Сексуальность в Древнем Риме: нормы, поведение и представления

Секс в Древнем Риме: нравы, поведение, искусство и законы. Развенчиваем миф о вседозволенности, роль pudor и цензуры в регулировании сексуальности.

80 мин чтения

100%

Источник: Sexuality in ancient Rome — Wikipedia

Сравнивайте с английским: нажмите на абзац — оригинал откроется в окне. Кнопка EN под абзацем показывает его прямо в тексте.

Содержание

Введение

Отношения и поведение в отношении секса в Древнем Риме

Сексуальные установки и поведение в Древнем Риме отражены в искусстве, литературе и надписях, и в меньшей степени в археологических находках, таких как эротические артефакты и архитектура. Иногда предполагается, что "неограниченная сексуальная свобода" была характерна для древнего Рима, однако сексуальность не была исключена из сферы забот *mos maiorum* – традиционных социальных норм, влиявших на общественную, частную и военную жизнь. *Pudor* – "стыд, скромность" – был регулирующим фактором поведения, как и юридические ограничения на определенные сексуальные проступки как в республиканский, так и в имперский периоды. Цензоры – государственные чиновники, определявшие социальный ранг граждан – имели право исключать лиц из сенаторского или всаднического сословия за сексуальные проступки и иногда это делали. В середине XX века теоретик сексуальности Мишель Фуко рассматривал секс во всем греко-римском мире как регулируемый сдержанностью и искусством управления сексуальным наслаждением. Римское общество было патриархальным (см. *paterfamilias*), и мужская сила основывалась на способности управлять собой и другими людьми низшего статуса, не только в войне и политике, но и в сексуальных отношениях. *Virtus* – "доблесть" – являлась активным мужским идеалом самодисциплины, связанным с латинским словом *vir*, означающим "мужчина". Соответствующим идеалом для женщины была *pudicitia*, часто переводимая как целомудрие или скромность, но это было более позитивное и даже соревновательное личное качество, демонстрировавшее как ее привлекательность, так и самообладание. От римских женщин высших сословий ожидалось хорошее образование, сильный характер и активное участие в поддержании статуса своей семьи в обществе. За редчайшими исключениями, сохранившаяся латинская литература передает голоса образованных римлян-мужчин о сексуальности. Визуальное искусство создавалось людьми с более низким социальным статусом и более широким этническим разнообразием, но соответствовало вкусам и склонностям тех, кто был достаточно богат, чтобы позволить себе его, включая, в имперскую эпоху, бывших рабов. Некоторые сексуальные установки и поведение в древнеримской культуре значительно отличаются от тех, что сложились в более поздних западных обществах. Римская религия поощряла сексуальность как аспект процветания государства, и люди могли обращаться к частной религиозной практике или "магии" для улучшения своей эротической жизни или репродуктивного здоровья. Проституция была законной, публичной и широко распространенной. "Порнографические" картины входили в коллекции искусства уважаемых домов высшего класса. Считалось естественным и обычным, что мужчины испытывают сексуальное влечение к подросткам обоих полов, и даже педерастия допускалась, если младший партнер не был рожденным свободным римлянином. Понятия "гомосексуальность" и "гетеросексуальность" не составляли основную дихотомию римского мышления о сексуальности, и латинских слов для этих понятий не существует. Никакой моральной критики не подвергался мужчина, который получал удовольствие от сексуальных актов с женщинами или лицами низшего статуса, пока его поведение не проявляло слабости или излишеств и не ущемляло прав и привилегий его соратников-мужчин. Хотя воспринимаемая женственность осуждалась, особенно в политической риторике, умеренный секс с мужчинами-проститутками или рабами не считался предосудительным или подрывающим мужскую силу, если мужчина-гражданин играл активную, а не пассивную роль. Однако гиперсексуальность осуждалась как морально, так и медицински как у мужчин, так и у женщин. Женщины были связаны более строгим моральным кодексом, а однополые отношения между женщинами плохо задокументированы, но сексуальность женщин по-разному восхваляется или порицается в латинской литературе. В целом, у римлян были более гибкие гендерные границы, чем у древних греков. Парадигма конца XX века анализировала римскую сексуальность в связи с бинарной моделью "проникающий – проникаемый". Однако эта модель имеет ограничения, особенно в отношении проявлений сексуальности среди отдельных римлян. Даже уместность слова "сексуальность" по отношению к древнеримской культуре оспаривается; но в отсутствие какого-либо другого обозначения для "культурной интерпретации эротического опыта" этот термин продолжает использоваться.

Sexual attitudes and behaviors in ancient Rome are indicated by art, literature, and inscriptions, and to a lesser extent by archaeological remains such as erotic artifacts and architecture. It has sometimes been assumed that "unlimited sexual license" was characteristic of ancient Rome, but sexuality was not excluded as a concern of the mos maiorum, the traditional social norms that affected public, private, and military life. Pudor, "shame, modesty", was a regulating factor in behavior, as were legal strictures on certain sexual transgressions in both the Republican and Imperial periods. The censors—public officials who determined the social rank of individuals—had the power to remove citizens from the senatorial or equestrian order for sexual misconduct, and on occasion did so. The mid 20th century sexuality theorist Michel Foucault regarded sex throughout the Greco Roman world as governed by restraint and the art of managing sexual pleasure. Roman society was patriarchal (see paterfamilias), and masculinity was premised on a capacity for governing oneself and others of lower status, not only in war and politics, but also in sexual relations. Virtus, "virtue", was an active masculine ideal of self discipline, related to the Latin word for "man", vir. The corresponding ideal for a woman was pudicitia, often translated as chastity or modesty, but it was a more positive and even competitive personal quality that displayed both her attractiveness and self control. Roman women of the upper classes were expected to be well educated, strong of character, and active in maintaining their family's standing in society. With extremely few exceptions, surviving Latin literature preserves the voices of educated male Romans on sexuality. Visual art was created by those of lower social status and of a greater range of ethnicity, but was tailored to the taste and inclinations of those wealthy enough to afford it, including, in the Imperial era, former slaves. Some sexual attitudes and behaviors in ancient Roman culture differ markedly from those in later Western societies. Roman religion promoted sexuality as an aspect of prosperity for the state, and individuals might turn to private religious practice or "magic" for improving their erotic lives or reproductive health. Prostitution was legal, public, and widespread. "Pornographic" paintings were featured among the art collections in respectable upperclass households. It was considered natural and unremarkable for men to be sexually attracted to teen aged youths of both sexes, and even pederasty was condoned as long as the younger male partner was not a freeborn Roman. "Homosexual" and "heterosexual" did not form the primary dichotomy of Roman thinking about sexuality, and no Latin words for these concepts exist. No moral censure was directed at the man who enjoyed sex acts with either women or males of inferior status, as long as his behaviors revealed no weaknesses or excesses, nor infringed on the rights and prerogatives of his masculine peers. While perceived effeminacy was denounced, especially in political rhetoric, sex in moderation with male prostitutes or slaves was not regarded as improper or vitiating to masculinity, if the male citizen took the active and not the receptive role. Hypersexuality, however, was condemned morally and medically in both men and women. Women were held to a stricter moral code, and same sex relations between women are poorly documented, but the sexuality of women is variously celebrated or reviled throughout Latin literature. In general the Romans had more fluid gender boundaries than the ancient Greeks. A late 20th century paradigm analyzed Roman sexuality in relation to a "penetrator–penetrated" binary model. This model, however, has limitations, especially in regard to expressions of sexuality among individual Romans. Even the relevance of the word "sexuality" to ancient Roman culture has been disputed; but in the absence of any other label for "the cultural interpretation of erotic experience", the term continues to be used.

Секс, религия и государство

Как и другие аспекты римской жизни, сексуальность поддерживалась и регулировалась религиозными традициями, как общественным культом государства, так и частными религиозными практиками и магией. Сексуальность была важной категорией римской религиозной мысли. В римском понимании божества существенным было дополнение мужского и женского начал. Dii Consentes представляли собой совет божеств, состоящий из пар мужского и женского пола, в некоторой степени являясь римским эквивалентом Двенадцати Олимпийцев греков. По крайней мере, два государственных священства занимались совместно супружеской парой. Весталки, единственное государственное священство, предназначенное для женщин, давали обет целомудрия, который даровал им относительную независимость от мужского контроля; среди религиозных предметов, находящихся под их охраной, был священный фаллос: "Огонь Весты вызывал представление о сексуальной чистоте женщины" и "символизировал репродуктивную силу мужчины". От мужчин, служивших в различных коллегиях жрецов, ожидалось, что они будут жениться и иметь детей. Цицерон считал, что стремление (libido) к продолжению рода было "зародышем республики", поскольку оно являлось причиной первой формы социального института – брака. Брак приводил к рождению детей, а затем и к созданию "дома" (domus) для семейного единства, который был основой городской жизни. Многие римские религиозные праздники содержали элементы сексуальности. Февральские Луперкалии, отмечавшиеся до V века нашей эры, включали архаичный обряд плодородия. На Флоралиях устраивались танцы обнаженных. На некоторых религиозных праздниках в апреле участвовали проститутки или им оказывалось официальное признание. Купидон вдохновлял желания; импортированный бог Приап представлял грубую или юмористическую похоть; Мутунус Тутунус способствовал супружеской близости. Бог Либер (понимаемый как "Свободный") покровительствовал физиологическим реакциям во время полового акта. Когда юноша надевал тогу вирилис, "тогу мужества", Либер становился его покровителем; по словам любовных поэтов, он оставлял позади невинную скромность (pudor) детства и обретал сексуальную свободу (libertas), чтобы начать свой путь любви. Множество божеств покровительствовали всем аспектам половых отношений, зачатия и родов. Связь между человеческим размножением, общим процветанием и благополучием государства воплощена в римском культе Венеры, которая отличается от своей греческой сестры Афродиты своей ролью матери римского народа через своего полубожественного сына Энея. Во время гражданских войн 80-х годов до н.э. Сулла, готовившийся вторгнуться в свою страну с легионами под своим командованием, выпустил монету с изображением Венеры в короне, как своей личной покровительницы, и Купидона, держащего пальмовую ветвь победы; на оборотной стороне военные трофеи обрамляли символы авгуров, государственных жрецов, толковавших волю богов. Иконография связывает божества любви и желания с военным успехом и религиозной властью; Сулла принял титул Епафродита, "любимца Афродиты", прежде чем стать диктатором. Фасцинум, фаллический амулет, был повсеместным в римской культуре, встречаясь на всем – от украшений до колокольчиков, ветряных колокольчиков и ламп, а также в качестве амулета для защиты детей и победоносных полководцев. Классические мифы часто затрагивают сексуальные темы, такие как гендерная идентичность, прелюбодеяние, кровосмешение и изнасилование. Римское искусство и литература продолжили эллинистическую традицию изображения мифологических фигур в сексуальных сценах, как человечески эротических и порой юмористических, часто оторванных от религиозного контекста.

Like other aspects of Roman life, sexuality was supported and regulated by religious traditions, both the public cult of the state and private religious practices and magic. Sexuality was an important category of Roman religious thought. The complement of male and female was vital to the Roman concept of deity. The Dii Consentes were a council of deities in male–female pairs, to some extent Rome's equivalent to the Twelve Olympians of the Greeks. At least two state priesthoods were held jointly by a married couple. The Vestal Virgins, the one state priesthood reserved for women, took a vow of chastity that granted them relative independence from male control; among the religious objects in their keeping was a sacred phallus: "Vesta's fire evoked the idea of sexual purity in the female" and "represented the procreative power of the male". The men who served in the various colleges of priests were expected to marry and have families. Cicero held that the desire (libido) to procreate was "the seedbed of the republic", as it was the cause for the first form of social institution, marriage. Marriage produced children and in turn a "house" (domus) for family unity that was the building block of urban life. Many Roman religious festivals had an element of sexuality. The February Lupercalia, celebrated as late as the 5th century of the Christian era, included an archaic fertility rite. The Floralia featured nude dancing. At certain religious festivals throughout April, prostitutes participated or were officially recognized. Cupid inspired desire; the imported god Priapus represented gross or humorous lust; Mutunus Tutunus promoted marital sex. The god Liber (understood as the "Free One") oversaw physiological responses during sexual intercourse. When a male assumed the toga virilis, "toga of manhood," Liber became his patron; according to the love poets, he left behind the innocent modesty (pudor) of childhood and acquired the sexual freedom (libertas) to begin his course of love. A host of deities oversaw every aspect of intercourse, conception, and childbirth. The connections among human reproduction, general prosperity, and the wellbeing of the state are embodied by the Roman cult of Venus, who differs from her Greek counterpart Aphrodite in her role as a mother of the Roman people through her half mortal son Aeneas. During the civil wars of the 80s BC, Sulla, about to invade his own country with the legions under his command, issued a coin depicting a crowned Venus as his personal patron deity, with Cupid holding a palm branch of victory; on the reverse military trophies flank symbols of the augurs, the state priests who read the will of the gods. The iconography links deities of love and desire with military success and religious authority; Sulla adopted the title Epaphroditus, "Aphrodite's own", before he became a dictator. The fascinum, a phallic charm, was ubiquitous in Roman culture, appearing on everything from jewelry to bells and wind chimes to lamps, including as an amulet to protect children and triumphing generals. Classical myths often deal with sexual themes such as gender identity, adultery, incest, and rape. Roman art and literature continued the Hellenistic treatment of mythological figures having sex as humanly erotic and at times humorous, often removed from the religious dimension.

Каститас

Латинское слово castitas, от которого происходит английское слово "chastity", – абстрактное существительное, обозначающее «моральную и физическую чистоту, обычно в конкретном религиозном контексте», иногда, но не всегда, относящееся к сексуальной целомудренности. Связанное с ним прилагательное castus (женский род casta, средний род castum), «чистый», может использоваться по отношению к местам и предметам, как и к людям; прилагательное pudicus («целомудренный, скромный») более конкретно описывает человека, ведущего целомудренную жизнь. Богиня Веста была главным божеством римского пантеона, связанным с castitas, и сама была девой-богиней; её жрицы, весталки, были девственницами, давшими обет безбрачия.

Инцест

Инцест (то, что "не castum") – это деяние, нарушающее религиозную чистоту. Нарушение обета целомудрия весталкой являлось инцестом – юридическим обвинением, предъявляемым как ей, так и мужчине, осквернившему её посредством сексуальных отношений, будь то по обоюдному согласию или силой. Утрата весталкой каститаса разрывала договор Рима с богами (pax deorum) и обычно сопровождалась наблюдением зловещих предзнаменований (prodigia). Судебные преследования за инцест с участием весталки часто совпадали с периодами политической нестабильности, и некоторые обвинения в инцесте представляются политически мотивированными; например, Марк Красс был оправдан по обвинению в инцесте с весталкой, носившей его фамилию, а в 113 г. до н.э. состоялся суд над тремя вестальскими девственницами и сетью представителей римской элиты. Хотя английское слово "incest" происходит от латинского, инцестуозные отношения – это лишь одна из форм римского инцеста.

Сюпрум

В латинском юридическом и моральном дискурсе, *stuprum* – это незаконные половые сношения, которые можно перевести как «преступное развращение» или «половое преступление». *Stuprum* охватывает различные сексуальные преступления, включая инцест, изнасилование («незаконный половой акт, совершённый с применением силы») и прелюбодеяние. В раннем Риме *stuprum* был позорным поступком в целом, или любым публичным бесчестием, включая, но не ограничиваясь незаконными половыми сношениями. К времени комического драматурга Плавта (ок. 254–184 до н.э.) оно приобрело более узкое сексуальное значение. *Stuprum* мог совершаться только между гражданами; защита от сексуальных злоупотреблений была одним из законных прав, отличавших гражданина от негражданина. Мифологическое изнасилование сабинских женщин является формой похищения невесты, в которой сексуальное насилие является второстепенным вопросом. «Похищение» незамужней девушки из дома её отца порой могло быть бегством пары без разрешения отца на брак. Изнасилование в современном понимании чаще выражалось как *stuprum*, совершённый с применением насилия или принуждения (*cum vi* или *per vim*). По мере кодификации законов, касающихся насилия, к концу Республики, *raptus ad stuprum* – «похищение с целью совершения полового преступления» – возникло как юридическое разграничение. (Подробнее об изнасиловании см. разделы «Изнасилование мужчин» и «Изнасилование и закон» ниже.)

Лечение и магия

Божественную помощь можно было бы искать в частных религиозных ритуалах, а также в медицинских методах лечения, чтобы усилить или остановить фертильность, или чтобы вылечить болезни репродуктивных органов. В лечебных святилищах были найдены приношения в виде груди и пениса (vota; сравни ex voto). Частный ритуал при некоторых обстоятельствах мог рассматриваться как "магия", нечеткая категория в древности. Аматириум (греч. philtron) был любовным чарами или зельем; связывающие заклинания (defixiones) должны были "установить" сексуальную привязанность человека. В греческих магических папирусах, собрании синкретических магических текстов, содержится много любовнических заклинаний, которые указывают на то, что "в римский период был очень оживленный рынок в эротической магии", обслуживаемый независимыми священниками, которые иногда утверждали, что получают свой авторитет от египетской религиозной традиции. Канидия, ведьма, описанная Горацием, использует женское изображение, чтобы заставить мужчину доминировать над меньшей куклой. Афродизиаки, анафродизиаки, контрацептивы и абортирующие средства сохраняются как в медицинских пособиях, так и в магических текстах; зелья могут быть трудно отличить от фармакологии. В своей книге 33 De medicamentis Марцелл Бордо, современник Аусониуса, собрал более 70 методов лечения, связанных с половым актом, - для вырастаний и поражений яичек и пениса, невысоких яичек, эректильной дисфункции, гидроцеле, "создания евнуха без операции", обеспечения верности женщины и принуждения или уменьшения желания мужчины, некоторые из которых включают ритуальные процедуры: Если у вас была женщина, и вы не хотите, чтобы другой мужчина когда-либо вошел в нее, сделайте следующее: отрежьте хвост живой зеленой ящерицы левой рукой и отпустите его, пока он еще жив. Держите хвост зажатым в ладони той же руки, пока он не умрет, и прикасайтесь к женщине и ее интимным органам, когда вы имеете с ней половые сношения. Есть трава, называемая нимфеей на греческом языке, "клуб Геркулеса" на латыни и бадит на галльском языке. Его корень, измельченный до массы и выпитый в уксусе в течение десяти дней подряд, превращает мальчика в евнуха. Если семенные вены незрелого мальчика увеличиваются (варикоцеле), расщепите молодое вишневое дерево по середине до корней, оставляя его стоящим, таким образом, чтобы мальчик мог пройти через щель. Затем снова соедините саженцы и запечатайте их коровьим навозом и другими покрытиями, чтобы части, которые были разорваны, могли легче смешиваться внутри себя. Скорость, с которой саженец растет вместе и его рубцы формируются, будет определять, как быстро опухшие вены мальчика вернутся к здоровью. Марцелл также записывает, какие травы можно использовать для вызывания менструации или для очищения матки после родов или аборта; эти травы включают потенциальные абортирующие средства и, возможно, использовались в качестве таковых. Другие источники советуют такие средства, как покрытие пениса смесью меда и перца, чтобы получить эрекцию, или кипячение гениталий осла в масле в качестве мази.

Divine aid might be sought in private religious rituals along with medical treatments to enhance or block fertility, or to cure diseases of the reproductive organs. Votive offerings (vota; compare ex voto) in the form of breasts and penises have been found at healing sanctuaries. A private ritual under some circumstances might be considered "magic", an indistinct category in antiquity. An amatorium (Greek philtron) was a love charm or potion; binding spells (defixiones) were supposed to "fix" a person's sexual affection. The Greek Magical Papyri, a collection of syncretic magic texts, contain many love spells that indicate "there was a very lively market in erotic magic in the Roman period", catered by freelance priests who at times claimed to derive their authority from the Egyptian religious tradition. Canidia, a witch described by Horace, performs a spell using a female effigy to dominate a smaller male doll. Aphrodisiacs, anaphrodisiacs, contraceptives, and abortifacients are preserved by both medical handbooks and magic texts; potions can be difficult to distinguish from pharmacology. In his Book 33 De medicamentis, Marcellus of Bordeaux, a contemporary of Ausonius, collected more than 70 sexually related treatments—for growths and lesions on the testicles and penis, undescended testicles, erectile dysfunction, hydrocele, "creating a eunuch without surgery", ensuring a woman's fidelity, and compelling or diminishing a man's desire—some of which involve ritual procedures:

If you’ve had a woman, and you don't want another man ever to get inside her, do this: Cut off the tail of a live green lizard with your left hand and release it while it’s still alive. Keep the tail closed up in the palm of the same hand until it dies and touch the woman and her private parts when you have intercourse with her. There is an herb called nymphaea in Greek, 'Hercules’ club' in Latin, and baditis in Gaulish. Its root, pounded to a paste and drunk in vinegar for ten consecutive days, turns a boy into a eunuch. If the spermatic veins of an immature boy should become enlarged (varicocele), split a young cherry tree down the middle to its roots while leaving it standing, in such a way that the boy can be passed through the cleft. Then join the sapling together again and seal it with cow manure and other dressings, so that the parts that were split may intermingle within themselves more easily. The speed with which the sapling grows together and its scar forms will determine how quickly the swollen veins of the boy will return to health. Marcellus also records which herbs could be used to induce menstruation, or to purge the womb after childbirth or abortion; these herbs include potential abortifacients and may have been used as such. Other sources advise remedies such as coating the penis with a mixture of honey and pepper to get an erection, or boiling an ass' genitals in oil as an ointment.

