decided like Rava in nearly all cases. Rava occupied a prominent position among the transmitters of halakhah, and established many new decisions and rulings, especially in ceremonial law. He strove to spread the knowledge of halakhah by discoursing upon it in lectures, to which the public were admitted, and many of his halakhic decisions expressly state that they were taken from such discourses. He was a master of halakhic exegesis, not infrequently resorting to it to demonstrate the Biblical authority underlying legal regulations. He adopted certain hermeneutic principles which were partly modifications of older rules and partly his own. Rava apparently had to reply to a deep seated skepticism toward rabbinic authority and to defend the authenticity of the rabbinic oral tradition. The skepticism of Mahozan Jewry was fueled in part by the acceptance of the Manichaean polemic against Zoroastrianism and its insistence on oral transmission, and by a strong concern with the problem of theodicy, encouraged by a familiarity with Zoroastrian theology. Rava's creativity was fueled by his cosmopolitan urban environment. For instance, he ruled that one who habitually ate certain non kosher foods because he liked the taste was nevertheless trustworthy as a witness in cases involving civil matters. So too did he suggest that a lost object belongs to the person who discovers it even before the loser is aware of his loss, because it prevented the loser from resorting to urban courts to try to get his property back and eliminated the period of uncertainty of possession. It also led to the legal concept that 'future [psychological] abandonment [of possession] when unaware [of the loss] is [nevertheless retrospectively accounted] as abandonment'. Ultimately, Rava's views were decisive in shaping the Bavli's approach to the problem of theodicy, legal midrash, and conceptualization, all of which stand in stark contrast to the Yerushalmi."

Аггада

Рава был столь же авторитетен в аггаде, как и в галахе. Помимо лекций для своих учеников, он регулярно произносил публичные выступления, большинство из которых носили аггадический характер, и многие из его аггадических толкований, как сообщается, были представлены публично. Еще больше толкований, хотя и не указаны как произнесенные публично, по форме не отличаются от других и, по-видимому, были представлены перед широкой аудиторией. Большинство этих изложений, которые часто содержат популярные изречения и пословицы, относятся к первым книгам Кетувим — Псалмам, Притчам, Книге Иова, Песни песней и Екклесиасту. Бахер справедливо заключает, что аггадические лекции Равы произносились в связи с субботним послеполуденным богослужением, во время которого, по обычаю, принятому в Нехардее, а позднее, вероятно, и в Махозе, читали параши из Кетувимов. Таким образом, Рава присоединял свои аггадические выступления к прочитанному библейскому отрывку. Изучение Торы — частая тема в аггаде Равы. На суде после смерти каждого человека спросят, посвящал ли он определенное время учебе и усердно ли стремился к познанию Закона, пытаясь вывести смысл одного отрывка из другого. По его мнению, Тора — это лекарство, дарующее жизнь тем, кто посвящает себя ей с праведными намерениями, но смертельный яд для тех, кто не использует ее должным образом. «Истинный ученик мудрости должен быть честен, и его внутренний мир должен соответствовать внешнему». Также он рассуждал о правильных методах обучения и правилах, применимых к наставлению молодежи. Кроме того, в аггаде Равы часто обсуждаются персонажи библейской истории.

Мистицизм

Рава был тайно посвящён, вероятно, его учителем Равом Йосефом, в аггадический эзотеризм; многие из его учений пронизаны мистицизмом. Рассказывают, что однажды он создал голема и отправил его Раву Зейре. Однажды он намеревался прочитать лекцию в академии о Тетраграмматоне, но старик остановил его, напомнив, что эти знания должны оставаться в секрете.

Цитаты

Наградой за [изучение] традиции является ее логика [а не практические следствия]. Либо товарищество, либо смерть. (Популярная пословица)

Когда я еще не был сотворен, я не был достоин. Но теперь, когда я сотворен, словно не был сотворен вовсе. Я – прах при жизни, тем более – после смерти! Свеча, зажженная для одного, – свеча для ста.