Теории сексуальности

Древние теории сексуальности создавались и для образованной элиты. Степень влияния этих теорий на реальное поведение остаётся предметом споров даже среди тех, кто внимательно изучал философские и медицинские тексты, в которых они излагались. Хотя этот элитный дискурс часто сознательно критиковал распространённые или типичные модели поведения, нельзя предполагать, что он полностью исключал ценности, широко разделяемые в обществе.

Эпикурейская сексуальность

Четвертая книга «De rerum natura» Лукреция содержит один из наиболее развернутых отрывков о человеческой сексуальности в латинской литературе. Йейтс, описывая перевод Драйдена, назвал его «величайшим из когда-либо написанных описаний полового акта». Лукреций был современником Катулла и Цицерона в середине I века до н.э. Его дидактическая поэма «De rerum natura» представляет собой изложение философии Эпикура в рамках эннианской эпической традиции латинской поэзии. Эпикурейство – это одновременно материализм и гедонизм. Высшее благо – это наслаждение, определяемое как отсутствие физической боли и душевного страдания. Эпикуреец стремится удовлетворить свои желания с наименьшими затратами страсти и усилий. Желания делятся на естественные и необходимые, такие как голод и жажда; естественные, но не необходимые, такие как половое влечение; и те, которые не являются ни естественными, ни необходимыми, включая стремление господствовать над другими и прославлять себя. В этом контексте Лукреций представляет свой анализ любви и сексуального желания, который противопоставляется эротическому духу Катулла и оказал влияние на любовных поэтов эпохи Августа. Лукреций рассматривает мужское желание, женское сексуальное наслаждение, наследственность и бесплодие как аспекты сексуальной физиологии. С точки зрения эпикурейцев, сексуальность возникает из безличных физических причин, без какого-либо божественного или сверхъестественного вмешательства. Начало половой зрелости порождает сперму, а поллюции происходят по мере развития полового инстинкта. Чувственное восприятие, в особенности вид красивого тела, вызывает движение спермы в половые органы и к объекту желания. Наполнение половых органов создает позыв к эякуляции, сопровождаемый предвкушением удовольствия. Реакция тела на физическую привлекательность автоматична, и ни характер желаемого человека, ни собственный выбор не играют роли. Сочетая научную отстраненность и иронический юмор, Лукреций рассматривает человеческое сексуальное влечение как *muta cupido* – «немое желание», сравнивая физиологическую реакцию эякуляции с кровью, бьющей из раны. Любовь (*amor*) – это лишь сложная культурная условность, скрывающая физиологическое состояние; любовь искажает сексуальное наслаждение, подобно тому, как жизнь искажена страхом смерти. Лукреций пишет в основном для мужской аудитории и исходит из того, что любовь – это мужская страсть, направленная либо на юношей, либо на женщин. Мужское желание рассматривается как патологическое, разочаровывающее и насильственное. Таким образом, Лукреций выражает эпикурейскую двойственность в отношении сексуальности, которая угрожает душевному спокойствию возбуждением, если желание превращается в форму рабства и мучений, однако его взгляд на женскую сексуальность менее негативен. Сравнение с животными в период течки не является оскорблением, хотя в произведении присутствуют отдельные следы общепринятой мизогинии, а призвано показать, что желание естественно и не должно переживаться как пытка. Передача полового «семени» (*semina*) соответствует физике Эпикура и основной теме произведения: невидимые *semina rerum* – «семена вещей» – постоянно растворяются и рекомбинируются в универсальном потоке. Таким образом, лексика биологического размножения лежит в основе представления Лукреция о том, как материя формируется из атомов. Цель Лукреция – развеять невежество и дать знания, необходимые для рационального управления своей сексуальной жизнью. Он различает удовольствие и зачатие как цели полового акта; оба законны, но требуют разных подходов. В качестве суррогата следует использовать «уличную Венеру» – обычную проститутку. Секс без страстной привязанности приносит высшую форму удовольствия, свободную от неуверенности, безумия и душевного расстройства. Лукреций называет эту форму сексуального наслаждения *Venus*, в отличие от *amor* – страстной любви. Лучший секс – это секс счастливых животных или богов. Лукреций сочетает эпикурейскую настороженность в отношении секса как угрозы душевному спокойствию с римской культурной ценностью, которую придавали сексуальности как аспекту брака и семейной жизни, представляя эпикурейца в спокойном и дружеском браке с хорошей, но непривлекательной женщиной, поскольку красота является тревожным стимулом к чрезмерному желанию. Лукреций выступает против римской тенденции к демонстративному показу секса, как, например, в эротическом искусстве, и отвергает агрессивную, «приапическую» модель сексуальности, вызванную визуальным стимулом.

The fourth book of Lucretius' De rerum natura provides one of the most extended passages on human sexuality in Latin literature. Yeats, describing the translation by Dryden, called it "the finest description of sexual intercourse ever written." Lucretius was the contemporary of Catullus and Cicero in the mid 1st century BC. His didactic poem De rerum natura is a presentation of Epicurean philosophy within the Ennian epic tradition of Latin poetry. Epicureanism is both materialist and hedonic. The highest good is pleasure, defined as the absence of physical pain and emotional distress. The Epicurean seeks to gratify his desires with the least expenditure of passion and effort. Desires are ranked as those that are both natural and necessary, such as hunger and thirst; those that are natural but unnecessary, such as sex; and those that are neither natural nor necessary, including the desire to rule over others and glorify oneself. It is within this context that Lucretius presents his analysis of love and sexual desire, which counters the erotic ethos of Catullus and influenced the love poets of the Augustan period. Lucretius treats male desire, female sexual pleasure, heredity, and infertility as aspects of sexual physiology. In the Epicurean view, sexuality arises from impersonal physical causes without divine or supernatural influence. The onset of physical maturity generates semen, and wet dreams occur as the sexual instinct develops. Sense perception, specifically the sight of a beautiful body, provokes the movement of semen into the genitals and toward the object of desire. The engorgement of the genitals creates an urge to ejaculate, coupled with the anticipation of pleasure. The body's response to physical attractiveness is automatic, and neither the character of the person desired nor one's own choice is a factor. With a combination of scientific detachment and ironic humor, Lucretius treats the human sex drive as muta cupido, "dumb desire", comparing the physiological response of ejaculation to the blood spurting from a wound. Love (amor) is merely an elaborate cultural posturing that obscures a glandular condition; love taints sexual pleasure just as life is tainted by the fear of death. Lucretius is writing primarily for a male audience, and assumes that love is a male passion, directed at either boys or women. Male desire is viewed as pathological, frustrating, and violent. Lucretius thus expresses an Epicurean ambivalence toward sexuality, which threatens one's peace of mind with agitation if desire becomes a form of bondage and torment, but his view of female sexuality is less negative. The comparison with female animals in heat is meant not as an insult, though there are a few traces of conventional misogyny in the work, but to indicate that desire is natural and should not be experienced as torture. The transfer of genital "seed" (semina) is consonant with Epicurean physics and the theme of the work as a whole: the invisible semina rerum, "seeds of things," continually dissolve and recombine in universal flux. The vocabulary of biological procreation thus underlies Lucretius' presentation of how matter is formed from atoms. Lucretius' purpose is to correct ignorance and to give the knowledge necessary for managing one's sex life rationally. He distinguishes between pleasure and conception as goals of copulation; both are legitimate, but require different approaches. a "streetwalking Venus"—a common prostitute—should be used as a surrogate. Sex without passionate attachment produces a superior form of pleasure free of uncertainty, frenzy, and mental disturbance. Lucretius calls this form of sexual pleasure venus, in contrast to amor, passionate love. The best sex is that of happy animals, or of gods. Lucretius combines an Epicurean wariness of sex as a threat to peace of mind with the Roman cultural value placed on sexuality as an aspect of marriage and family life, pictured as an Epicurean man in a tranquil and friendly marriage with a good but homely woman, beauty being a disquieting prompt to excessive desire. Lucretius reacts against the Roman tendency to display sex ostentatiously, as in erotic art, and rejects the aggressive, "Priapic" model of sexuality spurred by visual stimulus.

Стоическая сексуальная мораль

В раннем стоицизме среди греков секс считался благом, если он доставлял удовольствие людям, придерживающимся принципов уважения и дружбы; в идеальном обществе секс должен был быть свободным, без брачных уз, рассматривавших партнера как собственность. Некоторые греческие стоики положительно относились к однополым отношениям между мужчиной и юношей (см. «Педерастия в Древней Греции»). Однако стоики римской имперской эпохи отошли от представления о людях как о «существах, склонных к сексуальности», и подчеркивали секс в браке. Хотя они не доверяли сильным страстям, включая сексуальное желание, сексуальная сила была необходима для продолжения рода. Римские стоики, такие как Сенека и Мусоний Руф, оба активные примерно через 100 лет после Лукреция, подчеркивали «половое единство» в противовес полярности полов. Хотя Мусоний преимущественно стоик, его философия также включает элементы платонизма и пифагореизма. Он отвергал аристотелевскую традицию, изображавшую половой диморфизм как выражение правильного отношения правящих (мужчин) и подчиненных (женщин), и различал мужчин и женщин как биологически неполноценных. Диморфизм, по мнению Мусония, существует лишь для создания различий, а различия, в свою очередь, порождают желание взаимодополняющих отношений, то есть пары, связанные на всю жизнь ради друг друга и своих детей. Мусоний и Сенека критиковали двойные стандарты, культурные и правовые, которые предоставляли римским мужчинам большую сексуальную свободу, чем женщинам. Мусоний утверждает, что общество оправдывает мужчин за обращение к проституткам и рабам для удовлетворения своих сексуальных потребностей, в то время как подобное поведение женщины не терпимо; поэтому, если мужчины претендуют на власть над женщинами, полагая, что обладают большим самоконтролем, они должны уметь управлять своим сексуальным влечением. Таким образом, аргумент не в том, что сексуальная свобода – это благо, а в том, что мужчины, как и женщины, должны проявлять сексуальное воздержание. Мужчина, посещающий проститутку, вредит себе, лишаясь самодисциплины; неуважение к жене и ее ожиданиям верности не является проблемой. Аналогично, мужчина не должен быть настолько потакающим своим желаниям, чтобы сексуально эксплуатировать рабыню; однако ее право не быть использованной не является мотивом для его сдержанности. Мусоний утверждал, что даже в браке секс должен быть выражением привязанности и для продолжения рода, а не для «чистого удовольствия». Мусоний осуждал однополые отношения, поскольку они лишены репродуктивной цели. Сенека и Эпиктет также считали, что продолжение рода отдавало предпочтение сексуальному союзу мужчины и женщины в браке. Хотя Сенека известен прежде всего как философ-стоик, он опирается на неопифагореизм в своих взглядах на сексуальную строгость. Неопифагореизм характеризовал сексуальность вне брака как расстроенную и нежелательную; безбрачие не было идеалом, но целомудрие в браке – да. По мнению Сенеки, сексуальное желание удовольствия (libido) – это «разрушительная сила (exitium), коварно укоренившаяся в теле»; нерегулируемая, она превращается в cupīditas, похоть. Единственным оправданием для секса является размножение в браке. Хотя другие стоики видят в красоте потенциальный этический стимул, способ привлечь и развить привязанность и дружбу в сексуальных отношениях, Сенека не доверяет любви к физической красоте, считая, что она разрушает разум до безумия. Мужчина не должен иметь сексуальных партнеров, кроме своей жены; мудрец (sapiens, греч. sophos) будет заниматься любовью со своей женой, проявляя благоразумие (iudicium), а не эмоции (affectus). Это гораздо более строгая точка зрения, чем у других стоиков, которые считают секс средством укрепления взаимной привязанности в браке. Это могло привести к прямому презрению к сексуальности: император и философ-стоик Марк Аврелий пишет: «Что касается полового акта, то это трение части кишок и, после своеобразных конвульсий, выделение некоторой слизи». Сенека «в подробностях» обличает распущенность некоего Гостия Квадры, который окружил себя эквивалентом кривых зеркал, чтобы наблюдать за сексуальными вечеринками под искаженными углами, и чтобы пенисы казались больше. Сексуальная строгость подвергла римских стоиков обвинениям в лицемерии: Ювенал высмеивает тех, кто притворяется грубым и мужественным стоиком, но тайно предается порокам. Обычно шутили, что стоики не только склонны к педерастии, но и предпочитают юношей с начинающей расти бородой, что противоречило римским сексуальным обычаям. Стоическая сексуальная этика основана на их физике и космологии. Писатель V века Макробий сохранил стоическую интерпретацию мифа о рождении Венеры в результате первозданного кастрации бога Неба (лат. Caelus). Макробий указывает, что миф можно понимать как аллегорию учения о семенном разуме. Элементы происходят из semina, «семян», порожденных небом; «любовь» объединяет элементы в акте творения, подобно сексуальному союзу мужчины и женщины. Цицерон предполагает, что в стоической аллегории лишение репродуктивных органов означает «то, что высшая небесная эфирная субстанция, огненное семя, порождающее все сущее, не нуждается в эквиваленте человеческих гениталий для продолжения своей созидательной работы».

In early Stoicism among the Greeks, sex was regarded as a good, if enjoyed between people who maintained the principles of respect and friendship; in the ideal society, sex should be enjoyed freely, without bonds of marriage that treated the partner as property. Some Greek Stoics privileged same sex relations between a man and a younger male partner (see "Pederasty in ancient Greece"). However, Stoics in the Roman Imperial era departed from the view of human beings as "communally sexual animals" and emphasized sex within marriage, Although they distrusted strong passions, including sexual desire, sexual vitality was necessary for procreation. Roman era Stoics such as Seneca and Musonius Rufus, both active about 100 years after Lucretius, emphasized "sex unity" over the polarity of the sexes. Although Musonius is predominately a Stoic, his philosophy also partakes of Platonism and Pythagoreanism. He rejected the Aristotelian tradition, which portrayed sexual dimorphism as expressing a proper relation of those ruling (male) and those being ruled (female), and distinguished men from women as biologically lacking. Dimorphism exists, according to Musonius, simply to create difference, and difference in turn creates the desire for a complementary relationship, that is, a couple who will bond for life for the sake of each other and for their children. Both Musonius and Seneca criticized the double standard, cultural and legal, that granted Roman men greater sexual freedom than women. Men, Musonius argues, are excused by society for resorting to prostitutes and slaves to satisfy their sexual appetites, while such behavior from a woman would not be tolerated; therefore, if men presume to exercise authority over women because they believe themselves to have greater self control, they ought to be able to manage their sex drive. The argument, then, is not that sexual freedom is a human good, but that men as well as women should exercise sexual restraint. A man visiting a prostitute does harm to himself by lacking self discipline; disrespect for his wife and her expectations of fidelity would not be an issue. Similarly, a man should not be so self indulgent as to exploit a female slave sexually; however, her right not to be used is not a motive for his restraint. Musonius maintained that even within marriage, sex should be undertaken as an expression of affection and for procreation, and not for "bare pleasure". Musonius disapproved of same sex relations because they lacked a procreative purpose. Seneca and Epictetus also thought that procreation privileged male–female sexual pairing within marriage. Although Seneca is known primarily as a Stoic philosopher, he draws on Neopythagoreanism for his views on sexual austerity. Neopythagoreans characterized sexuality outside marriage as disordered and undesirable; celibacy was not an ideal, but chastity within marriage was. To Seneca, sexual desire for pleasure (libido) is a "destructive force (exitium) insidiously fixed in the innards"; unregulated, it becomes cupiditas, lust. The only justification for sex is reproduction within marriage. Although other Stoics see potential in beauty to be an ethical stimulus, a way to attract and develop affection and friendship within sexual relations, Seneca distrusts the love of physical beauty as destroying reason to the point of insanity. A man should have no sexual partner other than his wife; The wise man (sapiens, Greek sophos) will make love to his wife by exercising good judgment (iudicium), not emotion (affectus). This is a far stricter view than that of other Stoics who advocate sex as a means of promoting mutual affection within marriage. could result in outright contempt for sexuality: the emperor and Stoic philosopher Marcus Aurelius writes, "as for sexual intercourse, it is the friction of a piece of gut and, following a sort of convulsion, the expulsion of some mucus". Seneca rails "at great length" against the perversity of one Hostius Quadra, who surrounded himself with the equivalent of funhouse mirrors so he could view sex parties from distorted angles and penises would look bigger. Sexual severity opened the Roman Stoics to charges of hypocrisy: Juvenal satirizes those who affect a rough and manly Stoic façade but privately indulge. It was routinely joked that not only were Stoics inclined toward pederasty, they liked young men who were acquiring beards, contrary to Roman sexual custom. Stoic sexual ethics are grounded in their physics and cosmology. The 5th century writer Macrobius preserves a Stoic interpretation of the myth of the birth of Venus as a result of the primal castration of the deity Heaven (Latin Caelus). The myth, Macrobius indicates, could be understood as an allegory of the doctrine of seminal reason. The elements derive from the semina, "seeds," that are generated by heaven; "love" brings together the elements in the act of creation, like the sexual union of male and female. Cicero suggests that in Stoic allegory the severing of reproductive organs signifies "that the highest heavenly aether, that seed fire which generates all things, did not require the equivalent of human genitals to proceed in its generative work".

Мужская сексуальность

Во время Республики политическая свобода римского гражданина (libertas) была частично определена правом защитить свое тело от физического принуждения, включая как телесные наказания, так и сексуальное насилие. Виртус, "доблесть", как то, что делает человека в полной мере мужчиной (виром), входил в число активных добродетелей. Римские идеалы мужественности, таким образом, основывались на активной роли, которая, как отмечал Уильямс, была "основным ориентиром мужского сексуального поведения для римлян". Стремление к действию могло проявляться наиболее интенсивно в идеале доминирования, отражающем иерархию римского патриархального общества. "Ментальность завоевателя" была частью "культа мужественности", который особенно формировал римские гомосексуальные практики. Считалось и социально одобрялось, что свободный римский мужчина испытывает влечение как к женщинам, так и к мужчинам, при условии, что он занимает доминирующую позицию. Приемлемыми объектами желания были женщины любого социального или юридического статуса, мужчины-проституты или рабы-мужчины, но сексуальные отношения вне брака должны были ограничиваться рабами и проститутками, или реже – наложницей или "содержанкой". Отсутствие самоконтроля, в том числе в управлении своей сексуальной жизнью, указывало на неспособность мужчины управлять другими; потакание "низменным чувственным удовольствиям" угрожало разрушить идентичность элитного мужчины как образованного человека. Гай Гракх гордился тем, что во время пребывания на посту провинциального наместника он не держал у себя ни одного раба, выбранного за красоту, не принимал у себя проституток и никогда не приставал к рабам других людей. В имперскую эпоху тревога по поводу утраты политической свободы и подчинения гражданина императору выражалась в воспринимаемом росте пассивного гомосексуального поведения среди свободных людей, сопровождавшемся задокументированным увеличением числа казней и телесных наказаний граждан. Разрушение республиканских идеалов физической неприкосновенности в связи с libertas способствует сексуальной вседозволенности и декадансу, связанным с Империей.

During the Republic, a Roman citizen's political liberty (libertas) was defined in part by the right to preserve his body from physical compulsion, including both corporal punishment and sexual abuse. Virtus, "valor" as that which made a man most fully a man (vir), was among the active virtues. Roman ideals of masculinity were thus premised on taking an active role that was also, as Williams has noted, "the prime directive of masculine sexual behavior for Romans." The impetus toward action might express itself most intensely in an ideal of dominance that reflects the hierarchy of Roman patriarchal society. The "conquest mentality" was part of a "cult of virility" that particularly shaped Roman homosexual practices. It was expected and socially acceptable for a freeborn Roman man to want sex with both female and male partners, as long as he took the dominating role. Acceptable objects of desire were women of any social or legal status, male prostitutes, or male slaves, but sexual behaviors outside marriage were to be confined to slaves and prostitutes, or less often a concubine or "kept woman." Lack of self control, including in managing one's sex life, indicated that a man was incapable of governing others; the enjoyment of "low sensual pleasure" threatened to erode the elite male's identity as a cultured person. It was a point of pride for Gaius Gracchus to claim that during his term as a provincial governor he kept no slave boys chosen for their good looks, no female prostitutes visited his house, and he never accosted other men's slave boys. In the Imperial era, anxieties about the loss of political liberty and the subordination of the citizen to the emperor were expressed by a perceived increase in passive homosexual behavior among free men, accompanied by a documentable increase in the execution and corporal punishment of citizens. The dissolution of Republican ideals of physical integrity in relation to libertas contributes to and is reflected by the sexual license and decadence associated with the Empire.

Мужская нагота

Поэт Энний (ок. 239–169 до н.э.) утверждал, что "демонстрация обнаженных тел среди граждан – начало общественного позора (флагиций)", мнение, которое перекликается с высказываниями Цицерона и вновь связывает сдержанность тела с гражданством. Римское отношение к наготе отличалось от греческого, где идеал мужской красоты выражался в обнаженном мужском теле в искусстве и на таких мероприятиях, как спортивные состязания. Тога, напротив, выделяла тело взрослого римского мужчины, обладающего сексуальными привилегиями. Даже раздеваясь для упражнений, римляне прикрывали гениталии и ягодицы – обычай, разделяемый также с этрусками, искусство которых в основном изображает их в набедренной повязке, подобии юбки или ранних формах "шорт" для атлетов. Римляне, участвовавшие в Олимпийских играх, вероятно, следовали греческому обычаю обнажения, однако спортивная нагота в Риме датируется по-разному: возможно, еще с введения игр в греческом стиле во II веке до н.э., но, возможно, и не стала регулярной до времени Нерона, около 60 г. н.э. Публичная нагота могла вызывать отвращение или считаться неприличной даже в традиционных условиях; Цицерон высмеивает Марка Антония за недостойное поведение, появившегося полуобнаженным на Люперкалии, хотя это и требовалось ритуалом. Нагота – одна из главных тем этого религиозного праздника, которой Овидий уделяет наибольшее внимание в своих "Фастах" – длинной поэме о римском календаре. Август, в рамках своей программы религиозного возрождения, попытался реформировать Люперкалии, в том числе путем подавления обнаженности, несмотря на ее связь с плодородием. Негативные коннотации наготы включали поражение в войне (пленных раздевали) и рабство (рабов, выставленных на продажу, часто показывали обнаженными). Таким образом, неприятие наготы было связано не столько с попыткой подавить неподобающее сексуальное влечение, сколько с утверждением достоинства и обозначением тела гражданина как свободного. Однако влияние греческого искусства привело к появлению "героических" изображений обнаженных римских мужчин и богов, эта практика началась во II веке до н.э. Когда статуи римских генералов, обнаженных в манере эллинистических царей, впервые были выставлены на всеобщее обозрение, они вызвали шок не только из-за демонстрации мужской фигуры, но и из-за того, что они вызывали понятия царственности и божественности, противоречащие республиканским идеалам гражданства, воплощенным в тоге. Бог Марс предстает как зрелый, бородатый мужчина в одежде римского генерала, когда он мыслится как достойный отец римского народа, в то время как изображения Марса юным, безбородым и обнаженным отражают влияние греческого Ареса. В искусстве, созданном при Августе, программное принятие эллинистического и неоаттического стилей привело к более сложной символике мужского тела, изображаемого обнаженным, полуобнаженным или облаченным в мускульный панцирь. Одним из исключений из общественного обнажения были бани, хотя отношение к наготе в банях также менялось со временем. В II веке до н.э. Катон не любил купаться в присутствии своего сына, а Плутарх предполагает, что для римлян того времени считалось постыдным для зрелых мужчин демонстрировать свои тела молодым мужчинам. Позднее же мужчины и женщины могли даже купаться вместе.

The poet Ennius (ca. 239–169 BC) declared that "exposing naked bodies among citizens is the beginning of public disgrace (flagitium)," a sentiment echoed by Cicero that again links the self containment of the body with citizenship. Roman attitudes toward nudity differed from those of the Greeks, whose ideal of masculine excellence was expressed by the nude male body in art and in such real life venues as athletic contests. The toga, by contrast, distinguished the body of the sexually privileged adult Roman male. Even when stripping down for exercises, Roman men kept their genitals and buttocks covered, an Italic custom shared also with the Etruscans, whose art mostly shows them wearing a loincloth, a skirt like garment, or the earliest form of "shorts" for athletics. Romans who competed in the Olympic Games presumably followed the Greek custom of nudity, but athletic nudity at Rome has been dated variously, possibly as early as the introduction of Greek style games in the 2nd century BC but perhaps not regularly till the time of Nero around 60 AD. Public nudity might be offensive or distasteful even in traditional settings; Cicero derides Mark Antony as undignified for appearing near naked as a participant in the Lupercalia, even though it was ritually required. Nudity is one of the themes of this religious festival that most consumes Ovid's attention in the Fasti, his long form poem on the Roman calendar. Augustus, during his program of religious revivalism, attempted to reform the Lupercalia, in part by suppressing the use of nudity despite its fertility aspect. Negative connotations of nudity include defeat in war, since captives were stripped, and slavery, since slaves for sale were often displayed naked. The disapproval of nudity was thus less a matter of trying to suppress inappropriate sexual desire than of dignifying and marking the citizen's body as free. The influence of Greek art, however, led to "heroic" nude portrayals of Roman men and gods, a practice that began in the 2nd century BC. When statues of Roman generals nude in the manner of Hellenistic kings first began to be displayed, they were shocking not simply because they exposed the male figure, but because they evoked concepts of royalty and divinity that were contrary to Republican ideals of citizenship as embodied by the toga. The god Mars is presented as a mature, bearded man in the attire of a Roman general when he is conceived of as the dignified father of the Roman people, while depictions of Mars as youthful, beardless, and nude show the influence of the Greek Ares. In art produced under Augustus, the programmatic adoption of Hellenistic and Neo Attic style led to more complex signification of the male body shown nude, partially nude, or costumed in a muscle cuirass. One exception to public nudity was the baths, though attitudes toward nude bathing also changed over time. In the 2nd century BC, Cato preferred not to bathe in the presence of his son, and Plutarch implies that for Romans of these earlier times it was considered shameful for mature men to expose their bodies to younger males. Later, however, men and women might even bathe together.

Фаллическая сексуальность

Римская сексуальность, как она представлена в латинской литературе, описывается как фаллоцентрическая. Считалось, что фаллос обладает силой, отгоняющей сглаз и другие злобные сверхъестественные силы. Его использовали в качестве амулета (fascinum), сохранилось множество примеров, особенно в виде ветряных колокольчиков (tintinnabula). Некоторые ученые даже интерпретировали план Форума Августа как фаллический, "с двумя полукруглыми галереями или экседрами, представляющими яички, и длинным выступающим двором – вал". Сверхразмерный фаллос в римском искусстве ассоциировался, в частности, с богом Приапом. Он вызывал смех, был гротескным или использовался в магических целях. Приап, бог плодородия, родом из греческого города Лампсака, изображался в садах для отпугивания воров. Поэтический сборник под названием «Приапеи» посвящен фаллической сексуальности, включая стихи, произнесенные от лица Приапа. В одном из них, например, Приап угрожает анальным изнасилованием любому потенциальному вору. Гнев Приапа мог вызвать импотенцию или состояние постоянного возбуждения без возможности облегчения: одним из проклятий Приапа вору было лишение женщин или юношей, чтобы избавиться от эрекции, и последующий разрыв. Эта метафорическая тенденция иллюстрируется настоящими свинцовыми пращами, на которых иногда вырезаны изображения фаллоса или надписи, сравнивающие цель с сексуальным завоеванием, например: «Я ищу задний проход Октавиана». Наиболее распространенным обсценным словом для обозначения пениса является *mentula*, которое Марциал отстаивает вместо вежливых терминов: его предпочтение этого слова как почтенного латинского слова из эпохи Нумы можно сравнить с неискаженной целостностью «четырехбуквенных англосаксонских слов». Цицерон не использует это слово даже при обсуждении природы непристойного языка в письме к своему другу Аттику; *Mentula* часто встречается в граффити и «Приапеях», но, хотя слово и непристойное, оно не было по своей сути оскорбительным или злословивым. *Verpa*, напротив, было «эмоционально заряженным и крайне оскорбительным словом» для пениса с оттянутой крайней плотью, в результате эрекции, чрезмерной сексуальной активности или обрезания. *Virga*, а также другие слова, обозначающие «ветвь, палку, кол, балку», является распространенной метафорой, как и *vomer* – «плуг». Пенис также мог называться «веной» (*vena*), «хвостом» (*penis* или *cauda*) или «сухожилием» (*nervus*). Английское слово «penis» происходит от *penis*, которое первоначально означало «хвост», но в классической латыни регулярно использовалось как рискованный разговорный термин для обозначения мужского органа. Позже *penis* становится стандартным словом в вежливой латыни, как, например, используется схолиастом к Ювеналу и Арнобием, но не вошло в употребление в романских языках. Этот термин не использовался медицинскими писателями, за исключением Марцелла Бордо. В средневековой латыни мода на научную непристойность привела к восприятию дактиля, метрической единицы стиха, представленной — ‿ ‿, как изображения пениса, где длинный слог (*longum*) – это вал, а два коротких слога (*breves*) – яички. Очевидная связь между латинским *testes* («яички») и *testis* (множественное число *testes* – «свидетель») (происхождение английских слов «testify» и «testimony») может лежать в архаичном ритуале. В некоторых древних средиземноморских культурах давали обязательные клятвы, касаясь мужских половых органов, символизируя, что «лжесвидетельство приносит проклятие не только на себя, но и на свой дом и будущие поколения». Латинские писатели часто используют каламбуры и шутки, основанные на двух значениях *testis*: чтобы стать полноправным мужчиной-гражданином, нужны были «яйца». Английское слово «testicle» происходит от уменьшительной формы *testiculum*, от которого происходит французское *couille*.

Roman sexuality as framed by Latin literature has been described as phallocentric. The phallus was supposed to have powers to ward off the evil eye and other malevolent supernatural forces. It was used as an amulet (fascinum), many examples of which survive, particularly in the form of wind chimes (tintinnabula). Some scholars have even interpreted the plan of the Forum Augustum as phallic, "with its two semi circular galleries or exedrae as the testicles and its long projecting forecourt as the shaft". The outsized phallus of Roman art was associated with the god Priapus, among others. It was laughter provoking, grotesque, or used for magical purposes. Originating in the Greek town of Lampsacus, Priapus was a fertility deity whose statue was placed in gardens to ward off thieves. The poetry collection called the Priapea deals with phallic sexuality, including poems spoken in the person of Priapus. In one, for instance, Priapus threatens anal rape against any potential thief. The wrath of Priapus might cause impotence, or a state of perpetual arousal with no means of release: one curse of Priapus upon a thief was that he might lack women or boys to relieve him of his erection, and burst. This metaphorical tendency is exemplified by actual lead sling bullets, which are sometimes inscribed with the image of a phallus, or messages that liken the target to a sexual conquest—for instance "I seek Octavian's asshole." The most common obscenity for the penis is mentula, which Martial argues for in place of polite terms: his privileging of the word as time honored Latin from the era of Numa may be compared to the unvarnished integrity of "four letter Anglo Saxon words". Cicero does not use the word even when discussing the nature of obscene language in a letter to his friend Atticus; Mentula appears frequently in graffiti and the Priapea, but while obscene the word was not inherently abusive or vituperative. Verpa, by contrast, was "an emotive and highly offensive word" for the penis with its foreskin drawn back, as the result of an erection, excessive sexual activity, or circumcision. Virga, as well as other words for "branch, rod, stake, beam", is a common metaphor, as is vomer, "plough". The penis might also be referred to as the "vein" (vena), "tail" (penis or cauda), or "tendon" (nervus). The English word "penis" derives from penis, which originally meant "tail" but in Classical Latin was used regularly as a risqué colloquialism for the male organ. Later, penis becomes the standard word in polite Latin, as used for example by the scholiast to Juvenal and by Arnobius, but did not pass into usage among the Romance languages. It was not a term used by medical writers, except for Marcellus of Bordeaux. In medieval Latin, a vogue for scholarly obscenity led to a perception of the dactyl, a metrical unit of verse represented — ‿ ‿, as an image of the penis, with the long syllable (longum) the shaft and the two short syllables (breves) the testicles. The apparent connection between Latin testes, "testicles," and testis, plural testes, "witness" (the origin of English "testify" and "testimony") may lie in archaic ritual. Some ancient Mediterranean cultures swore binding oaths upon the male genitalia, symbolizing that "the bearing of false witness brings a curse upon not only oneself, but one's house and future line". Latin writers make frequent puns and jokes based on the two meanings of testis: it took balls to become a legally functioning male citizen. The English word "testicle" derives from the diminutive testiculum. from which descends French couille.

Кастрация и обрезание

Для римлян и греков кастрация и обрезание были связаны как варварские увечья мужских половых органов. Когда культ Кибелы был импортирован в Рим в конце III века до н.э., его традиционный евнухизм ограничивался иностранными жрецами (Галлами), в то время как римские граждане создавали братства для совершения обрядов в соответствии со своими обычаями. Утверждалось, что увещевание апостола Павла к Галатам не обрезаться следует понимать не только в контексте еврейского обрезания, но и ритуальной кастрации, связанной с Кибелой, культ которой был сосредоточен в Галатии. Среди иудеев обрезание было знаком Авраамова завета; иудеи диаспоры обрезали своих рабов мужского пола и взрослых новообращенных мужчин, помимо иудейских младенцев мужского пола. Хотя греко-римские писатели считали обрезание отличительным признаком иудеев, они полагали, что эта практика возникла в Египте, и упоминали её у народов, которые они называли арабами, сирийцами, финикийцами, колхами и эфиопами. Неоплатонический философ Саллюстий связывает обрезание со странными семейными и сексуальными обычаями массагетов, которые "поедали своих отцов", и персов, которые "сохраняли своё благородство, рождая детей от своих матерей". В период Республики закон Корнелия (Lex Cornelia) запрещал различные виды увечий, включая кастрацию. (Две тысячи лет спустя, в 1640 году, поэт Сальваторе Роза написал в La Musica: «Прекрасный закон Корнелия, куда ты ушёл / Теперь, когда всей Норчии кажется недостаточно / Для кастрации мальчиков?») Несмотря на эти запреты, некоторые римляне держали красивых юношей-рабов в качестве deliciae или delicati («игрушек, наслаждений»), которых иногда кастрировали, чтобы сохранить их юношескую андрогинную внешность. Император Нерон кастрировал своего вольноотпущенника Спора и женился на нём на публичной церемонии. К концу I века н.э. императоры Домициан и Нерва ввели запреты на кастрацию в связи с растущей торговлей евнухами-рабами. Где-то между 128 и 132 гг. н.э. Адриан, по-видимому, временно запретил обрезание под страхом смерти. Антонин Пий освободил от запрета иудеев, а также египетских жрецов, и Ориген сообщает, что в его время только иудеям разрешалось совершать обрезание. Законодательство при Константине, первом христианском императоре, освобождало любого раба, подвергшегося обрезанию; в 339 г. н.э. обрезание раба стало караться смертью. В Древнем Риме и Греции существовала медицинская процедура, известная как эписпазм, которая включала хирургические и нехирургические методы для восстановления крайней плоти и прикрытия головки полового члена «ради приличия». Оба метода были подробно описаны греческим врачом Аулом Корнелием Цельсом в его всеобъемлющей энциклопедической работе «De Medicina», написанной во время правления Тиберия (14–37 гг. н.э.).

To Romans and Greeks, castration and circumcision were linked as barbaric mutilations of the male genitalia. When the cult of Cybele was imported to Rome at the end of the 3rd century BC, its traditional eunuchism was confined to foreign priests (the Galli), while Roman citizens formed sodalities to perform honors in keeping with their own customs. It has been argued that the Apostle Paul's exhortation of the Galatians not to undergo circumcision should be understood not only in the context of Jewish circumcision, but also of the ritual castration associated with Cybele, whose cult was centered in Galatia. Among Jews, circumcision was a marker of the Abrahamic covenant; diaspora Jews circumcised their male slaves and adult male converts, in addition to Jewish male infants. Although Greco Roman writers view circumcision as an identifying characteristic of Jews, they believed the practice to have originated in Egypt, and recorded it among peoples they identified as Arab, Syrian, Phoenician, Colchian, and Ethiopian. The Neoplatonic philosopher Sallustius associates circumcision with the strange familial–sexual customs of the Massagetae who "eat their fathers" and of the Persians who "preserve their nobility by begetting children on their mothers". During the Republican period, a Lex Cornelia prohibited various kinds of mutilation, including castration. (Two millennia later, in 1640, the poet Salvatore Rosa would write in La Musica, “Fine Cornelia law, where hast thou gone / Now that the whole of Norcia seems not enough / For the castration of boys?”) Despite these prohibitions, some Romans kept beautiful male slaves as deliciae or delicati ("toys, delights") who were sometimes castrated in an effort to preserve the androgynous looks of their youth. The emperor Nero had his freedman Sporus castrated, and married him in a public ceremony. By the end of the 1st century AD, bans against castration had been enacted by the emperors Domitian and Nerva in the face of a burgeoning trade in eunuch slaves. Sometime between 128 and 132 AD, Hadrian seems to have temporarily banned circumcision, on pain of death. Antoninus Pius exempted Jews from the ban, as well as Egyptian priests, and Origen says that in his time only Jews were permitted to practice circumcision. Legislation under Constantine, the first Christian emperor, freed any slave who was subjected to circumcision; in 339 AD, circumcising a slave became punishable by death. A medical procedure known as epispasm, which consisted of both surgical and non surgical methods, existed in ancient Rome and Greece to restore the foreskin and cover the glans "for the sake of decorum". Both were described in detail by the Greek physician Aulus Cornelius Celsus in his comprehensive encyclopedic work De Medicina, written during the reign of Tiberius (14–37 CE).

Регулирование спермы

Считалось, что слишком частая эякуляция ослабляет мужчин. Греческие медицинские теории, основанные на классических элементах и гуморах, рекомендовали ограничить выработку семени посредством охлаждения, осушения и вяжущих средств, включая холодные ванны и избегание продуктов, вызывающих вздутие живота. Во II веке н.э. медицинский писатель Гален объяснял семя как смесь крови (воспринимаемой как гумор) и пневмы («жизненного воздуха», необходимого органам для функционирования), формирующейся в извитых семенных сосудах мужчины, при этом гумор белеет под воздействием тепла, попадая в яички. В своем трактате «О семени» Гален предупреждает, что чрезмерная сексуальная активность приводит к потере пневмы и, следовательно, жизненной силы:

Неудивительно, что те, кто менее умерен в сексуальных отношениях, оказываются слабее, поскольку весь организм теряет чистейшую часть обоих веществ, а к тому же испытывает наслаждение, которое само по себе достаточно, чтобы подорвать жизненный тонус, так что некоторые люди даже умирали от избытка наслаждения. Неконтролируемая диссипация пневмы в семени могла привести к потере физической силы, ясности ума, мужественности и сильного мужского голоса – жалобы, также зафиксированные в «Приапеях». Считалось, что сексуальная активность особенно влияет на голос: певцы и актеры могли подвергаться инфибуляции для сохранения своих голосов. Квинтилиан советовал оратору, желающему развить глубокий мужской голос для выступлений в суде, воздерживаться от половых отношений. Эта забота была особенно сильна у друга Катулла, Калва, авангардного поэта и оратора I века до н.э., который спал со свинцовыми пластинами на почках, чтобы контролировать поллюции. Плиний сообщает:

Когда свинцовые пластины привязывают к области поясницы и почек, это используется, благодаря их охлаждающим свойствам, для подавления приступов сексуального желания и сексуальных сновидений, вызывающих спонтанные извержения до такой степени, что это становится своего рода болезнью. Говорят, что с помощью этих пластин оратор Калв сдерживал себя и сохранял силу своего тела для умственного труда. Свинцовые пластины, кровопускание и удаление волос назначались при трех сексуальных расстройствах, считавшихся связанными с ночными выделениями: сатириазис, или гиперсексуальность; приапизм, хроническая эрекция без сопутствующего сексуального желания; и непроизвольное извержение семени (seminis lapsus или seminis effusio).

Эфемность и трансвестизм

Женственность была излюбленным обвинением в римской политической полемике и особенно часто направлялась против популяров – политиков, представлявших себя защитниками народа, которых иногда называли «демократической» партией Рима в отличие от оптиматов, консервативной элиты знати. В последние годы Республики популисты Юлий Цезарь, Марк Антоний и Клодий Пулхер, а также заговорщики Катилины, все они подвергались насмешкам как изнеженные, чрезмерно ухоженные, слишком привлекательные мужчины, которые могли оказаться объектом сексуального внимания со стороны других мужчин; при этом им приписывали распущенность или разрушительную сексуальную привлекательность. Возможно, самый известный случай переодевания в Древнем Риме произошел в 62 году до н.э., когда Клодий Пулхер проник на ежегодные обряды Боны Деи, доступные только женщинам. Обряды проводились в доме старшего магистра, в тот год – Юлия Цезаря, приближавшегося к концу срока пребывания в должности претора и недавно назначенного Pontifex Maximus. Клодий замаскировался под женщину-музыканта, чтобы проникнуть внутрь, что Цицерон описал в форме «вербального стриптиза», преследуя его за осквернение святыни (incestum): Снимите с него шафрановое платье, тиару, женские туфли и пурпурные ленты, лифчик, греческую арфу, избавьте от его бесстыдного поведения и сексуального преступления – и Клодий вдруг предстанет демократом. Действия Клодия, только что избранного квестором и, вероятно, приближающегося к тридцати годам, часто рассматриваются как последний юношеский выпад. Исключительно женский характер этих ночных обрядов вызывал множество похотливых спекуляций среди мужчин; их представляли как пьяные лесбийские оргии, за которыми было бы забавно наблюдать. Предполагается, что Клодий намеревался соблазнить жену Цезаря, но его мужской голос выдал его, прежде чем он успел что-либо предпринять. Скандал побудил Цезаря немедленно развестись, чтобы оградить свою репутацию, что дало миру знаменитую фразу: «Жена Цезаря должна быть безупречной». Этот инцидент «воплотил хаос последних лет Республики». Помимо политической полемики, переодевание встречается в римской литературе и искусстве как мифологический мотив (как в истории о Геркулесе и Омфале, меняющихся ролями и одеждой), религиозные обряды посвящения и редко или неоднозначно – как трансвестический фетишизм. В одном из разделов Дигеста Ульпиан классифицирует римскую одежду в зависимости от того, кому уместно ее носить; мужчина, надевший женскую одежду, по словам Ульпиана, рискует стать объектом насмешек. Фрагмент из пьесы драматурга Акция (170–86 гг. до н.э.) кажется, ссылается на отца, тайно надевавшего «девичьи наряды». Случай трансвестизма зафиксирован в судебном деле, в котором «один сенатор, привыкший носить женские вечерние платья», избавлялся от одежды по завещанию. В учебном «судебном процессе», представленном старшим Сенекой, молодого человека (adulescens) изнасилуют в группе, пока он одет в женскую одежду, но его наряд объясняется тем, что он действовал по вызову друзей, а не выбором, основанным на гендерной идентичности или стремлении к эротическому удовольствию. Гендерная неопределенность была характерна для жрецов богини Кибелы, известных как Галлы, в обрядовый наряд которых входили предметы женской одежды. Их иногда считают трансгендерным жречеством, поскольку они должны были быть кастрированы в подражание Аттису. Сложности гендерной идентичности в религии Кибелы и мифе об Аттисе исследуются Катуллом в одном из его самых длинных стихотворений, Carmen 63.

Effeminacy was a favorite accusation in Roman political invective, and was aimed particularly at populares, the politicians of the faction who represented themselves as champions of the people, sometimes called Rome's "democratic" party in contrast to the optimates, a conservative elite of nobles. In the last years of the Republic, the popularists Julius Caesar, Marcus Antonius (Mark Antony), and Clodius Pulcher, as well as the Catilinarian conspirators, were all derided as effeminate, overly groomed, too good looking men who might be on the receiving end of sex from other males; at the same time, they were supposed to be womanizers or possessed of devastating sex appeal. Perhaps the most notorious incident of cross dressing in ancient Rome occurred in 62 BC, when Clodius Pulcher intruded on annual rites of the Bona Dea that were restricted to women only. The rites were held at a senior magistrate's home, in this year that of Julius Caesar, nearing the end of his term as praetor and only recently invested as Pontifex Maximus. Clodius disguised himself as a female musician to gain entrance, as described in a "verbal striptease" by Cicero, who prosecuted him for sacrilege (incestum):

Take away his saffron dress, his tiara, his girly shoes and purple laces, his bra, his Greek harp, take away his shameless behavior and his sex crime, and Clodius is suddenly revealed as a democrat. The actions of Clodius, who had just been elected quaestor and was probably about to turn thirty, are often regarded as a last juvenile prank. The all female nature of these nocturnal rites attracted much prurient speculation from men; they were fantasized as drunken lesbian orgies that might be fun to watch. Clodius is supposed to have intended to seduce Caesar's wife, but his masculine voice gave him away before he got a chance. The scandal prompted Caesar to seek an immediate divorce to control the damage to his own reputation, giving rise to the famous line "Caesar's wife must be above suspicion". The incident "summed up the disorder of the final years of the republic". In addition to political invective, cross dressing appears in Roman literature and art as a mythological trope (as in the story of Hercules and Omphale exchanging roles and attire), religious investiture, and rarely or ambiguously as transvestic fetishism. A section of the Digest by Ulpian categorizes Roman clothing on the basis of who may appropriately wear it; a man who wore women's clothes, Ulpian notes, would risk making himself the object of scorn. A fragment from the playwright Accius (170–86 BC) seems to refer to a father who secretly wore "virgin's finery". An instance of transvestism is noted in a legal case, in which "a certain senator accustomed to wear women's evening clothes" was disposing of the garments in his will. In a "mock trial" exercise presented by the elder Seneca, a young man (adulescens) is gang raped while wearing women's clothes in public, but his attire is explained as his acting on a dare by his friends, not as a choice based on gender identity or the pursuit of erotic pleasure. Gender ambiguity was a characteristic of the priests of the goddess Cybele known as Galli, whose ritual attire included items of women's clothing. They are sometimes considered a transgender priesthood, since they were required to be castrated in imitation of Attis. The complexities of gender identity in the religion of Cybele and the Attis myth are explored by Catullus in one of his longest poems, Carmen 63.

Мужчина

Римские мужчины могли свободно вступать в половые отношения с мужчинами более низкого статуса, не опасаясь утратить мужское достоинство, и, более того, сексуальное мастерство и доминирование над другими, независимо от их пола, могло даже усилить их мужественность. Однако те, кто принимал пассивную или подчиненную роль в сексуальных актах, подвергались презрению как слабые и женоподобные (см. раздел ниже о куннилингусе и феллации), и это относилось и к стремлению к сексуальному удовлетворению, будь то с женщиной или мужчиной. С другой стороны, позволять своему телу быть подчиненным ради удовольствия других, особенно в сексуальных целях, считалось унизительным и признаком слабости и покорности. Законы, такие как малоизученный Lex Scantinia и различные постановления Августа о морали, были направлены на ограничение однополых отношений между свободнорожденными мужчинами, которые рассматривались как угроза статусу и независимости мужчины как гражданина. Латинский язык располагал таким богатым набором слов для обозначения мужчин, не соответствующих общепринятым представлениям о мужественности, что некоторые ученые предполагают существование гомосексуальной субкультуры в Риме; то есть, хотя термин "гомосексуал" не имеет прямого эквивалента в латинском языке и является анахронизмом применительно к римской культуре, литературные источники демонстрируют определенные модели поведения среди меньшинства свободных мужчин, указывающие на предпочтение или ориентацию к однополым отношениям. Некоторые термины, такие как exoletus, конкретно относились к взрослым; римляне, которых общество считало "мужественными", не ограничивали свои однополые сексуальные контакты с мужскими проститутками или рабами только "мальчиками" младше 20 лет. Например, "Сатирикон" содержит множество описаний взрослых, свободных мужчин, проявляющих сексуальный интерес друг к другу. Некоторые пожилые мужчины могли время от времени предпочитать пассивную роль с партнером того же возраста или моложе, но это осуждалось обществом. К гомоэротической латинской литературе относятся стихотворения "Ювентий" Катулла, элегии Тибулла и Проперция, вторая Эклога Вергилия и несколько стихотворений Горация. Люкреций затрагивает тему любви к мальчикам в "О природе вещей" (4.1052–1056). Поэт Марциал, несмотря на то, что был женат на женщине, часто высмеивает женщин как сексуальных партнерш и восхваляет прелести pueri (мальчиков). "Сатирикон" Петрония настолько пронизан культурой мужской сексуальности, что в европейских литературных кругах XVIII века его имя стало синонимом гомосексуализма. Хотя Овидий включает в "Метаморфозы" мифологические обработки гомоэротизма, он необычен среди латинских любовных поэтов и, в целом, среди римлян за свою агрессивно гетеросексуальную позицию, хотя даже он не заявлял об исключительной гетеросексуальности. Хотя римское право не признавало браков между мужчинами, в ранний имперский период некоторые мужские пары проводили традиционные обряды бракосочетания. Однополые свадьбы упоминаются в источниках, которые высмеивают их; о чувствах участников ничего не сообщается. Помимо мер по защите свободы граждан, преследование гомосексуализма как общего преступления началось в III веке, когда Филипп Араб, симпатизировавший христианской вере, запретил мужскую проституцию. К концу IV века пассивная гомосексуальность под христианской империей каралась сожжением. "Смерть от меча" была наказанием для "мужчины, совокупляющегося как женщина" согласно Теодосианскому кодексу. При Юстиниане все однополые акты, активные или пассивные, независимо от пола партнеров, были объявлены противоестественными и карались смертью. Гомосексуальное поведение указывалось как причина гнева Божьего после серии бедствий около 542 и 559 годов. Юстиниан также требовал смертной казни для любого, кто поработил кастрированного римлянина, хотя он разрешал покупку и продажу евнухов иностранного происхождения, если они были кастрированы за пределами границ Римской империи (Codex Justinianus, 4.42.2).

Roman men were free to have sex with males of lower status with no perceived loss of masculine prestige, and indeed, sexual mastery and dominance of others regardless of their sex could even enhance their masculinity. However, those who took the receiving role in sex acts, sometimes referred to as the "passive" or "submissive" role, were disparaged as weak and effeminate (see the section below on cunnilungus and fellatio), and that certainly included for the purpose of sexual gratification, whether that was with a woman or a man. On the other hand, allowing one's body to be subjugated for the pleasure of others, particularly for sexual purposes, was seen as degrading and a mark of weakness and servility. Laws such as the poorly understood Lex Scantinia and various pieces of Augustan moral legislation were meant to restrict same sex activity among freeborn males, viewed as threatening a man's status and independence as a citizen. Latin had such a wealth of words for men outside the masculine norm that some scholars argue for the existence of a homosexual subculture at Rome; that is, although the noun "homosexual" has no straightforward equivalent in Latin and is an anachronism when applied to Roman culture, literary sources do reveal a pattern of behaviors among a minority of free men that indicate same sex preference or orientation. Some terms, such as exoletus, specifically refer to an adult; Romans who were socially marked as "masculine" did not confine their same sex penetration of male prostitutes or slaves to those who were "boys" under the age of 20. The Satyricon, for example, includes many descriptions of adult, free men showing sexual interest in one another. Some older men may at times have preferred the passive role with a partner of the same age or younger, but this was socially frowned upon. Homoerotic Latin literature includes the "Juventius" poems of Catullus, elegies by Tibullus and Propertius, the second Eclogue of Vergil, and several poems by Horace. Lucretius addresses the love of boys in De rerum natura (4.1052–1056). The poet Martial, despite being married to a woman, often derides women as sexual partners, and celebrates the charms of pueri (boys). The Satyricon of Petronius is so permeated with the culture of male–male sexuality that in 18th century European literary circles, his name became "a byword for homosexuality". Although Ovid includes mythological treatments of homoeroticism in the Metamorphoses, he is unusual among Latin love poets, and indeed among Romans in general, for his aggressively heterosexual stance, though even he did not claim exclusive heterosexuality. Although Roman law did not recognize marriage between men, in the early Imperial period some male couples were celebrating traditional marriage rites. Same sex weddings are reported by sources that mock them; the feelings of the participants are not recorded. Apart from measures to protect the liberty of citizens, the prosecution of homosexuality as a general crime began in the 3rd century when male prostitution was banned by Philip the Arab, a sympathizer of the Christian faith. By the end of the 4th century, passive homosexuality under the Christian Empire was punishable by burning. "Death by sword" was the punishment for a "man coupling like a woman" under the Theodosian Code. Under Justinian, all same sex acts, passive or active, no matter who the partners, were declared contrary to nature and punishable by death. Homosexual behaviors were pointed to as causes for God's wrath following a series of disasters around 542 and 559. Justinian also demanded the penalty of death for anyone who enslaved a castrated Roman, although he permitted the buying and selling of foreign born eunuchs as long as they were castrated outside the boundaries of the Roman Empire (Codex Justinianus, 4.42.2).

Изнасилование мужчин

Мужчины, подвергшиеся изнасилованию, освобождались от потери юридического или социального статуса (инфамия), которую испытывали мужчины, занимавшиеся проституцией или добровольно принимавшие пассивную роль в сексуальных отношениях. По словам юриста Помпония, "любой мужчина, изнасилованный силой разбойников или врага во время войны (vi praedonum vel hostium)", не должен нести клейма позора. Опасения массовых изнасилований после военного поражения распространялись в равной степени на потенциальных жертв обоих полов. Римское право рассматривало изнасилование римского гражданина мужского пола уже во II веке до н.э., когда было вынесено решение по делу, в котором, возможно, участвовал мужчина с однополыми наклонностями. Хотя мужчина, работавший проституткой, не мог быть изнасилован по закону, было постановлено, что даже человек, "бесчестный (famosus) и вызывающий подозрения (suspiciosus)", имел такое же право, как и другие свободные люди, на неприкосновенность своего тела и защиту от принудительного сексуального акта. В книге по риторике начала I века до н.э. изнасилование свободного мужчины (ingenuus) приравнивается к изнасилованию матери семейства (materfamilias) как тягчайшее преступление. В законе Lex Julia de vi publica, зафиксированном в начале III века н.э., но "вероятно, восходящем к диктатуре Юлия Цезаря", изнасилование определяется как принудительный сексуальный акт с "мальчиком, женщиной или любым другим лицом"; насильник подлежал смертной казни, что было редким наказанием в римском праве. Похищение свободного мальчика для сексуальных целей или подкуп его сопровождающего (comes) с целью получения доступа к нему считались смертным преступлением. Небрежные сопровождающие могли быть привлечены к ответственности по различным законам, возлагая вину на тех, кто не выполнил свои обязанности по опеке, а не на жертву. Хотя закон признавал невиновность жертвы, риторика, используемая стороной защиты, указывает на то, что предубеждения присяжных могли быть использованы в интересах обвинения. Изнасилование свободного мужчины (ingenuus) считалось одним из самых тяжких преступлений в Риме, наряду с отцеубийством, изнасилованием девственницы и ограблением храма. Тем не менее, изнасилование было одним из традиционных наказаний, которые обманутый муж мог нанести супругу, уличенному в супружеской измене, хотя, возможно, скорее в рамках мести, чем на практике. Угроза подвергнуть другого мужчину анальному или оральному изнасилованию (irrumatio) является темой оскорбительной поэзии, особенно в печально известном Carmen 16 Катулла, и являлась формой мужского хвастовства.

Men who had been raped were exempt from the loss of legal or social standing (infamia) suffered by males who prostituted themselves or willingly took the receiving role in sex. According to the jurist Pomponius, "whatever man has been raped by the force of robbers or the enemy in wartime (vi praedonum vel hostium)" ought to bear no stigma. Fears of mass rape following a military defeat extended equally to male and female potential victims. Roman law addressed the rape of a male citizen as early as the 2nd century BC, when a ruling was issued in a case that may have involved a male of same sex orientation. Although a man who had worked as a prostitute could not be raped as a matter of law, it was ruled that even a man who was "disreputable (famosus) and questionable (suspiciosus)" had the same right as other free men not to have his body subjected to forced sex. In a book on rhetoric from the early 1st century BC, the rape of a freeborn male (ingenuus) is equated with that of a materfamilias as a capital crime. The Lex Julia de vi publica, recorded in the early 3rd century AD but "probably dating from the dictatorship of Julius Caesar", defined rape as forced sex against "boy, woman, or anyone"; the rapist was subject to execution, a rare penalty in Roman law. It was a capital crime for a man to abduct a free born boy for sexual purposes, or to bribe the boy's chaperone (comes) for the opportunity. Negligent chaperones could be prosecuted under various laws, placing the blame on those who failed in their responsibilities as guardians rather than on the victim. Although the law recognized the victim's blamelessness, rhetoric used by the defense indicates that attitudes of blame among jurors could be exploited. The rape of an ingenuus is among the worst crimes that could be committed in Rome, along with parricide, the rape of a female virgin, and robbing a temple. Rape was nevertheless one of the traditional punishments inflicted on a male adulterer by the wronged husband, though perhaps more in revenge fantasy than in practice. The threat of one man to subject another to anal or oral rape (irrumatio) is a theme of invective poetry, most notably in Catullus' notorious Carmen 16, and was a form of masculine braggadocio.

Секс в армии

От римского солдата, как и от любого свободного и уважаемого римского мужчины, ожидалось проявление самодисциплины в сексуальных отношениях. Солдаты, осужденные за прелюбодеяние, получали бесчестный увольнительный приказ; осужденным за прелюбодеяние запрещалось поступать на службу в армию. Строгие командиры могли запрещать проституток и сутенеров в лагере, хотя в целом римскую армию, будь то в походе или в постоянном форте (каструм), сопровождало множество лагерных последователей, среди которых могли быть и проститутки. Их присутствие, казалось, принималось как должное и упоминалось в основном, когда это становилось проблемой.

The Roman soldier, like any free and respectable Roman male of status, was expected to show self discipline in matters of sex. Soldiers convicted of adultery were given a dishonorable discharge; convicted adulterers were barred from enlisting. Strict commanders might ban prostitutes and pimps from camp, though in general the Roman army, whether on the march or at a permanent fort (castrum), was attended by a number of camp followers who might include prostitutes. Their presence seems to have been taken for granted, and mentioned mainly when it became a problem;

Perhaps most peculiar is the prohibition against marriage in the Imperial army. In the early period, Rome had an army of citizens who left their families and took up arms as the need arose. During the expansionism of the Middle Republic, Rome began acquiring vast territories to be defended as provinces, and during the time of Gaius Marius (d. 86 BC), the army had been professionalized. The ban on marriage began under Augustus (ruled 27 BC–14 AD), perhaps to discourage families from following the army and impairing its mobility. The marriage ban applied to all ranks up to the centurionate; men of the governing classes were exempt. By the 2nd century AD, the stability of the Empire kept most units in permanent forts, where attachments with local women often developed. Although legally these unions could not be formalized as marriages, their value in providing emotional support for the soldiers was recognized. After a soldier was discharged, the couple were granted the right of legal marriage as citizens (conubium), and any children they already had were considered to have been born to citizens. Septimius Severus rescinded the ban in 197 AD. Other forms of sexual gratification available to soldiers were the use of male slaves, war rape, and same sex relations. Homosexual behavior among soldiers was subject to harsh penalties, including death, Sex among fellow soldiers violated the Roman decorum against intercourse with another freeborn male. A soldier maintained his masculinity by not allowing his body to be used for sexual purposes. This physical integrity stood in contrast to the limits placed on his actions as a free man within the military hierarchy; most strikingly, Roman soldiers were the only citizens regularly subjected to corporal punishment, reserved in the civilian world mainly for slaves. Sexual integrity helped distinguish the status of the soldier, who otherwise sacrificed a great deal of his civilian autonomy, from that of the slave. In warfare, rape signified defeat, another motive for the soldier not to compromise his body sexually. An incident related by Plutarch in his biography of Marius illustrates the soldier's right to maintain his sexual integrity. A good looking young recruit named Trebonius had been sexually harassed over a period of time by his superior officer, who happened to be Marius' nephew, Gaius Luscius. One night, having fended off unwanted advances on numerous occasions, Trebonius was summoned to Luscius' tent. Unable to disobey the command of his superior, he found himself the object of a sexual assault and drew his sword, killing Luscius. A conviction for killing an officer typically resulted in execution. When brought to trial, he was able to produce witnesses to show that he had repeatedly had to fend off Luscius, and "had never prostituted his body to anyone, despite offers of expensive gifts". Marius not only acquitted Trebonius in the killing of his kinsman, but gave him a crown for bravery. Roman historians record other cautionary tales of officers who abuse their authority to coerce sex from their soldiers, and then suffer dire consequences. The youngest officers, who still might retain some of the adolescent attraction that Romans favored in male–male relations, were advised to beef up their masculine qualities, such as not wearing perfume, nor trimming nostril and underarm hair. During wartime, the violent use of war captives for sex was not considered criminal rape. Mass rape was one of the acts of punitive violence during the sack of a city, but if the siege had ended through diplomatic negotiations rather than storming the walls, by custom the inhabitants were neither enslaved nor subjected to personal violence. Mass rape occurred in some circumstances, and is likely to be underreported in the surviving sources, but was not a deliberate or pervasive strategy for controlling a population. An ethical ideal of sexual self control among enlisted men was vital to preserving peace once hostilities ceased. In territories and provinces brought under treaty with Rome, soldiers who committed rape against the local people might be subjected to harsher punishments than civilians. Sertorius, the long time governor of Roman Spain whose policies emphasized respect and cooperation with provincials, executed an entire cohort when a single soldier had attempted to rape a local woman. Mass rape seems to have been more common as a punitive measure during Roman civil wars than abroad.

Пожалуй, наиболее примечательным является запрет на брак в императорской армии. В ранний период у Рима была армия граждан, которые оставляли свои семьи и брали в руки оружие по мере необходимости. Во время экспансии Средней Республики Рим начал приобретать обширные территории, которые должны были защищаться как провинции, и во времена Гая Мария (ум. 86 г. до н.э.) армия была профессионализирована. Запрет на брак начался при Августе (правил 27 г. до н.э. – 14 г. н.э.), возможно, чтобы удержать семьи от следования за армией и снизить ее мобильность. Запрет на брак распространялся на все звания вплоть до центуриона; мужчины из правящих классов были освобождены от него. К II веку н.э. стабильность империи удерживала большинство подразделений в постоянных фортах, где часто возникали привязанности к местным женщинам. Хотя юридически эти союзы не могли быть оформлены как браки, их ценность в оказании эмоциональной поддержки солдатам признавалась. После увольнения солдата супруги получали право на законный брак как граждане (конюбиум), а любые дети, которые у них уже были, считались рожденными гражданами. Септимий Север отменил запрет в 197 г. н.э. Другими формами сексуального удовлетворения, доступными солдатам, были использование мужских рабов, военное изнасилование и однополые отношения. Гомосексуальное поведение среди солдат подвергалось суровым наказаниям, включая смертную казнь. Сексуальные отношения между сослуживцами нарушали римские нормы приличия, запрещавшие половые контакты с другим свободнорожденным мужчиной. Солдат поддерживал свою мужественность, не позволяя использовать свое тело в сексуальных целях. Эта физическая целостность контрастировала с ограничениями, наложенными на его действия как свободного человека в военной иерархии; наиболее примечательно, римские солдаты были единственными гражданами, регулярно подвергавшимися телесным наказаниям, которые в гражданском мире были зарезервированы в основном для рабов. Сексуальная целостность помогала отличить статус солдата, который в противном случае жертвовал значительной частью своей гражданской автономии, от статуса раба. В войне изнасилование означало поражение, что служило еще одним мотивом для солдата не подвергать свое тело сексуальному насилию.

Случай, описанный Плутархом в его биографии Мария, иллюстрирует право солдата на сохранение своей сексуальной целостности. Привлекательный молодой новобранец по имени Требоний в течение некоторого времени подвергался сексуальным домогательствам со стороны своего начальника, оказавшегося племянником Мария, Гаем Луцием. Однажды ночью Требоний, неоднократно отбивавшийся от нежелательных приставаний, был вызван в палатку Луция. Не в силах ослушаться приказа своего начальника, он оказался объектом сексуального нападения и вытащил меч, убив Луция. Приговор за убийство офицера обычно приводил к казни. Явившись на суд, он смог представить свидетелей, подтверждающих, что ему неоднократно приходилось отбиваться от Луция и что "он никогда не позорил свое тело, несмотря на предложения дорогих подарков". Марий не только оправдал Требония в убийстве своего родственника, но и наградил его короной за храбрость. Римские историки также приводят поучительные истории об офицерах, злоупотреблявших своей властью, чтобы принуждать солдат к сексу, а затем сталкивались с тяжелыми последствиями. Самым молодым офицерам, которые могли еще сохранять некоторую подростковую привлекательность, которую римляне ценили в однополых отношениях, советовали укреплять свои мужские качества, например, не носить духи и не стричь волосы в ноздрях и подмышках. Во время войны насильственное использование военнопленных для секса не считалось преступным изнасилованием. Массовое изнасилование было одним из актов карательного насилия во время разграбления города, но если осада закончилась дипломатическими переговорами, а не штурмом стен, по обычаю жителям не грозили ни рабство, ни личное насилие. Массовое изнасилование происходило в некоторых случаях и, вероятно, недостаточно отражено в сохранившихся источниках, но не было преднамеренной или повсеместной стратегией контроля над населением. Этический идеал сексуального самоконтроля среди рядовых был жизненно важен для сохранения мира после прекращения боевых действий. В территориях и провинциях, заключивших договор с Римом, солдаты, совершившие изнасилование местных жителей, могли быть подвергнуты более суровым наказаниям, чем гражданские лица. Серторий, долголетний наместник римской Испании, чья политика подчеркивала уважение и сотрудничество с жителями провинций, казнил целый когорт, когда один солдат попытался изнасиловать местную женщину. Массовое изнасилование, по-видимому, было более распространено в качестве карательной меры во время римских гражданских войн, чем за рубежом.

Женская сексуальность

Из-за того, что римляне придавали большое значение семье, женская сексуальность рассматривалась как одна из основ социального порядка и процветания. Женщины-граждане должны были реализовывать свою сексуальность в браке и почитались за их целомудрие (pudicitia) и плодовитость: Август предоставлял особые почести и привилегии женщинам, родившим троих детей (см. "Ius trium liberorum"). Контроль над женской сексуальностью считался необходимым для стабильности государства, что наиболее ярко проявлялось в абсолютной девственности весталок. Весталку, нарушившую клятву, погребали заживо в ритуале, имитировавшем некоторые аспекты римских похорон; ее возлюбленного казнили. Женская сексуальность, будь то неупорядоченная или образцовая, часто оказывала влияние на государственную религию в периоды кризисов Республики. Моральное законодательство Августа было направлено на регулирование сексуальности женщин. Как и в случае с мужчинами, свободные женщины, выставлявшие напоказ свою сексуальность, такие как проститутки и артистки, или предлагавшие себя без разбора, лишались правовой защиты и социального уважения. Многие римские литературные источники одобряли проявление сексуального желания уважаемыми женщинами в браке. Хотя древняя литература в подавляющем большинстве случаев отражает мужской взгляд на сексуальность, поэт эпохи Августа Овидий проявляет явный и практически уникальный интерес к тому, как женщины переживают половой акт.

Женское тело

Римские взгляды на женскую обнаженность отличались от греческих, но испытали их влияние: греки идеализировали обнаженное мужское тело, в то время как добродетельных женщин изображали одетыми. Однако частичная обнаженность богинь в римском искусстве Империи могла подчеркивать грудь как достойный, но приносящий удовольствие образ материнства, изобилия и умиротворения. Эротическое искусство указывает на то, что женщины с небольшой грудью и широкими бедрами соответствовали идеальному типу телосложения. К I веку н.э. римское искусство проявляло широкий интерес к женской наготе в различных занятиях, включая сексуальные. В порнографических изображениях женщин, предположительно проституток, занимающихся сексом, грудь могла быть прикрыта строфиумом, даже если остальное тело было обнажено. В реальной жизни, как описано в литературе, проститутки иногда демонстрировали себя обнаженными у входа в свои комнаты в борделях или носили прозрачные шелковые одежды; рабов, выставленных на продажу, часто показывали обнаженными, чтобы покупатели могли осмотреть их на предмет дефектов и символизировать отсутствие у них права распоряжаться своим телом. Как описал Сенека Старший женщину, выставленную на продажу:

Она стояла обнаженной на берегу, по воле покупателя; каждую часть ее тела осматривали и ощупывали. Хотите узнать исход сделки? Пират продавал, сутенер покупал, чтобы использовать ее как проститутку. Демонстрация женского тела делала его уязвимым. Варрон утверждал, что зрение – величайшее из чувств, поскольку другие ограничены близостью, а зрение способно проникать даже к звездам; он полагал, что латинское слово для «зрения, взгляда» – visus – этимологически связано со словом vis, означающим «сила, мощь». Но, по его словам, связь между visus и vis также подразумевала потенциал для насилия, подобно тому, как Актеон, заставший обнаженную Диану, нарушил волю богини. Считалось, что полностью обнаженное женское тело, изображенное в скульптуре, воплощает универсальную концепцию Венеры, чей греческий аналог Афродита – богиня, наиболее часто изображаемая обнаженной в греческом искусстве.

Женские половые органы

"Основная непристойность" для обозначения женских гениталий – это cunnus, "кунт", хотя, возможно, не столь оскорбительно, как в английском языке. Марциал использует это слово более тридцати раз, Катулл – однажды, а Гораций – лишь трижды в своих ранних произведениях; оно также встречается в Приапеях и граффити. Одним из сленговых слов, которыми женщины называли свои гениталии, было porcus, "свинья", особенно когда зрелые женщины говорили о девушках. Варрон связывает это употребление слова с жертвоприношением свиньи богине Церере в рамках предварительных свадебных обрядов. Распространены метафоры полей, садов и лугов, как и образ мужского "паха" в женском "росточке". Другие метафоры включают пещеру, канаву, яму, мешок, сосуд, дверь, очаг, печь и жертвенник. Хотя женские гениталии часто фигурируют в оскорбительных и сатирических стихах как объекты отвращения, в латинской любовной элегии о них упоминается редко. Овидий, самый гетеросексуальный из классических поэтов о любви, – единственный, кто говорит о доставлении женщине удовольствия посредством стимуляции половых органов. Марциал пишет о женских гениталиях только оскорбительно, описывая влагалище одной женщины как "распущенное, словно грязная глотка пеликана". Влагалище часто сравнивается с мальчишеским анусом как с сосудом для фаллоса. Функция клитора (landica) была "хорошо известна". В классической латыни landica считалась крайне непристойным ругательством, встречающимся в граффити и Приапеях; клитор обычно обозначали метафорой, например, crista ("хохолок") у Ювенала. Цицерон рассказывает, что несчастный оратор консульского ранга разорвал сенат, произнеся что-то, звучащее как landica: hanc culpam maiorem an il lam dicam? ("Назову ли я эту вину большей или ту?" – услышано как "это большая вина или клитор?"). "Неужели он мог быть более непристойным?" – восклицает Цицерон, отмечая при этом, что cum nos, "когда мы", звучит как cunnus. На свинцовой пуле, обнаруженной археологами, была надпись: "Я целился в клитор Фулвии" (Fulviae landicam peto), Фулвия была женой Марка Антония, командовавшего войсками во время гражданских войн 40-х и 30-х годов. В латинском языке не было стандартного слова для обозначения малых половых губ; два термина, встречающихся в медицинских трудах, – orae, "края" или "берега", и pinnacula, "маленькие крылья". В ранней Империи vulva стало использоваться для обозначения "матки", обычным словом для которой была uterus в Республике, или иногда более расплывчато venter или alvus, оба слова означают "живот". Vulva, по-видимому, первоначально относилось к матке животных, но "чрезвычайно часто" встречается в "Естественной истории" Плиния применительно к человеческой матке. В имперскую эпоху vulva может означать "женские репродуктивные органы" в целом или расплывчато, а иногда – только влагалище. Ранние переводчики Библии на латинский язык использовали vulva как правильное и уместное слово для матки. В какой-то момент имперской эпохи matrix стало общепринятым словом для обозначения "матки", особенно у гинекологических писателей поздней античности, которые также используют специализированную лексику для обозначения частей репродуктивных органов. И женщины, и мужчины часто удаляли лобковые волосы, но способы ухода могли меняться со временем и в зависимости от индивидуальных предпочтений. Фрагмент из раннего сатирика Луцилия упоминает о проникновении в "волосатый мешок", а граффити из Помпей гласит, что "волосатую киску трахают намного лучше, чем гладкую; она горячая и хочет члена". У входа в кальдарий в комплексе бань Дома Мендера в Помпеях на мозаике изображено необычное графическое изображение: фаллическая маслобанка окружена стригилями в форме женских гениталий, сопоставленными с "эфиопским" водоносом, у которого "необычно большой и комически детализированный" пенис.

The "basic obscenity" for the female genitalia is cunnus, "cunt", though perhaps not as strongly offensive as the English. Martial uses the word more than thirty times, Catullus once, and Horace thrice only in his early work; it also appears in the Priapea and graffiti. One of the slang words women used for their genitals was porcus, "pig", particularly when mature women spoke of girls. Varro connects this usage of the word to the sacrifice of a pig to the goddess Ceres in preliminary wedding rites. Metaphors of fields, gardens, and meadows are common, as is the image of the masculine "plough" in the feminine "furrow". Other metaphors include cave, ditch, pit, bag, vessel, door, hearth, oven, and altar. Although women's genitals appear often in invective and satiric verse as objects of disgust, they are rarely referred to in Latin love elegy. Ovid, the most heterosexual of the classic love poets, is the only one to refer to giving a woman pleasure through genital stimulation. Martial writes of female genitalia only insultingly, describing one woman's vagina as "loose as the foul gullet of a pelican". The vagina is often compared to a boy's anus as a receptacle for the phallus. The function of the clitoris (landica) was "well understood". In classical Latin, landica was a highly indecorous obscenity found in graffiti and the Priapea; the clitoris was usually referred to with a metaphor, such as Juvenal's crista ("crest"). Cicero records that a hapless speaker of consular rank broke up the senate just by saying something that sounded like landica: hanc culpam maiorem an il lam dicam? ("Shall I call this fault greater or that one?" heard as "this greater fault or a clitoris?"). "Could he have been more obscene?" Cicero exclaims, observing at the same time that cum nos, "when we", sounds like cunnus. A lead sling bullet uncovered through archaeology was inscribed "I aim for Fulvia's clit" (Fulviae landicam peto), Fulvia being the wife of Mark Antony who commanded troops during the civil wars of the 40s and 30s. Latin lacked a standard word for labia; two terms found in medical writers are orae, "edges" or "shores", and pinnacula, "little wings". In the early Empire, vulva came into usage for "womb", the usual word for which had been uterus in the Republic, or sometimes more vaguely venter or alvus, both words for "belly". Vulva seems originally to have referred to the womb of animals, but is "extremely common" in Pliny's Natural History for a human uterus. In the Imperial era, vulva can mean "female reproductive organs" collectively or vaguely, or sometimes refers to the vagina alone. Early Latin Bible translators used vulva as the correct and proper word for the womb. At some point during the Imperial era, matrix became the common word for "uterus", particularly in the gynecological writers of late antiquity, who also employ a specialized vocabulary for parts of the reproductive organs. Both women and men often removed their pubic hair, but grooming may have varied over time and by individual preference. A fragment from the early satirist Lucilius refers to penetrating a "hairy bag", and a graffito from Pompeii declares that "a hairy cunt is fucked much better than one which is smooth; it's steamy and wants cock". At the entrance to a caldarium in the bath complex of the House of Menander at Pompeii, an unusual graphic device appears on a mosaic: a phallic oil can is surrounded by strigils in the shape of female genitalia, juxtaposed with an "Ethiopian" water bearer who has an "unusually large and comically detailed" penis.

Грудь

Латинские слова для "груди" включают mammae (ср. англ. "mammary"), papillae (более конкретно для "сосков") и ubera, грудь в ее способности обеспечивать питание, включая вымя или соски животного. Papillae – предпочтительное слово, когда Катулл и поэты эпохи Августа упоминают грудь в эротическом контексте. Грудь красивой женщины должна быть "неброской". Идеализированные груди в традиции эллинистической поэзии сравнивались с яблоками; Марциал высмеивает большие груди. У старых женщин, стереотипно считавшихся уродливыми и нежелательными, были "опущенные" груди. На римской сцене преувеличенные груди были частью костюма комически непривлекательных женских персонажей, поскольку в классической римской комедии женские роли исполняли мужчины в женской одежде. В то время как греческие эпиграммы описывают идеальные груди, латинские поэты проявляют к ним ограниченный интерес, по крайней мере, по сравнению с современным акцентом на восхищении и ласках женской груди. Они рассматриваются главным образом как аспекты женской красоты или совершенства формы, хотя Овидий находит их соблазнительными на ощупь. В одном стихотворении, посвященном свадьбе, Катулл отмечает "нежные соски" невесты (teneris papillis), которые должны были обеспечить супружескую верность; эротическая привлекательность поддерживает верность в браке и ведет к детям и долгой совместной жизни. Поскольку в античности всех младенцев кормили грудью, грудь рассматривалась прежде всего как символ заботы и материнства. Mastoi – чаши для питья в форме груди – и изображения груди встречаются среди приношений (vota), найденных в святилищах божеств, таких как Диана и Геркулес, иногда посвященных кормилицами. Чаша в форме груди может иметь религиозное значение; питье грудного молока взрослым, пожилым или умирающим, символизировало возможное возрождение в загробной жизни. В этрусской традиции богиня Юнона (Уни) предлагает свою грудь Геркулесу как знак того, что он может войти в ряды бессмертных. Религиозный смысл может лежать в основе истории о том, как Перо предложила грудное молоко своему пожилому отцу, заключенному в тюрьму и приговоренному к смерти от голода (см. Римская добродетель). Эта сцена изображена среди моральных картин в помпейской спальне ребенка, вместе с надписью "в печали соединяются скромность и благочестие". Плиний описывает лекарственное применение грудного молока, считая его одним из самых полезных средств, особенно при болезнях глаз и ушей. Говорят, что обертывание головы повязкой из ткани для бюста излечивает головную боль. Обнажение груди – один из жестов, который женщины, особенно матери или кормилицы, используют для выражения скорби или как мольба о милосердии. Обнажение и биение груди в знак горя Сервий интерпретировал как выработку молока для кормления мертвых. В греческой и латинской литературе мифологические матери иногда обнажают грудь в моменты крайнего эмоционального напряжения, требуя уважения к своей материнской роли. Грудь, обнаженная с такой интенсивностью, обладала апотропейной силой. Тацит отмечает, что германские женщины, призывая своих нерешительных мужчин к доблестной битве, агрессивно обнажали грудь. Хотя в целом "жест предназначен для вызова сострадания, а не сексуального желания", красота обнаженной груди иногда заметна и отмечается. Поскольку в искусстве женщины обычно изображались одетыми, обнаженная грудь может означать уязвимость или эротическую доступность по выбору, случайности или принуждению. Обнажение одной груди было визуальным мотивом классической греческой скульптуры, где, среди прочих ситуаций, включая соблазнение, оно часто представляло собой надвигающееся физическое насилие или изнасилование. Некоторые ученые пытались найти "код", в котором обнажение правой груди имело эротическое значение, а левой – значение заботы. Хотя римское искусство может имитировать или напрямую заимствовать греческие конвенции, в классический период греческого искусства изображения кормящих женщин рассматривались как животные или варварские; напротив, сосуществующая италийская традиция подчеркивала грудь как центр отношений мать-ребенок и как источник женской силы. Эрогенная сила груди не была полностью проигнорирована: сравнивая секс с женщиной с сексом с мальчиком, греческий роман эпохи Римской империи отмечает, что "ее грудь, когда ее ласкают, доставляет особое удовольствие". Проперций связывает развитие груди с возрастом, когда девушки достигают возраста "игр". Тибулл замечает, что женщина может носить свободную одежду, чтобы ее грудь "мелькала", когда она откидывается во время ужина. Астрологическая традиция гласила, что половой акт с грудью наслаждались мужчины, рожденные под соединением Венеры, Меркурия и Сатурна. Даже на самых откровенных римских картинах грудь иногда прикрыта строфиумом (повязкой на грудь).

Latin words for "breasts" include mammae (cf. English "mammary"), papillae (more specifically for "nipples"), and ubera, breasts in their capacity to provide nourishment, including the teats or udder of an animal. Papillae is the preferred word when Catullus and the Augustan poets take note of breasts in an erotic context. The breasts of a beautiful woman were supposed to be "unobtrusive." Idealized breasts in the tradition of Hellenistic poetry were compared to apples; Martial makes fun of large breasts. Old women who were stereotypically ugly and undesirable in every way had "pendulous" breasts. On the Roman stage, exaggerated breasts were part of the costuming for comically unattractive female characters, since in classic Roman comedy women's roles were played by male actors in drag. While Greek epigrams describe ideal breasts, Latin poets take limited interest in them, at least as compared to the modern focus on admiring and fondling a woman's breasts. They are observed mainly as aspects of a woman's beauty or perfection of form, though Ovid finds them inviting to touch. In one poem celebrating a wedding, Catullus remarks on the bride's "tender nipples" (teneris papillis), which would keep a good husband sleeping with her; erotic appeal supports fidelity within marriage and leads to children and a long life together. Because all infants were breastfed in antiquity, the breast was viewed primarily as an emblem of nurturing and of motherhood. Mastoi, breast shaped drinking cups, and representations of breasts are among the votive offerings (vota) found at sanctuaries of deities such as Diana and Hercules, sometimes having been dedicated by wet nurses. The breast shaped cup may have a religious significance; the drinking of breast milk by an adult who is elderly or about to die symbolized potential rebirth in the afterlife. In the Etruscan tradition, the goddess Juno (Uni) offers her breast to Hercules as a sign that he may enter the ranks of the immortals. The religious meaning may underlie the story of how Pero offered breast milk to her elderly father when he was imprisoned and sentenced to death by starvation (see Roman Charity). The scene is among the moral paintings in a Pompeiian bedroom that belonged to a child, along with the legend "in sadness is the meeting of modesty and piety". Pliny records medicinal uses of breast milk, and ranks it as one of the most useful remedies, especially for ailments of the eyes and ears. Wrapping one's head in a bra was said to cure a headache. Baring the breasts is one of the gestures made by women, particularly mothers or nurses, to express mourning or as an appeal for mercy. The baring and beating of breasts ritually in grief was interpreted by Servius as producing milk to feed the dead. In Greek and Latin literature, mythological mothers sometimes expose their breasts in moments of extreme emotional duress to demand that their nurturing role be respected. Breasts exposed with such intensity held apotropaic power. Tacitus notes Germanic women who exhorted their reluctant men to valorous battle by aggressively baring their breasts. Although in general "the gesture is meant to arouse pity rather than sexual desire", the beauty of the breasts so exposed is sometimes in evidence and remarked upon. Because women were normally portrayed clothed in art, bared breasts can signify vulnerability or erotic availability by choice, accident, or force. Baring a single breast was a visual motif of Classical Greek sculpture, where among other situations, including seductions, it often represented impending physical violence or rape. Some scholars have attempted to find a "code" in which exposing the right breast had an erotic significance, while the left breast signified nurturing. Although art produced by the Romans may imitate or directly draw on Greek conventions, during the Classical period of Greek art images of women nursing were treated as animalistic or barbaric; by contrast, the coexisting Italic tradition emphasized the breast as a focus of the mother–child relationship and as a source of female power. The erogenous power of the breast was not utterly neglected: in comparing sex with a woman to sex with a boy, a Greek novel of the Roman Imperial era notes that "her breast when it is caressed provides its own particular pleasure". Propertius connects breast development with girls reaching an age to "play". Tibullus observes that a woman just might wear loose clothing so that her breasts "flash" when she reclines at dinner. An astrological tradition held that mammary intercourse was enjoyed by men born under the conjunction of Venus, Mercury, and Saturn. Even in the most sexually explicit Roman paintings, the breasts are sometimes covered by the strophium (breast band).

Женский пол

Греческие слова для обозначения женщины, предпочитающей секс с другой женщиной, включают hetairistria (сравните hetaira, "гетера" или "компаньонка"), tribas (множественное число tribades) и Lesbia; латинские слова включают заимствованное слово tribas, fricatrix ("та, кто растирает") и virago. Упоминания о сексуальных отношениях между женщинами редки в римской литературе эпохи Республики и раннего Принципата. Овидий, сторонник гетеросексуального образа жизни в целом, считает это "желанием, неведомым никому, причудливым, новым – среди всех животных ни одна самка не испытывает влечения к самке", – и тем не менее история Овидия об Ифисе и Ианте в "Метаморфозах" (9.666–797) является "самым подробным сохранившимся описанием женского влечения к женщине в древней литературе". Повествование Овидия о Каллисто, последовательнице Дианы, богини, избегавшей общества мужчин, наполнено гомоэротическими намеками, поскольку Каллисто соблазняет Юпитер, лишь приняв облик Дианы. В эпоху Римской империи источники, касающиеся однополых отношений между женщинами, встречаются чаще, в том числе в форме любовных заклинаний, медицинских трактатов, а также текстов по астрологии и толкованию снов. На граффити из Помпей (CIL 4.5296) выражено желание одной женщины к другой:

"Как бы я хотела прижать ее к своей шее и обнять ее маленькие ручки, и целовать ее нежные губы. Иди, куколка, и доверь свои радости ветрам; поверь мне, такова природа мужчин – легкомысленна." Раннее упоминание об однополых отношениях между женщинами как о "лесбиянстве", восходящее к Сапфо с Лесбоса, встречается у Лукиана (II век н.э.): "Говорят, что на Лесбосе есть такие женщины, мужеподобные, но они не хотят отказываться от этого ради мужчин. Вместо этого они общаются с женщинами, как мужчины." Поскольку римляне считали, что для полового акта необходим активный или доминирующий партнер, обладающий "фаллическим" началом, мужчины-писатели представляли, что при лесбийском сексе одна из женщин будет использовать дильдо или иметь исключительно большой клитор для проникновения, и именно она будет испытывать удовольствие. Дильдо редко упоминается в римских источниках, но было популярным комическим элементом в классической греческой литературе и искусстве. Марциал описывает лесбиянок как обладающих чрезмерным сексуальным аппетитом и практикующих проникающий секс как с женщинами, так и с мальчиками. Имперские изображения женщин, занимающихся содомией с мальчиками, пьющих и едящих как мужчины, и занимающихся интенсивными физическими упражнениями, могут отражать культурные опасения по поводу растущей независимости римских женщин.

Мифология изнасилования

Изнасилование женщин – распространенная тема в мифах и легендах раннего Рима. Легендарные основатели Ромул и Рем родились в результате изнасилования Весталки Реи Сильвии богом Марсом. Ромул и его "шайка разбойников" могут превратить свое чисто мужское поселение в город лишь посредством "изнасилования" сабинских женщин, то есть путем насильственного похищения дочерей своих сабинских соседей для женитьбы. Свержение римской монархии и установление Республики были спровоцированы изнасилованием всеми почитаемой Лукреции Секстом Тарквинием, сыном царя. Эта легенда отражает римское представление о неудержимом либидо как о форме тирании. Августовский историк Ливий, кажется, испытывает "смущение" мотивом изнасилования в ранней римской истории и подчеркивает позитивный политический аспект этих событий. Лукреций осуждает изнасилование как примитивное поведение, чуждое развитой цивилизации, описывая его как "применение мужчиной насилия и навязывание сексуального порыва".

Изнасилование и закон

Римское право признавало изнасилование преступлением: жертва изнасилования ни в чем не виновна. Половое сношение, совершенное силой или под принуждением (vis), даже если оно происходило при обстоятельствах, которые в иных условиях были бы незаконны для женщины (см. "Моральные и юридические понятия" выше), оставляло женщину юридически безупречной. Официальная позиция при Диоклетиане (правил в 284–305 гг. н. э.) заключалась в следующем:

"Законы наказывают гнусную подлость тех, кто продает свою скромность похоти других, но не возлагают вины на тех, кто вынужден к stuprum силой, поскольку справедливо решено, что их репутация не запятнана и им не запрещено вступать в брак с другими". Хотя литературные источники республиканской эпохи ясно показывают, что изнасилование было предосудительным и строго наказывалось, законы, в соответствии с которыми оно могло быть предъявлено как обвинение, неизвестны до принятия Lex Iulia de vi publica, предположительно датируемого диктатурой Юлия Цезаря в 40-х годах до н. э. В Риме не было государственных обвинителей; дела могли возбуждать любые граждане, обладающие юридическими знаниями и ораторским искусством. Поскольку эмансипированным женщинам разрешалось возбуждать уголовные дела в Республике, можно предположить, что жертва изнасилования могла сама предъявить обвинение своему насильнику. В противном случае дело могло быть возбуждено ее отцом или мужем, либо любым другим желающим. Срок давности по делам об изнасиловании не существовал; в отличие от прелюбодеяния, которое при Августе подлежало преследованию в течение пяти лет. Цицерон защищал клиента, чьи злодеяния включали групповое изнасилование актрисы, утверждая, что молодые люди традиционно позволяли себе вольности по отношению к артисткам. Изнасилование рабыни могло быть преследовано лишь как ущерб имуществу ее владельца, в соответствии с Lex Aquilia. Оправдательный приговор по делу об изнасиловании, как и по любому другому преступлению, открывал возможность для ответного обвинения в calumnia – клевете и ложном обвинении. Преследование за изнасилование могло также затрудняться психологическим и социальным давлением, таким как стыд или нежелание предавать огласке личную жизнь. Христианские апологеты считали, что она совершила грех невольного сексуального наслаждения. Первый христианский император Константин переопределил изнасилование как публичное преступление, а не как частное правонарушение. В раннем римском праве грань между похищением и бегством была размыта, поскольку в обоих случаях нарушалось право paterfamilias – главы семьи – давать или не давать согласие на брак своей дочери. Таким образом, слово raptus могло относиться как к успешному соблазнению, так и к похищению или изнасилованию. Если девушка согласилась, Константин приказал сжечь ее заживо вместе с "похитителем". Если она не дала согласия, ее все равно считали соучастницей, "поскольку она могла бы спастись, закричав о помощи". Даже если она и ее семья согласились на брак в результате бегства, такой брак считался юридически недействительным. В Республике и дохристианской Империи последствия похищения или бегства зависели от пары и их семей.

The laws punish the foul wickedness of those who prostitute their modesty to the lusts of others, but they do not attach blame to those who are compelled to stuprum by force, since it has, moreover, been quite properly decided that their reputations are unharmed and that they are not prohibited from marriage to others. Although literary sources from the Republican era make it clear that rape was wrong and severely penalized, the statutes under which it might be charged as a crime are unknown until passage of the Lex Iulia de vi publica, dating probably to the dictatorship of Julius Caesar in the 40s BC. Rome had no state prosecutors; cases could be prosecuted by any citizen with the legal expertise and speaking ability to do so. Since emancipated women were allowed to bring criminal prosecutions in the Republic, it is conceivable that a rape victim could have brought charges against her rapist herself. Otherwise, the case could be prosecuted by her father or husband, or by anyone who saw fit to do so. There was no statute of limitations for rape; by contrast adultery, which was criminalized under Augustus, had to be prosecuted within five years. Cicero defended a client whose misdeeds included the gang rape of an actress on the grounds that young men took customary license with entertainers. The rape of a slave could be prosecuted only as damage to her owner's property, under the Lex Aquilia. An acquittal for rape, as with any other crime, would open the prosecutor to a retaliatory charge of calumnia, malicious prosecution. The prosecution of rape might also be hindered by psychological and social pressures, such as embarrassment or a reluctance to expose one's private life. and Christian apologists regarded her as having committed the sin of involuntary sexual pleasure. The first Christian emperor Constantine redefined rape as a public offense rather than as a private wrong. Earlier Roman law had blurred the line between abduction and elopement, since in either case it was the right of the paterfamilias to give or withhold his consent to his daughter's marriage that had been violated. The word raptus thus could refer to a successful seduction as well as abduction or rape. If the girl consented, Constantine ordered that she be punished along with the male "abductor" by being burnt alive. If she had not consented, she was still considered an accomplice, "on the grounds that she could have saved herself by screaming for help". Even if she and her family consented to a marriage as the result of an elopement, the marriage was legally void. In the Republic and the pre Christian Empire, the consequences of an abduction or an elopement had been up to the couple and their families.

Сексуальность и дети

И мальчики, и девочки, рожденные свободными, носили тогу пратексту – одежду с пурпурной каймой, которая отмечала ее носителя статусом, считавшимся "неприкосновенным". Клятву можно было принести над "священной пратекстой", что являлось выражением того, как "мы почитаем и оберегаем слабость детства". Религиозно было запрещено (нефас) произносить непристойные выражения в присутствии тех, кто носил пратексту, и Катон утверждал, что старался говорить перед сыном так, словно рядом присутствовали Весталки. Свободные римские мальчики также носили апотропейный амулет – буллу, внутри которой находился фаллический талисман (фаскинум) в золотом, серебряном или бронзовом медальоне или кожаном мешочке. Помимо магической функции, булла служила видимым предупреждением о том, что мальчик не доступен для сексуальных посягательств. Для девочек эквивалентом была лунула – амулет в форме полумесяца. Существовали законы, защищавшие свободнорожденных детей от сексуальных преступников, а изнасилование свободнорожденного мальчика считалось тягчайшим преступлением, наказуемым смертью; такая строгость была направлена на защиту целомудрия юного гражданина. Вымысел не мог служить оправданием; Валерий Максим сообщает, что хвастовство соблазнением puer praetextatus ("мальчика в пратексте") и ingenua virgo (свободной девы) было использовано в суде для дискредитации морального авторитета прокурора. Обличая распущенность Квинта Апрония, Цицерон доходит до самого тяжкого обвинения: Апроний танцевал обнаженным на пиру перед мальчиком, который еще носил пратексту. Хотя детей брали на званые обеды (convivia), чтобы приучить их к правилам поведения в обществе взрослых, Квинтилиан упрекает родителей своего времени за плохой пример: они демонстрируют своих любовниц и ухажеров и ведут себя непристойно даже в присутствии детей, считая забавным, когда дети говорят вещи, не соответствующие их возрасту. Квинтилиан считает такое поведение признаком общего морального упадка. Однако на свадьбах мальчикам по древнему обычаю разрешалось говорить непристойности, осыпая молодоженов пошлыми шутками, поскольку юмор и смех считались способствующими плодородию. Защита распространялась только на свободнорожденных детей, а не на тех, кто родился в рабстве, был продан в рабство или взят в плен во время войны. Социальное одобрение педерастии в римском обществе было сосредоточено на эксплуатации молодых рабов или проституток мужчинами из высших слоев общества.

Both male and female freeborn children wore the toga praetexta, a purple bordered garment that marked its wearer as having "inviolable" status. An oath could be sworn upon the "sacred praetexta", a marker of how "we make sacred and venerable the weakness of childhood". It was religiously impermissible (nefas) to use obscene language in front of those wearing the praetexta, and Cato claimed that in front of his son he tried to speak as though Vestal Virgins were present. Freeborn Roman boys also wore an apotropaic amulet called the bulla which incorporated a phallic talisman (fascinum) inside a locket of gold, silver, or bronze, or in a leather pouch. In addition to its magical function, the bulla would have been a visible warning that the boy was sexually off limits. The equivalent for the girl was the lunula, a crescent moon amulet. There were laws protecting freeborn children from sexual predators, and the rape of a freeborn boy was a capital crime; this severity was directed at protecting the integrity of the young citizen. Fictional license was not a defense; Valerius Maximus reports that a poetic boast of seducing a puer praetextatus ("praetextate boy") and a freeborn virgin (ingenua virgo) was used in court to impugn a prosecutor's moral authority. In denouncing the debaucheries of Quintus Apronius, Cicero builds to the worst offence: Apronius danced naked at a banquet in front of a boy still of an age to wear the praetexta. Although children were taken to dinner parties (convivia) to accustom them to proper adult social behavior, Quintilian scolds parents of his day for being poor role models: they parade their mistresses and male concubines and behave indiscreetly even when their children are present, and think it is cute when their children say things that are age inappropriate. Quintilian regards this misbehavior as a sign of general moral decline. At weddings, however, boys were by ancient custom given license to speak obscenely, peppering the new couple with dirty jokes, as humor and laughter were thought to promote fertility. Protections applied only to freeborn children, not those born to slaves, sold into slavery, or taken captive in war. The social acceptance of pederasty among the Romans was focused on the exploitation of young male slaves or prostitutes by men of the upper classes.

Ритуал перехода

Подростки, проходившие ритуальную подготовку к достижению взрослого статуса, носили тунику ректа, "прямую тунику", так названную потому, что она ткалась ритуально на вертикальном ткацком станке – самом раннем, использовавшемся римлянами. Эта туника, которую носили как юноши, так и девушки, могла иметь пурпурную полосу, символизирующую неприкосновенность, хотя это не совсем ясно из сохранившихся свидетельств. Ритуал инициации юноши включал в себя бритьё первой бороды и снятие буллы, которую он посвящал домашним богам, Ларам. Он надевал тогу вирилис ("тогу мужественности"), был внесён в списки граждан по переписи населения и вскоре приступал к военной службе. Традиционно церемония проводилась в день Либералии – праздника в честь бога Либера, олицетворявшего как политическую, так и сексуальную свободу. После прохождения этого обряда юному гражданину-мужчине дозволялись те формы сексуальной активности, которые считались приемлемыми для римлян его социального положения. Римлянки должны были сохранять девственность до брака; чем выше был социальный статус девушки, тем раньше она обычно обручалась и выходила замуж. Обычно девушки из высших сословий обручались в 14 лет, а патрицианки – уже в 12. Свадьбы часто откладывали до достижения девушкой зрелости. Свадебная церемония была своего рода обрядом посвящения для невесты, поскольку в Риме не было таких сложных ритуалов женского полового созревания, как в Древней Греции. Накануне свадьбы невеста заплетала волосы и покрывала их жёлтой сеткой, которую она сама соткала. Сдерживание волос символизировало подчинение её сексуальности в браке. Её умение ткать тунику ректа и эту сетку демонстрировало её мастерство и способность выполнять традиционную роль матроны – custos domi, "хранительницы дома". В день свадьбы она подпоясывала тунику цингулумом, изготовленным из шерсти ягнёнка, символизирующим плодородие, и завязывала "узел Геркулеса", который считалось трудно развязать. Этот узел символизировал супружескую верность, поскольку развязать его мог только муж, но цингулум также символизировал, что жених связан с женой. Волосы невесты ритуально укладывали в "шесть прядей" (seni crines), и она была покрыта вуалью, которую муж снимал в конце церемонии – это был ритуал передачи девственности.

Adolescents in ritual preparation to transition to adult status wore the tunica recta, the "upright tunic", so called because it was woven ritually on the type of upright loom that was the earliest used by Romans. The tunic, worn by both youths and maidens, may have had the purple band of inviolability, though this is unclear from the evidence. The puberty ritual for the young male involved shaving his first beard and taking off his bulla, which he dedicated to the household gods, the Lares. He assumed the toga virilis ("toga of manhood"), was enrolled as a citizen on the census, and soon began his military service. Traditionally, the ceremony was held on the Liberalia, the festival in honor of the god Liber, who embodied both political and sexual liberty. Following his rite of passage, the young male citizen was permitted the avenues of sexual activity that were generally acceptable for Roman men of his social rank. Roman women were expected to remain virgins until marriage; the higher a girl's social rank, the earlier she was likely to become betrothed and married. The usual age of betrothal for upper classes girls was 14, but for patricians as early as 12. Weddings were often postponed until the girl was considered mature enough. The wedding ceremony was in part a rite of passage for the bride, as Rome lacked the elaborate female puberty rituals of ancient Greece. On the night before the wedding, the bride bound up her hair with a yellow hairnet she had woven. The confining of her hair signified the harnessing of her sexuality within marriage. Her weaving of the tunica recta and the hairnet demonstrated her skill and her capacity for acting in the traditional matron's role as custos domi, "guardian of the house". On her wedding day, she belted her tunic with the cingulum, made of ewe wool to symbolize fertility, and tied with the "knot of Hercules", which was supposed to be difficult to untie. The knot symbolized wifely chastity, in that it was to be untied only by her husband, but the cingulum also symbolized that the groom was bound to his wife. The bride's hair was ritually styled in "six tresses" (seni crines), and she was veiled until uncovered by her husband at the end of the ceremony, a ritual of surrendering her virginity to him.

Секс в браке

Поскольку мужчины могли наслаждаться сексуальными отношениями вне брака практически безнаказанно, иногда предполагалось, что удовлетворительный секс не являлся ожидаемым аспектом римского брака. Юрист Ульпиан заметил, что "брак заключается не в половом акте, а в супружеской любви", однако предостережения моралистов и философов против чрезмерного увлечения сексом в браке признают потенциал супружественной страсти. Сексуальная близость между супругами была частным делом и редко становилась предметом литературы. Исключением был эпиталамиум – жанр поэзии, посвященный свадьбе. Например, в свадебном гимне Катулла восхваляется богиня любви Венера, поскольку "без тебя ничто невозможно". Овидий, чья любовная поэзия в начале карьеры была посвящена вымышленным возлюбленным, написал элегии во время своего изгнания, в которых тосковал по своей жене. Среди писем Плиния Младшего есть одно, в котором он пишет о своих чувствах к жене:

"Я охвачен неописуемой тоской по тебе. Причина – прежде всего моя любовь, а во-вторых – то, что мы не привыкли расставаться. Именно поэтому я провожу большую часть ночи, преследуемый твоим образом; именно поэтому время от времени мои ноги сами собой (выражение уместно!) ведут меня в твою комнату в то время, когда я привык бывать у тебя; именно поэтому, вкратце, я отступаю, измученный и безутешный, как отвергнутый любовник от недружелюбной двери". Плиний использует риторику любовной поэзии, обычно обращенную к запретной или недостижимой возлюбленной, как подходящую для выражения его супружеского желания. Развод не был позором. Быстрое повторное вступление в брак после развода или смерти супруга было обычным явлением и даже ожидалось среди римской элиты, поскольку брак считался правильным и естественным для взрослых. Хотя вдовам обычно следовало ждать десять месяцев перед повторным браком, даже беременной женщине не запрещалось выходить замуж, если не было сомнений в отцовстве ребенка в юридических целях. Если первый брак заканчивался, женщины, по-видимому, имели больше влияния при организации последующих браков. Хотя рождение детей было основной целью брака, укреплялись и другие социальные и семейные связи, не исключая личного общения и сексуального удовольствия между мужем и женой, о чем свидетельствуют браки женщин, вышедших за пределы репродуктивного возраста. Троянская королевская пара Гектор и Андромаха стали мифологическим образом супружеского секса. Латинская любовная элегия фокусируется на их сексуальной жизни, а не на трагической гибели Гектора от руки Ахилла. Они были известны позой "женщина сверху", с глаголом, подразумевающим, что женщина "оседлывает" мужчину, как лошадь. В целом, Гектор изображался как ярко выраженный гетеросексуал и образцовый муж.

В первую брачную ночь

В эпиталамиуме Катулла свадебная ночь изображена как время расцветающей эротики, приправленной юмористическими и похабными песнями гостей. "Загляни внутрь", – советует поэт невесте, пылающей "сокровенным огнем", – "где твой муж лежит на роскошно убранной постели, полностью преданный тебе". Мужу напоминают, что "благосклонная Венера" одарила его, поскольку теперь он может открыто желать желаемого, и ему больше не нужно скрывать "прекрасную любовь". Паре рекомендуется наслаждаться друг другом по своему усмотрению (ludite ut lubet); конечная цель – скорое рождение детей. Две картины в спальне Дома Фарнезины были истолкованы как "повествование о превращении скромной невесты в распутную любовницу – возможно, воплощающее непристойную мужскую фантазию".

Верность и прелюбодеяние

В некоторых литературных текстах говорится, что новобрачный мог на время прекратить половые отношения вне брака и сосредоточиться на укреплении связи со своей женой в надежде завести семью. Некоторые стоики утверждали, что супружеская верность – это добродетель как для мужчин, так и для женщин (см. выше "Стоическая сексуальная мораль"). Однако юридически римский муж не совершал прелюбодеяния, вступая в половые отношения вне брака, пока его партнерша считалась доступной; сексуальное неподобающее поведение (ступрум) считалось прелюбодеянием в зависимости от статуса женщины. Персонаж в пьесе Плавта выражает сексуальную свободу мужчины в комической форме: никто не запрещает никому идти по общественной дороге (publica via); пока ты не проложишь путь через чужую землю, пока воздержишься от невест, незамужних женщин, девиц, юношей и свободных мальчиков – люби кого хочешь. Для мужчины прелюбодеяние было сексуальным преступлением, совершенным с женщиной, которая не была его женой или допустимой партнершей, такой как проститутка или рабыня, то есть когда его партнерша была женой другого мужчины или его незамужней дочерью. Поздние юристы подчеркивали, что прелюбодеяние в строгом смысле совершалось с замужней женщиной. Для замужней женщины любая неверность была неприемлема, и от новобрачных ожидали девственности. Согласно Катону (II век до н.э.), муж имел древнее право (ius) убить свою жену, если поймает ее на прелюбодеянии, но если это "право" существовало, то это был вопрос обычая, а не закона. В республиканский период прелюбодеяние обычно считалось частным делом, решаемым семьей, а не серьезным уголовным преступлением, требующим вмешательства суда. Нет свидетельств о том, что в республиканскую эпоху отец или муж когда-либо оправданно убивали женщину за прелюбодеяние, хотя прелюбодеяние являлось основанием для развода. После падения республики моральное законодательство стало частью нового политического порядка при первом римском императоре Августе. Законы о прелюбодеянии, принятые в 18 г. до н.э., были частью его программы по восстановлению mos maiorum, традиционных социальных норм, одновременно укрепляя его политическую власть и кодифицируя более жесткую социальную иерархию после недавних гражданских войн. Обращение к старомодным ценностям маскировало радикальный переворот политических институтов республики, основанных на участии, – сверху вниз, правление одного человека. Lex Iulia de adulteriis ("Юлианский закон о прелюбодеянии") был направлен на наказание замужних женщин, вступающих в внебрачные связи. Ученые часто предполагали, что Lex Iulia был призван бороться с буйным распространением прелюбодеяния в Поздней республике. В начале XX века андроцентрическая точка зрения утверждала, что Lex Iulia был "очень необходимым сдерживающим фактором растущей независимости и опрометчивости женщин". Более сочувственный взгляд в конце XX – начале XXI века рассматривал любовные связи как способ для умных и независимых женщин элиты строить эмоционально значимые отношения вне браков, заключенных в политических целях. Однако возможно, что такой эпидемии прелюбодеяния даже не существовало; закон, возможно, следует понимать не как ответ на реальную проблему, угрожающую обществу, а как один из инструментов социального контроля, осуществляемого Августом, который представлял государство, и, следовательно, самого себя, в роли paterfamilias для всего Рима. Личные опасения по поводу неверности, в браке или вне брака, отражены в магических заклинаниях, предназначенных для "привязки" (defixiones) или удержания эротической привязанности другого человека. Существовали также заклинания для допроса любимого о верности. Один магический папирус из римского Египта рекомендует поместить сердце трясогузки на гениталии спящей женщины, чтобы получить правдивые ответы; другой утверждает, что язык курицы, помещенный на ее губы или грудь, заставит ее раскрыть имя любимого. Литература Поздней республики и Принципата, особенно сатиры Горация и Ювенала, предлагают различные изображения или, возможно, фантазии о том, как обиженный муж может подвергнуть любовника своей жены унижению и наказанию. В этих литературных обработках прелюбодейка кастрируется, избивается, насилуется самим мужем или его рабами, или подвергается анальному проникновению угрем, видом ценной рыбы, которую римская элита разводила как развлечение (otium). Упоминания о таких действиях отсутствуют в письмах Цицерона и исторических трудах Тацита и, возможно, являются вымышленными преувеличениями. Овидий высмеивает ревнивого мужа как лишенного изысканности: "Муж, чрезмерно раненый прелюбодеянием жены, – провинциал". Предшественник Овидия, Катулл, писал стихи, прославляющие его прелюбодеяние с "Лесбией", его социальной начальницей, традиционно отождествляемой с Клодией. Культивирование либерального отношения как признака изысканности, возможно, послужило причиной принятия Августом закона о прелюбодеянии, который требовал от мужа развестись с женой и возбудить против нее официальное судебное дело, или самому предстать перед судом за сутенерство (lenocinium).

Some literary passages suggest that a newlywed might break off his outside sexual relations for a time and focus on bonding with his wife in the hope of starting a family. Some Stoics maintained that marital fidelity was as much a virtue for men as for women (see "Stoic sexual morality" above). Legally, however, a Roman husband did not commit adultery when he had sex outside marriage as long as his partner was considered sexually available; sexual misconduct (stuprum) was adultery depending on the status of a female partner. A character in a play by Plautus expresses a man's sexual freedom in comic terms:

No one prohibits anyone from going down the public way (publica via); as long as you do not make a path through posted land, as long as you hold off from brides, single women, maidens, the youth and free boys, love whatever you want. A married or marriageable woman and young male citizens are off limits, just as if they were the property of someone else, For a man, adultery was a sexual offense committed with a woman who was neither his wife nor a permissible partner such as a prostitute or slave, in effect when his female partner was another man's wife or his unmarried daughter. The later jurists emphasize that adulterium in the strict sense was committed with a married woman. For a married woman, no infidelity was acceptable, and first time brides were expected to be virgins. According to Cato (2nd century BC), a husband had an ancient right (ius) to kill his wife if he caught her in the act of adultery, but if this "right" existed, it was a matter of custom and not statute law. In the Republic, adultery was normally considered a private matter for families to deal with, not a serious criminal offense requiring the attention of the courts. No source records the justified killing of a woman for adultery by either a father or husband during the Republican era, though adultery was grounds for divorce. Following the collapse of the Republic, moral legislation became part of the new political order under Rome's first emperor, Augustus. Laws pertaining to adultery passed in 18 BC were part of his program to restore the mos maiorum, traditional social norms, while consolidating his political authority and codifying a more rigid social hierarchy in the wake of the recent civil wars. The appeal to old fashioned values cloaked the radical overthrow of the Republic's participatory political institutions by top down, one man rule. The Lex Iulia de adulteriis ("Julian Law concerning acts of adultery") was directed at punishing married women who engaged in extra marital affairs. Scholars have often assumed that the Lex Iulia was meant to address a virulent outbreak of adultery in the Late Republic. An androcentric perspective in the early 20th century held that the Lex Iulia had been "a very necessary check upon the growing independence and recklessness of women". A more sympathetic view in the late 20th to early 21st century saw love affairs as a way for the intelligent, independent women of the elite to form emotionally meaningful relationships outside marriages arranged for political purposes. It is possible, however, that no such epidemic of adultery even existed; the law should perhaps be understood not as addressing a real problem that threatened society, but as one of the instruments of social control exercised by Augustus that cast the state, and by extension himself, in the role of paterfamilias to all Rome. Personal anxieties about infidelity, within marriage or not, are reflected in magic spells intended to "fix" (defixiones) or bind the other person's erotic attachment. Spells were also available for interrogating the beloved about fidelity. One magical papyrus from Roman Egypt recommends placing the heart of a hoopoe on a sleeping woman's genitals to induce truthful answers; another says that the tongue of a hen placed on her lips or breast will cause her to reveal the name of the man she loves. Literature of the Late Republic and Principate, particularly the satires of Horace and Juvenal, offer various depictions, or perhaps fantasies, of how a wronged husband might subject his wife's lover to humiliation and punishment. In these literary treatments, the adulterer is castrated, beaten, raped by the husband himself or his slaves, or penetrated anally with a mullet, a type of prized fish cultivated by elite Romans as a leisure activity (otium). References to such acts do not appear in the letters of Cicero nor the histories of Tacitus, and may be fictional exaggerations. Ovid makes fun of the jealous husband as lacking in sophistication: "The man who's excessively wounded by his wife's adulterous affairs is a hick." Ovid's predecessor Catullus wrote poetry celebrating his adulterous affair with "Lesbia", his social superior, traditionally identified as Clodia. The cultivation of a laissez faire attitude as a sign of urbanity may have prompted the provision of Augustus' adultery law that required a husband to divorce his wife and bring formal legal charges against her, or face charges himself for pimping (lenocinium).

Отношения между хозяином и рабом

Сексуальность была "ключевой характеристикой" древнеримского рабства. Поскольку рабы рассматривались как собственность по римскому праву, владелец мог использовать их для сексуальных целей или сдавать в аренду для обслуживания других людей. Некоторые ученые предполагают, что содержание писем Цицерона указывает на его долгосрочные гомосексуальные отношения с рабом Тироном. Как прямо заявила Ева Кантарелла, "римский paterfamilias был абсолютным хозяином, осуществлявшим власть, не подконтрольную обществу и государству. В такой ситуации почему он должен был бы воздерживаться от содомии со своими слугами?" Описывая идеального партнера в педерастии, Марциал предпочитает мальчика-раба, который "ведет себя скорее как свободный человек, чем его хозяин", то есть того, кто может представить связь как стимулирующую игру ухаживания. Однако эта форма сексуальной разрядки не имела особого эротического значения: использование собственных рабов было "лишь на ступень выше мастурбации". Когда фигуры, идентифицируемые как рабы, появляются в эротическом искусстве, они выполняют рутинные задачи на заднем плане, не участвуя в сексуальных действиях. В своем труде о толковании снов (ок. 170 г. н.э.) Артемидор рассматривает сексуальную ценность рабов символически: сон о сексе с собственной рабыней считался благоприятным, "потому что рабы – это собственность сновидца; следовательно, получение от них удовольствия означает удовлетворение сновидца своим имуществом". Римлянин мог использовать своих рабов для сексуальных целей, но не имел права принуждать к сексу любого из своих рабов, поскольку владелец имел право распоряжаться своей собственностью. Если владелец обнаруживал, что его раб состоит в сексуальных отношениях со свободной женщиной, закон требовал трижды предупредить пару о прекращении связи. Если связь продолжалась, он имел право завладеть женщиной. Упоминания о женщинах из приличных семей, вступающих в половые отношения с мужчиной-рабом, редки, что указывает на отсутствие озабоченности этой проблемой у писателей-мужчин. Цицерон не приводит примеров ни в сплетнических частях своих писем, ни в судебных делах, где он нападает на репутацию женщины: он обвиняет Клодию в кровосмешении и в управлении своим домом как борделем, но не в связи с рабами. Даже Мессалина или Семпрония Саллуста не обвиняются в враждебных источниках в сексе с рабами. Секс с рабыней был одним из ложных обвинений, выдвинутых против Клавдии Октавии, жены Нерона, когда Поппея Сабина стремилась занять ее место, но в основном это было предметом намеков или оскорблений в адрес мужа, который не смог этого предотвратить. Несмотря на внешние ограничения и контроль над сексуальностью рабов, римское искусство и литература часто изображают рабов похотливыми, подглядывающими и даже осведомленными в сексуальных вопросах. Одной из тем римской комедии, отличающей ее от греческих образцов, является изображение отношений между хозяевами и рабами. Считалось, что свободные римляне, попавшие в рабство, должны быть защищены от сексуальной эксплуатации, как показывают два различных рассказа, записанных древними историками. До отмены долгового рабства в IV веке до н.э. свободные римляне иногда продавали себя или своих детей в рабство, будучи подавлены долгами. Согласно Ливию, долговое рабство (nexum) было отменено в результате попытки сексуального насилия над свободнорожденным юношей, который служил поручителем по долгу своего отца ростовщику Луцию Папирию. Мальчик, Гай Публилий, был особенно красив, и Папирий настаивал, что, будучи рабом, он обязан оказывать сексуальные услуги. Когда Публилий отказался, Папирий приказал его раздеть и высечь. Юноша вышел на улицы, чтобы продемонстрировать свои раны, и народный гнев побудил консулов созвать сенат. Политический процесс в конечном итоге привел к принятию Lex Poetelia Papiria, которая запрещала держать должников в рабстве за их долг и требовала вместо этого использования имущества должника в качестве залога. Таким образом, закон установил, что неприкосновенность тела римского гражданина является основополагающей для понятия libertas, политической свободы, в отличие от использования тела раба. В этом и в другом подобном случае, описанном Валерий Максимом, телесные наказания и сексуальное насилие рассматриваются как аналогичные нарушения свободы гражданина от физического принуждения, в отличие от физической уязвимости раба. Некоторые сексуальные гарантии могли быть распространены и на рабов. Поведение рабов в целом отражалось на репутации дома, и materfamilias, в частности, судилась по сексуальному поведению своих рабынь, которое должно было быть моральным или, по крайней мере, осмотрительным. Эта пристойность могла ограничить эксплуатацию рабынь, входящих в familia. Сенека выразил стоическое возмущение тем, что мужского раба должны прихорашивать и использовать в сексуальных целях, поскольку человеческое достоинство раба не должно быть унижено. Расцвет торговли евнухами-рабами в начале Империи привел к принятию законодательства при императоре Адриане, запрещавшего кастрацию раба против его воли "ради похоти или выгоды". В договоры купли-продажи раба могли включаться условия ne serva prostituatur, запрещающие использование раба в качестве проститутки. Хотя забота о благополучии раба могла быть фактором в отдельных случаях, это юридическое ограничение, по-видимому, также было направлено на защиту владельца-гражданина от стыда или infamia, связанных с сутенерством и проституцией. Условие ne serva оставалось в силе при последующих продажах, даже если покупатель изначально не знал о нем, и в случае его нарушения незаконно проституированному рабу предоставлялась свобода.

Sexuality was a "core feature" of ancient Roman slavery. Because slaves were regarded as property under Roman law, an owner could use them for sex or hire them out to service other people. Some scholars propose that content in Cicero's letters indicate he had a long term homosexual relationship with his slave Tiro. As Eva Cantarella stated bluntly, "the Roman paterfamilias was an absolute master, he exercised a power outside any control of society and the state. In this situation why on earth should he refrain from sodomising his houseboys?" In describing the ideal partner in pederasty, Martial prefers a slave boy who "acts more like a free man than his master", that is, one who can frame the affair as a stimulating game of courtship. But this form of sexual release thus held little erotic cachet: to use one's own slaves was "one step up from masturbation". When figures identifiable as slaves appear in erotic art, they are performing routine tasks in the background, not taking part in sex acts. In his work on the interpretation of dreams (c. 170 AD), Artemidorus takes a symbolic view of the sexual value of slaves: to dream of having sex with one's own female slave was a good thing, "for slaves are the dreamer's possession; therefore taking pleasure in them signifies the dreamer's being pleased with his own possessions". A Roman could exploit his own slaves for sex, but was not entitled to compel any enslaved person he chose to have sex, since the owner had the right to control his own property. If an owner found that his male slave was having a sexual relationship with a free woman, the law required that he warn the couple three times to break it off. If the affair continued, he had the right to take ownership of the woman. References to women from respectable families having sex with a male slave are infrequent, indicating that male writers were not preoccupied with the risk of it. Cicero offers no examples in either the gossipy parts of his letters or in court cases where he attacks the reputation of a woman: he accuses Clodia of incest and of running her house like a brothel, but not of sleeping with slaves. Not even Messalina or Sallust's Sempronia is accused in the hostile sources of having sex with a slave. Sex with a slave was among the trumped up charges against Claudia Octavia, the wife of Nero, when Poppaea Sabina campaigned to take her place, but mostly it was a matter for innuendo or insult against a husband who failed to prevent it. Despite the external controls and restrictions placed on a slave's sexuality, Roman art and literature perversely often portray slaves as lascivious, voyeuristic, and even sexually knowing. One of the themes of Roman comedy that distinguishes it from its Greek models is the depiction of master slave relations. Freeborn Romans who fell into slavery were supposed to be protected from sexual exploitation, as indicated by two different stories recorded by ancient historians. Before the abolition of debt bondage in the 4th century BC, free Romans were sometimes driven to sell themselves or their children into slavery when they were overwhelmed by debt. According to Livy, debt slavery (nexum) was abolished as a direct result of the attempted sexual abuse of a freeborn youth who served as surety for his father's debt with the usurer Lucius Papirius. The boy, Gaius Publilius, was notably beautiful, and Papirius insisted that as a bond slave he was required to provide sexual services. When Publilius refused, Papirius had him stripped and whipped. The youth then took to the streets to display his injuries, and an outcry among the people led the consuls to convene the senate. The political process eventually led to the Lex Poetelia Papiria, which prohibited holding debtors in bondage for their debt and required instead that the debtor's property be used as collateral. The law thus established that the integrity of a Roman citizen's body was fundamental to the concept of libertas, political liberty, in contrast to the uses to which a slave's body was subject. In this and a similar incident reported by Valerius Maximus, corporal punishment and sexual abuse are seen as similar violations of the citizen's freedom from physical compulsion, in contrast to the slave's physical vulnerability. Some sexual protections could be extended to slaves. The conduct of slaves reflected generally on the respectability of the household, and the materfamilias in particular was judged by her female slaves' sexual behavior, which was expected to be moral or at least discreet. This decorum may have limited the exploitation of female slaves that were part of the familia. Seneca expressed Stoic indignation that a male slave should be groomed effeminately and used sexually, because a slave's human dignity should not be debased. The burgeoning trade in eunuch slaves during the early Empire prompted legislation under the emperor Hadrian that prohibited the castration of a slave against his will "for lust or gain". Legal agreements on the sale of a slave might include a ne serva prostituatur covenant that prohibited the employment of the slave as a prostitute. Although concern for the slave's welfare may have been a factor in individual cases, this legal restriction seems also to have been intended to shield the male citizen owner from the shame or infamia associated with pimping and prostitution. The ne serva covenant remained in force for subsequent sales, even if the buyer was initially unaware of it, and if it was violated, the illegally prostituted slave was granted freedom.

Проституция

Проституция была законной во всей Римской империи на протяжении всей истории. Августовское моральное законодательство, криминализовавшее прелюбодеяние, освобождало от ответственности проституток, которым разрешалось заниматься сексом с женатым мужчиной. Некоторые влиятельные женщины, склоняясь к пониманию прелюбодеяния как юридического, а не морального вопроса, даже регистрировались в качестве проституток, чтобы избежать судебного преследования за прелюбодеяние. Неоднозначный статус часто служит источником сюжетных осложнений в комедиях Плавта и Теренция. Препятствия к любви возникают, когда юноша влюбляется и желает жениться на проститутке-иностранке, и преодолеваются, когда раскрывается её истинный статус – свободнорожденной девицы. Свободнорожденная девица, воспитанная с достоинством, может выйти замуж, а иностранная проститутка – нет. Связь этих комических ситуаций с реальной жизнью остаётся спорной: Плавт и Теренций опирались на греческие образцы, которые часто малоизучены, поэтому сложно определить, в какой степени они отражали римские социальные нормы и взгляды. Элейн Фантам отметила, что длительные военные кампании в Греции и Малой Азии познакомили римлян с более изысканным уровнем роскоши и наслаждений, что, возможно, нашло отражение в комедии: юноша проявляет увлечение дорогой куртизанкой, а не семейной рабыней или обычной проституткой. Проститутки изображены в эротическом искусстве Помпей и Геркуланума, в том числе на фресках из зданий, идентифицированных как бордели, где они часто изображены обнажёнными, за исключением лифа без бретелек (строфиума). На этих изображениях представлены различные сексуальные позы, противоречащие некоторым научным утверждениям о предпочтениях римлян в гетеросексуальных отношениях. Литературные источники свидетельствуют, что проститутки носили отличительную одежду, часто яркие, полупрозрачные шелковые платья. Они были единственными римскими женщинами, которым разрешалось носить тогу – традиционную одежду свободного римского гражданина. Это нарушение гендерных границ имеет различные интерпретации.

Удовольствие и позор

Проститутки и сутенеры входили в число профессий в Риме, считавшихся бесчестными (infames), и пользовались ограниченной юридической защитой, даже если формально не были рабами. Инфамия, как юридический статус, была необратима: проститутка считалась "не только женщиной, занимающейся проституцией, но и той, кто занимался ею в прошлом, даже если она прекратила эту деятельность; позор не исчезает, даже если практика впоследствии прекращается". В римской моральной традиции удовольствие (voluptas) было сомнительным занятием. Стоик-моралист Сенека противопоставляет удовольствие добродетели (virtus):

Добродетель вы найдете в храме, на форуме, в сенате, у городских стен, покрытая пылью и опаленная солнцем, с огрубевшими руками; а удовольствие чаще всего скрывается в банях, парнях и местах, опасающихся полиции, в поисках темноты, мягкое, изнеженное, пропитанное вином и благовониями, бледное или размалеванное косметикой, словно труп. Римское двойственное отношение к физическому удовольствию выражалось в инфамии тех, чьи тела служили для его публичного удовлетворения. В техническом смысле, инфамия – это официальная потеря юридического статуса для свободного человека вследствие проступка, включая сексуальное, но слово могло использоваться и для обозначения дурной репутации в целом. Инфамия была "неизбежным следствием" определенных профессий, включая не только проституток и сутенеров, но и деятелей искусства, таких как актеры, танцоры и гладиаторы: "Эти люди были объектами чужих желаний. Они служили чужому удовольствию. Они были опорочены публичным вниманием". В период Республики и ранней Империи одним из критериев свободы гражданина была неприкосновенность его тела, защита от физического принуждения или наказания, например, от побиения властями. Однако граждане, выбравшие карьеру публичных исполнителей и использующие свои тела для общественного удовольствия, были лишены этой защиты и могли подвергаться избиениям или иному насилию. Любой свободный человек, становясь гладиатором, давал клятву смириться с клеймением, рабством, избиениями и возможной смертью от меча. Гладиатор, одновременно восхваляемый и презираемый, должен был обладать неотразимой сексуальной привлекательностью для женщин. Актеры были сексуально амбивалентны, отчасти благодаря способности изображать женщин, и привлекали как мужчин, так и женщин. Диктатор Сулла долгое время состоял в связи с актером; Маценат, меценат искусств и советник Августа, был влюблен в актера Батиллу; и женщинам императорской семьи приписывают романы с актерами. Актрис считали проститутками.

Virtue you will find in the temple, in the forum, in the senate house, standing before the city walls, dusty and sunburnt, her hands rough; pleasure you will most often find lurking around the baths and sweating rooms, and places that fear the police, in search of darkness, soft, effete, reeking of wine and perfume, pallid or else painted and made up with cosmetics like a corpse. Roman ambivalence toward physical pleasure is expressed by the infamia of those whose bodies provided it publicly. In a technical sense, infamia was an official loss of legal standing for a freeborn person as a result of misconduct, including sexual misconduct, but the word could be used for ill repute in general. Infamia was an "inescapable consequence" of certain professions, including not only prostitutes and pimps but performers such as actors, dancers, and gladiators: "These figures were the objects of other people's desires. They served the pleasure of others. They were tarnished by exposure to the public gaze." Under the Republic and early Empire, one of the ways in which the citizen's liberty was defined was through the freedom of his body from physical coercion or punishment such as flogging by authorities. However, citizens who chose to become public performers and use their bodies to offer public pleasure were excluded from these physical protections, and could be beaten or otherwise subjected to violence. Any free man who became a gladiator took an oath to suffer branding, bondage, beating, and potential death by the sword. Both glamorized and despised, the gladiator was supposed to exert a compelling sexual allure over women. Actors were sexually ambiguous, in part because they could imitate women, and were attractive to both men and women. The dictator Sulla had a long term affair with an actor; Maecenas, the arts patron and advisor to Augustus, was in love with the actor Bathyllus; and women of the Imperial family are alleged to have had affairs with actors. Actresses were assumed to be prostitutes.

Сексуальные действия и позиции

В древнем мире зафиксировано около 90 позиций для полового акта, изображающих различные формы совокупления (concubitus varii) и сексуальные позы (figurae veneris). Латинские термины принадлежат Овидию, взяты из его описания того, как в самых аристократических домах эротические картины выставлялись среди художественных собраний. Римлян увлекало сексуальное разнообразие. Считалось, что астрология влияет на предпочтения и склонности: люди, рожденные при определенном расположении солнца, луны и планет в знаках зодиака, якобы были склонны к тайным порокам или "неестественным" формам полового акта, или к пассивной роли. По словам Светония, у Тиберия была обширная коллекция руководств по сексу и эротического искусства, включая картину с изображением мифологической охотницы Аталанты, совершающей оральный секс на Мелеагре – произведение, которое император оценивал более чем в миллион сестерциев.

Мульер-эквитан

"Езда" – распространенная метафора для обозначения полового акта, особенно когда женщина находится сверху. "Mulier equitans" ("женщина, едущая верхом") не встречается на греческих вазах, но популярна в римском искусстве. Овидий рекомендует эту позу для невысоких женщин, поскольку высокая женщина может не захотеть казаться слишком доминирующей над мужчиной. Считается, что она была любимой у мифологических Гектора и Андромахи, несмотря на ее легендарный рост, и в шутку называлась "конь Гектора". Один рельеф из римской Галлии, изображающий "mulier equitans", использует метафору, изображая скачущую лошадь в рамке на заднем плане. В искусстве, согласно канону "mulier equitans", женщина изображается фронтально, чтобы полностью обнажить свое тело перед зрителем, часто с акцентом на выбритую лобковую область. Значение этой позы в римской культуре трактуется по-разному. Кеннет Довер полагал, что она может отражать относительную сексуальную свободу римских женщин. С точки зрения женщины, эта поза давала бы ей независимость движений для собственного удовольствия. Однако Поль Вейн считал, что она подчеркивает необходимость для женщины прикладывать усилия, чтобы доставить удовольствие мужчине, который лежит и наслаждается без усилий. Возможно, эта поза была популярна в искусстве, поскольку нравилась как мужчинам, так и женщинам: мужчинам она предлагала беспрепятственный вид на женское тело, как рекомендовал Овидий, и на половой акт; женщины видели визуально доминирующую женскую фигуру, играющую активную роль. Эта поза также называется "Venus pendula conversa" – "перпендикулярная Венера, обращенная к мужчине"; ее обратная вариация ("Venus pendula aversa" – "перпендикулярная Венера, обращенная от мужчины") предполагает, что мужчина лежит, а женщина сверху, но повернута к его ногам. Эта версия упоминается и изображается редко, но встречается в римском искусстве, действие которого происходит в Нилотическом Египте. Конная метафора также используется для обозначения "cinaedus", занимающего верхнюю позицию при анальном сексе, и, по крайней мере, однажды – для лесбиянок, которые "поочередно берут верх и движутся, а Луна служит свидетелем".

"Riding" is a common metaphor for the sex act, particularly used of the woman on top position. The mulier equitans ("woman riding") does not appear in Greek vase painting but is popular in Roman art. Ovid recommends it for the petite woman, as a tall woman may not wish to seem too towering in relation to the man. Supposedly favored by the mythological couple Hector and Andromache, even though she was of legendary height, it was jokingly called "the Hector horse". One relief from Roman Gaul showing the mulier equitans plays on the metaphor by picturing a galloping horse within a frame in the background. In art, the mulier equitans convention has the woman posed frontally to expose her body in full to the viewer, often emphasizing her depilated pubic area. The significance of this position in Roman culture has been interpreted variously. Kenneth Dover thought it might represent the relative sexual emancipation of Roman women. From a woman's perspective, the position would grant independence of movement for her own pleasure. Paul Veyne, however, thought it emphasized that the woman had to do the work of servicing the man, who lies there and receives pleasure without effort. The position may have been favored for art because it pleased both male and female viewers: for men, it offered an unobstructed view of the woman's body, as recommended by Ovid, and of the penis entering the vagina; women saw the visually dominant female figure playing the active role. The position is also called Venus pendula conversa, "perpendicular Venus with the woman facing toward (the man)"; for its reverse (Venus pendula aversa, "perpendicular Venus with the woman facing away"), the man lies down with the woman on top, but she turns her back and faces his feet. This version is rarely mentioned or depicted, but is found in Roman art set in Nilotic Egypt. An equestrian metaphor is also found for the cinaedus "riding" on top in anal sex, and at least once of lesbians who "take turns riding and move with the Moon as witness".

Анальный секс

Латинский глагол для обозначения "анального проникновения, содомии" – pedicare. Объект был обычно, но не всегда мужчиной. Pediicare – это прямое и неэвфемистичное слово, которое могло использоваться в угрожающей манере, как это известно по творчеству Катулла, в частности, в Carmen 16, или в целом для выражения оскорбления, вроде "пошел к черту". Основным словом для "ануса" было culus. Распространенными метафорами были ficus – "инжир", и anus – "кольцо", который считался пристойным термином и использовался в медицинских текстах. Говорили, что мужчины "принимают это как женщины" (muliebria pati, "подвергаться женским мучениям"), когда им совершали анальное проникновение, но когда мужчина занимался анальным сексом с женщиной, она рассматривалась как исполняющая роль мальчика. Марциал, например, настаивает на том, что анальный секс лучше с мальчиками, чем с женщинами; когда его жена возражает, что предоставляет ему анальный секс, чтобы сохранить его верность, он высмеивает ее, указывая на неполноценность ее ануса по сравнению с мальчишеским. Поза figura veneris, в которой женщина приседает, поднимая ягодицы, известная как "львица", могла быть предназначена для анального проникновения, поскольку мальчиков в греческом искусстве также изображали в таком положении; с женским партнером ее трудно отличить от tergo (сексуального акта сзади) в произведениях искусства. Culibonia ("хороший анус") – это юмористическое прозвище проститутки, специализирующейся на этом виде услуг. Избежание беременности могло быть одной из причин, по которой женщины-проститутки предлагали анальный секс.

Ос импурум

Ос импурум, "грязный рот" или "нечистый рот", был оскорбительным термином, особенно по отношению к тем, кто практиковал оральный секс. "Устная мерзость" была излюбленной формой ругательства у Катулла, Горация и Марциала. Настолько презренным, что Цицерон употреблял его лишь по отношению к людям ниже своего статуса, подразумевая, что их падение оскверняло их влиятельных покровителей, которые и были его истинными целями. В непристойной комической поэзии существовал обычай изображать оральный секс как причину зловонного дыхания, близкого к токсичному. "Уличные куртизанки" считались оскверненными из-за орального секса; Катулл упоминает "скверную слюну опозоренной проститутки". Марциал шутит, что изысканный парфюм превращался в гарум, рыбный соус, когда его вдыхал мужчина с дыханием, испорченным оральным сексом. В другой эпиграмме Марциала, практикующий оральный секс охлаждает горячий пирог своим дыханием, превращая его в экскременты. Неприятный запах изо рта и гнилые зубы, приписываемые оральному сексу, символизировали моральное разложение и общее извращение позитивных функций рта как органа убедительной речи гражданина.

Мастурбация

Мастурбация мало упоминается в источниках, касающихся римской сексуальности. Римляне, по-видимому, предпочитали использовать левую руку для мастурбации. Марциал несколько раз упоминает об этом в своих стихах, но считает это низшей формой сексуального удовлетворения, к которой прибегают рабы, хотя и признается, что мастурбирует, когда красивый раб оказывается слишком дорогим: «моя рука заменила мне Ганимеда». Это была давняя, хотя и нечастая тема в латинской сатире; один из немногих сохранившихся фрагментов Луцилия, самого раннего римского сатирика, шутит о персонифицированном пенисе (Мутто), чья возлюбленная Лаева («Леворукая») вытирает его «слезы». На граффити из Помпей написано: «Когда заботы угнетают мое тело, я левой рукой избавляюсь от накопленной жидкости». Этимология латинского глагола *masturbari* неясна. Предполагается, что он состоит из *turbare* – «возбуждать» и *mas* – «мужчина», в ином, не подтвержденном употреблении для обозначения «пениса». Согласно одной из традиционных точек зрения, он происходит от *man(u)* – «рука» и измененной формы *stuprare* – «сквернить, совершать сексуальное насилие». Кальверт Уоткинс предположил, что он происходит от протоиндоевропейского корня, означающего «мозг, мозговая ткань», поскольку древние медики считали, что сперма образуется в мозге и спускается по костям; если это так, то слово *turbare* могло также повлиять на его формирование в латинском языке.

Зверь

Мифологическая традиция изобилует сексуальными контактами между людьми и другими животными, особенно между смертными женщинами и богами, принимающими облик животных. Bestiality – характерная черта сношений с Юпитером (греческим Зевсом), который являлся к Леде в образе лебедя, а к Европе – в образе быка. Минотавр рождается, когда Пасифея испытывает такое сильное сексуальное влечение к быку, что переодевается в корову, чтобы совокупиться с ним. Сатиры, известные своей сексуальной ненасытностью, часто изображаются с звериными чертами. В Имперском Риме зафиксированы случаи имитации bestiality как формы сексуальной ролевой игры. Актер Батилл был известен эротическим танцем, в котором он изображал Леду, вступающую в половую связь с лебедем; зрительницы испытывали разное возбуждение. Bestiality также является темой романа Апулея «Метаморфозы» (или «Золотой осел»), где главный герой, превращенный в осла, вызывает желание у богатой знатной матроны, подобно тому, как Пасифея желала быка. Считается, что Нерон получал удовольствие от формы bondage с партнерами мужского или женского пола, переодеваясь в шкуры животных, чтобы нападать на их гениталии, подобно тому, как осужденных преступников привязывали и атаковали дикие животные на арене. Историк Дион рассказывает о проститутке, которая притворялась леопардом, чтобы доставить удовольствие сенатору. Есть основания полагать, что насильственные сексуальные контакты, как и другие мифологические сцены, разыгрывались на арене в качестве карательного зрелища. Поэт Марциал восхваляет сцену за ее соответствие мифу о Пасифее. Логистика постановки полового акта между женщиной и быком – предмет спекуляций; если «Пасифея» была осужденной преступницей, подлежащей пыткам и смерти, то животное могли спровоцировать, используя «вагинальные выделения коровы в период течки». В романе Апулея женщина-отравительница, приговоренная ad bestias, должна была появиться на арене для полового акта с главным героем в его зверином обличье.

Гермафродитизм и андрогиния

В мифологической традиции Гермафродитом был красивый юноша, сын Гермеса (римского Меркурия) и Афродиты (Венеры). Как и многие другие божества и герои, он был вскормлен нимфами, однако свидетельств того, что ему самому поклонялись греки, немного. В результате, по словам лексикографа Феста, те, кто пили воду из источника Салмакис, якобы «ослабевали от порока неподобающего поведения». Миф о Гиласе, юном спутнике Геракла, похищенном водяными нимфами, разделяет с мифами о Гермафродите и Нарциссе тему опасностей, с которыми сталкивается красивый юноша в период взросления, с разными исходами для каждого. В современном английском языке слово «гермафродит» приобрело уничижительный оттенок применительно к людям, рожденным с физическими признаками обоих полов (см. интерсекс); в античности же фигура так называемого гермафродита была центральной в вопросах, касающихся гендерной идентичности. Гермафродит представлял собой «нарушение социальных границ, особенно таких фундаментальных, как мужское и женское». Изображения Гермафродита были очень популярны среди римлян. Драматическая ситуация на картинах часто вызывает у зрителя «двойное восприятие» или выражает тему сексуальной фрустрации. Гермафродита часто сопровождает сатир – существо с животной сексуальностью, известное тем, что склоняет ничего не подозревающую или спящую жертву к нежелательному половому акту; сатир в сценах с Гермафродитом обычно изображается удивленным или отвращенным, что создает комический эффект. В некоторых произведениях Гермафродит достаточно силен, чтобы отбить нападение, но в других он проявляет готовность к половому акту, даже если сатир больше не проявляет интереса: художественные изображения Гермафродита подчеркивают неоднозначность сексуальных различий между мужчиной и женщиной, а также неоднозначность самих сексуальных действий. Гермафродит дает вечно неоднозначный ответ на любопытство мужчины относительно сексуального опыта женщины – и наоборот. Художники всегда изображают Гермафродита с точки зрения раскрытия его истинной сексуальной идентичности. Гермафродит символизирует физическую и, что более важно, психологическую невозможность понять чувства любимого человека. Гермафродит – это сложное представление, вторгающееся в границы между полами, которые кажутся столь четкими в классической мысли и искусстве. Макробий описывает мужскую форму «Венеры» (Афродиты), которой поклонялись на Кипре; у нее была борода и мужские гениталии, но она носила женскую одежду. Поклонники божества переодевались: мужчины – в женскую одежду, а женщины – в мужскую. Латинский поэт Левий писал о поклонении «питающей Венере», независимо от того, является она женщиной или мужчиной (sive femina sive mas). Его иногда называли Афродитом. В нескольких сохранившихся образцах греческой и римской скульптуры она изображена в позе анасирмен, от греческого глагола анасиромаи, «поднимать одежду». Богиня любви поднимает свои одежды, чтобы обнажить свой мужской атрибут – мужские гениталии, жест, который традиционно обладал апотропейной или магической силой. В своей главе об антропологии и физиологии человека в энциклопедии «Естественная история» Плиний отмечает, что «есть даже те, кто рождается от обоих полов, которых мы называем гермафродитами, а иногда – андрогинами» (андр, «мужчина», и гин, «женщина», из греческого языка). Сицилийский историк Диодор (I век до н.э.) писал, что «есть те, кто утверждает, что появление таких существ – это чудеса (terata), и поскольку они рождаются редко, они предвещают будущее, иногда злое, а иногда доброе». Исидор Севильский (ок. 560–636) причудливо описывал гермафродита как того, у кого «правая грудь мужская, а левая – женская, и после полового акта может и рожать, и порождать». В традиционной римской религии рождение гермафродита считалось своего рода предзнаменованием, явлением, сигнализирующим о нарушении pax deorum, римского договора с богами, как указал Диодор. Ливий сообщает о случае во время Второй Пунической войны, когда обнаружение четырехлетнего гермафродита потребовало проведения сложной серии искупительных обрядов: по совету гаруспиков ребенка поместили в сундук, вынесли в море и позволили утонуть. За этим последовали другие ритуалы. Гермафродита, найденного в 133 г. до н.э., утопили в местной реке; казнь гермафродита путем утопления, по-видимому, была предписанным способом устранения воспринятого нарушения естественного порядка. Плиний заметил, что если раньше гермафродиты считались предзнаменованиями (prodigia), то в его время они стали объектами удовольствия (deliciae); они были среди человеческих диковинок, которые богатые могли приобрести на «рынке чудовищ» в Риме, описанном Плутархом. По римскому праву гермафродита необходимо было отнести либо к мужскому, либо к женскому полу; третьей гендерной категории в качестве юридической нормы не существовало.

In the mythological tradition, Hermaphroditus was a beautiful youth who was the son of Hermes (Roman Mercury) and Aphrodite (Venus). Like many other divinities and heroes, he had been nursed by nymphs, but the evidence that he himself received cult devotion among the Greeks is sparse. As a result, men who drank from the waters of the spring Salmacis supposedly "grew soft with the vice of impudicitia", according to the lexicographer Festus. The myth of Hylas, the young companion of Hercules who was abducted by water nymphs, shares with Hermaphroditus and Narcissus the theme of the dangers that face the beautiful adolescent male as he transitions to adult masculinity, with varying outcomes for each. In contemporary English, "hermaphrodite" has acquired pejorative connotations in referring to people born with physical characteristics of both sexes (see intersex); in antiquity, however, the figure of the so called hermaphrodite was a primary focus of questions pertaining to gender identity. The hermaphrodite represented a "violation of social boundaries, especially those as fundamental to daily life as male and female". Depictions of Hermaphroditus were very popular among the Romans. The dramatic situation in paintings often elicits a "double take" on the part of the viewer, or expresses the theme of sexual frustration. Hermaphroditus is often in the company of a satyr, a figure of bestial sexuality known for subjecting an unsuspecting or often sleeping victim to non consensual sex; the satyr in scenes with Hermaphroditus is usually shown to be surprised or repulsed, to humorous effect. In a few works, Hermaphroditus is strong enough to ward off his would be attacker, but in others he shows his willingness to engage in sex, even if the satyr seems no longer inclined:
Artistic representations of Hermaphroditus bring to the fore the ambiguities in sexual differences between women and men as well as the ambiguities in all sexual acts. Hermaphroditus gives an eternally ambiguous answer to a man's curiosity about a woman's sexual experience—and vice versa. (A)rtists always treat Hermaphroditus in terms of the viewer finding out his/her actual sexual identity. Hermaphroditus stands for both the physical and, more important, the psychological impossibility of ever understanding the feelings of the beloved. Hermaphroditus is a highly sophisticated representation, invading the boundaries between the sexes that seem so clear in classical thought and representation. Macrobius describes a masculine form of "Venus" (Aphrodite) who received cult on Cyprus; she had a beard and male genitals, but wore women's clothing. The deity's worshippers cross dressed, men wearing women's clothes, and women men's. The Latin poet Laevius wrote of worshipping "nurturing Venus" whether female or male (sive femina sive mas). The figure was sometimes called Aphroditos. In several surviving examples of Greek and Roman sculpture, she is found in the attitude anasyrmene, from the Greek verb anasyromai, "to pull up one's clothes". The love goddess lifts her garments to reveal her masculine attribute, male genitalia, a gesture that traditionally held apotropaic or magical power. In his chapter on anthropology and human physiology in the encyclopedic Natural History, Pliny notes that "there are even those who are born of both sexes, whom we call hermaphrodites, at one time androgyni" (andr , "man", and gyn , "woman", from the Greek). The Sicilian historian Diodorus (1st century BC) wrote that "there are some who declare that the coming into being of creatures of a kind such as these are marvels (terata), and being born rarely, they announce the future, sometimes for evil and sometimes for good". Isidore of Seville (c. 560–636) described a hermaphrodite fancifully as those who "have the right breast of a man and the left of a woman, and after coitus in turn can both sire and bear children". In traditional Roman religion, a hermaphroditic birth was a kind of prodigium, an occurrence that signalled a disturbance of the pax deorum, Rome's treaty with the gods, as Diodorus indicated. Livy records an incident during the Second Punic War when the discovery of a four year old hermaphrodite prompted an elaborate series of expiations: on the advice of the haruspices, the child was enclosed in a chest, carried out to sea, and allowed to drown. Other rituals followed. A hermaphrodite found in 133 BC was drowned in the local river; executing the hermaphroditic person by drowning seems to have been the prescribed way to repair the perceived violation of the natural order. Pliny observed that while hermaphrodites were once considered portents (prodigia), in his day they had become objects of delight (deliciae); they were among the human curiosities of the sort that the wealthy might acquire at the "monsters' market" at Rome described by Plutarch. Under Roman law, a hermaphrodite had to be classed as either male or female; no third gender existed as a legal category.